Оглавление

Пролог. Голос Венеции

«Я — Венеция. Город масок, зеркал и теней. Город, где вода отражает небо, но скрывает грех. Слушай мой голос, и ты услышишь шелест шелка, звон бокалов, шепот интриг и стоны наслаждения. Ты входишь в меня по воде, как в сон, и не замечаешь, как теряешь себя. Мои каналы — это вены, по которым течёт не кровь, а золото, яд и страсть. Мои мосты соединяют не берега, а судьбы. Мои стены слышали больше признаний, чем исповедальни, и больше угроз, чем залы суда. Мои ночи длинны, как волосы венецианки, и сладки, как её губы. Но любовь у меня — не чувство, а валюта. Я смеюсь в лицо добродетели. Закон — лишь перо в руке сильного. Судьи продаются, как специи на рынке. Я знаю цену всему — и не верю ни во что. Распущенность везде. На улицах и площадях, в домах патрициев, и в борделе, в церкви и во власти. Я плету заговоры, как кружево — тонко, изысканно и подчас смертельно. Я торгую не только шелком, но и душами. Мои церкви сияют, но вера в них лишь декорация. Святые образы — это прикрытие для сделок, мощи — товар, исповедь — инструмент шантажа. Я молюсь, но не верю. Я каюсь, но не собираюсь меняться. И всё же… я прекрасна. Я желанна. Я свободна — в своём падении, в своём безумии, в своей гениальности. Я — Венеция. Город, который грешит красиво.

Я могу рассказать много историй — печальных и весёлых, страшных и потешных. Ты хочешь знать одну из них?! Тогда слушай. Но, помни: в моих рассказах правда — это лишь маска, прикрывающая вымысел. У меня тысяча масок. И только одна — твоё отражение.

Однажды…

Лодка скользила по воде, как перо по шелку. Молодой человек сидел на корме, прижимая к голове шляпу, которую ветер то и дело пытался сорвать. Когда лагуна раскрылась перед ним, он почувствовал, как воздух изменился. Он стал солоноватым, влажным, насыщенным запахами водорослей, рыбы и чего-то пряного, почти сладкого. Вдалеке, сквозь лёгкую дымку, поднимались купола и башни, словно мираж. Город не стоял на земле — он парил над водой, как видение. Чем ближе лодка подходила к городу, тем сильнее билось его сердце. Это был не первый его визит в Венецию, но в этот раз всё было как-то иначе. Дома всё также вырастали прямо из воды, но сегодня ему вдруг показалось, что окна в этих домах смотрят на него, как глаза под масками — холодно и оценивающе. Когда лодка вошла в один из узких каналов, шум лагуны сменился эхом голосов, плеском вёсел, скрипом ставен.

Но первое, что он услышал, это не колокольный звон, а смешок. Женский, с лёгкой хрипотцой. На мостике стояла куртизанка в маске и играла в карты с двумя юнцами.

— Добро пожаловать в Венецию, синьор приезжий! — крикнула она, разглядывая незнакомца в гондоле в одежде из шерстяной, плотной ткани скучной расцветки. — В город, где проигрывают всё, кроме желания снова вернуться сюда.

Он сжал пальцы на перилах гондолы. По лицу «ночной бабочки» было понятно, ей было плевать на его имя и внешность, она знавала много, таких, как он — приезжих, неопытных, тех, что привезли сюда деньги, амбиции и иллюзии.

Вода отражала небо и стены, и он не мог понять, где заканчивается реальность и начинается отражение. Всё казалось театром, но вот вопрос, кто он в нём — зритель или уже актёр?!

— Синьор! — Перебил его мысли лодочник. — Мы прибыли.

Церковь Санта-Мария-делла-Салюте стояла, как застывшая в камне, на краю воды молитва. Внутри было прохладно, пахло воском, ладаном и старым камнем. Свет пробивался сквозь витражи, окрашивая мраморные полы в багряные и золотые пятна. Он вошёл, чтобы укрыться от жары и шума, и чтобы попросить у Бога терпения и удачи. Но вместо тишины и праведных мыслей ему пришло откровение.

ОНА стояла у бокового алтаря, в полутени, с опущенной головой. Чёрный бархат на ней казался почти монашеским, если бы не брошка в форме льва, пристёгнутая у горла. Платье казалось одновременно скромным, без излишних декоров, но струившаяся ткань, повторяя изгибы фигуры, делала его излишне откровенным. Её волосы были тёмными, как чернила, а кожа — светлой, почти прозрачной. Его зацепила не её красота, а статика. Прямая спина, голова чуть склонена, ладони сложены в пальцах. Никакой суеты, никакого взгляда по сторонам. Она была как картина, которую кто-то тайно оживил и оставил жить, но только на какое-то мгновение. Возможно, почувствовав его взгляд, девушка обернулась, её глаза не выдали ни тревоги, ни любопытства. Возможно, лишь лёгкую усталость. В этих глазах таилась какая-то глубина, словно она видела мир иначе, чем все остальные. Видела то, что скрыто от обычных глаз.

Он почувствовал непреодолимое желание подойти и заговорить с ней. Но что-то его останавливало. Какая-то невидимая преграда, словно она была окружена аурой неприкосновенности. Он продолжал смотреть, не отрывая от неё взгляда. И чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось ощущение, что он знает её. Что он видел её раньше. Но где? Наверное, в своих снах.

Девушка снова обернулась, их взгляды на мгновение, не дольше, чем удар сердца, встретились, и она слегка улыбнулась. Улыбка была едва заметной, но этого хватило, чтобы добить его. Она словно приглашала его приблизиться, узнать её. И он, повинуясь этому безмолвному зову, сделал шаг вперёд. Но в этот момент седоватый мужчина в дорогом камзоле и венецианском кружеве подошёл к ней и, взяв под локоть, повёл к выходу из церкви. Она ушла, только лёгкий запах жасмина остался в воздухе, как след после неё.

Он вышел на улицу, ослеплённый солнцем, но внутри него уже сгущалась тень тайны и азарта разгадать её. Он должен был узнать, кто эта девушка. Он поклялся себе: он найдёт её. Завоюет. Любой ценой.

…Однажды вечером он зашёл в лавку старого книготорговца у моста Риальто. Там пахло кожей, пылью и чернилами. Он листал старинные гравюры, когда услышал женский голос — лёгкий, певучий, с венецианским отливом. «Ж» у неё звучало мягче, гласные чуть удлинялись, а слово «синьор» превращалось в почти ласковое «сеньорэ».

— Добрый вечер, синьор Джузеппе, вы достали мне трактат «De gli eroici furori»[1]?

Услышав это название, посетитель с удивлением на лице обернулся, желая поспорить по содержанию книги, но, увидев девушку, он не мог не то чтобы сказать слово, он не мог пошевелиться. Это была она. Без сомнений. Та же осанка, тот же изгиб шеи, тот же взгляд — будто сквозь тебя, вглубь.

— Конечно, синьорина Лукреция. Книга ждёт вас, как я вам и обещал.

Имя показалось ему лёгким, почти воздушным. «Лукреция», — запомнил он его лёгким движением губ. Имя, которое теперь будет звучать в его мыслях, как молитва. Или как приговор…

 «О героических неистовствах». Это философско-поэтический трактат, в котором любовь трактуется как путь к божественному познанию.

Часть1. Три года спустя

1. Убийство на улице Менял

Тёмная ночь окутала город, пропитывая воздух солоноватой, затхлой сыростью каналов. Лишь тусклый свет масляных фонарей дрожал на воде, раскрашивая зыбкие отражения в золотистый оттенок. По узкой улочке, петляющей между старых фасадов, шли двое — мужчина и молодая женщина. Их силуэты сливались с темнотой.

Город дышал праздником, но здесь, в стороне от веселья, тишина заглушала все звуки. Наконец, они вышли к каналу. Где-то вдали прозвучал всплеск — лёгкая рябь пробежала по поверхности воды. И внезапно, из-за поворота, словно вырвавшись из самой тьмы, появились три фигуры в плащах с капюшонами, скрывающими верх масок, а «Баута»[1] полностью закрывала лица, делая людей безликими.

Двое подошли к прохожим, а третий остался стоять возле угла. Быстрое, практически незаметное движение… Сверкнувший клинок… И воздух разрезал короткий вскрик. Мужчина пошатнулся, распахивая плащ, и судорожно схватился за грудь. Кровь, словно алый мак, расцвела на белоснежной рубашке. Женщина, словно статуя, окаменела от ужаса. В ее глазах застыл немой вопрос. Последовал ещё один удар, глубже, точнее. Мужчина рухнул на мокрую мостовую.

— Уходим, — приказал тот, что стоял поодаль. Из-за маски голос его звучал приглушённо, будто идущий из мрака.

Убийцы исчезли так же внезапно, как и появились, словно растворились в ночи. Взгляд женщины был прикован к телу мужа, лежащему на мокрой мостовой. Его кровь медленно растекалась, смешиваясь с грязью и лужами.

— Нет… — её голос был едва слышен, почти шёпот, а потом он разорвал тишину ночи, разлетаясь по узким улочкам. — Нет, нет, нет! — эхом разлетался её голос. Но никто не услышал. Только вода канала, тёмная и равнодушная, уносила в глубину ночи стекающую в неё кровь…

Словно в трансе, женщина опустилась на колени рядом с мужем, её пальцы дрожали, касаясь его волос.

Маска скрывала его лицо, и молодая женщина боялась снять её, чтобы не видеть печать смерти. Она не хотела верить, что это конец. Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с моросью опускающегося тумана.

Тишина улицы была нарушена звуком быстрых шагов. Из тени появился мужчина с факелом в одной руке и с бутылкой вина в другой. Увидев тело на мостовой и женщину, склонившуюся над ним, он бросился к ней, опустившись на колени рядом.

— Что случилось, синьора? — его голос дрожал, словно он не мог поверить в происходящее.

Женщина, всё ещё находясь в шоке, не могла ответить и лишь пристально смотрела на не выражающее ничего лицо в «волто»[2]. Оно выглядело как призрак, и отсутствие выражения делали обладателя зловещим.

Мужчина быстро сорвал маску и, взяв женщину за плечи, пытался утешить.

— Вы должны уйти отсюда, синьора. Это место небезопасно. Я провожу вас.

Женщина сняла маску, и глаза мужчины в удивлении округлились.

— Бьянка?! — сорвался на фальцет его голос, и мужчина перевёл испуганный взгляд с лица женщины на мёртвое тело.

Он быстро стянул маску с лица мужчины, и в его глазах мелькнул… страх. Перед ним было тело его кузена Витторио Кавалли.

— Мы найдём виновных. Я обещаю. — Несмотря на тревожность в голосе, он произнёс это так искренне, что Бьянка не смогла не поверить.

Они шли к дому Кавалли, и кузен Алессандро Даль Пьетро всё время оглядывался, словно опасаясь, что кто-то наблюдает за ними из тени. Но только луна, словно безучастный свидетель, равнодушно взирала на всю эту трагедию с высоты небес.

Узнав о смерти старшего брата, Джованни Кавалли сначала оцепенел, словно его неожиданно окатили ледяной водой с головы до ног. Он знал, что смерть брата, обрушившаяся как стихийная лавина на их семью, погребла под собой спокойствие, а быть может, и финансовую стабильность торгового дома Кавалли. Кто захочет иметь дело с «младенцем»?! Именно так он думал о себе, да и о всей их коммерции и банковском деле, основанном лишь его отцом, когда вокруг «зубастые монстры» с вековыми историями — Гримари, Фоскари, Контарини… Кто захочет иметь дело с домом, где главы умирают, как мухи. Сначала неожиданная смерть отца, теперь убийство Витторио.

«В одиночку нам не выжить», — размышлял Джованни и вспомнил вчерашний, последний разговор с братом, наполненный шутками и планами на будущее.

— Жизнь так коротка, брат, нужно ценить каждый миг! — сказал тогда Витторио. — Ты просто обязан жениться на Лукреции, раз уж она положила на тебя глаз. Пусть она и незаконнорожденная, но признанная, и Контарини дают такое за ней приданое, что на него можно выкупить пол Венецианской республики! Говорю тебе, брат, это же золотая жила, зарытая в женском теле! Не упусти свой шанс, не будь идиотом, который бросает жемчужины свиньям, кода есть возможность обогатится самому.

— Такое впечатление, что я получил предложение от синьора Лоренцо и упираюсь рогом, — усмехнулся, откинувшись на спинку кресла, Джованни. — И потом, я не люблю её, — пожимая плечами, добавил он.

— Мы не просто горожане или крестьяне какие-то, брат, мы не можем позволить себе жить эмоциями. Каждый наш шаг должен быть на благо и на развитие нашего «Дома». Ты думаешь, отец отправил Джулию в монастырь, потому что он самодур?! Нет! Он не хотел тратить деньги на её приданое, которые могли пойти на развитие дела. Лукреция, может, и не Афродита, вышедшая из пены морской, но её глаза…, — Витторио сделал паузу и, вздохнув, добавил, — глубокие и томные, порой в них отражается невинность голубки, а порой — страсть дикой кошки. Голос ее, мягкий и мелодичный, словно пение сирен, способное зачаровать и увлечь в пучину забвения. Ты просто слеп, брат! Ну а её приданое — это целый флот галеонов, груженных золотом!

— Любовь — это не товар, Витторио. Её нельзя купить или продать, как шелк или специи. Она либо есть, либо её нет.

Витторио вскочил с кресла и, со свойственной ему эмоциональностью, выкрикнул.

— Замолчи! Ты, философствующий бездельник! Брак у купцов и банкиров — это дело, а не романтическая прогулка под луной. Неужели ты готов отказаться от финансового влияния и покровительства не только семьи Контарини, но и самого дожа, ради призрачной любви?

…Дверь в кабинет открылась и вошла Бьянка в сопровождении своей лучшей подруги Лукреции Контарини, девушки из одной из самых влиятельных патрицианских родов Венеции. Джованни невольно уставился на вошедших.

Несмотря на трагичность момента, Лукреция, поддерживая Бьянку за талию, шла с такой грацией и достоинством, которая свойственна только тем, кому посчастливилось уже родиться с золотой ложкой во рту. Девушка перевела взгляд на Джованни. Её сапфировые, пытливые глаза изучающе смотрели на молодого мужчину. Бьянка присела на кресло и, словно никого не замечая, уставилась в одну точку пустыми, покрасневшими от слёз глазами.

— Бьянка?! — подходя к невестке, осторожно произнес Джованни, слегка наклонившись. — Я полагаю, похоронную церемонию лучше провести ночью, чтобы избежать излишнего внимания.

Молодая женщина не ответила, лишь тяжело вдохнула.

— Ты же понимаешь, — продолжал Джованни, — Венеция — город слухов, и публичные похороны могут вызвать нежелательные вопросы о смерти Вито.

Бьянка продолжала молчать. Молодой мужчина выпрямился и посмотрел на Лукрецию вопрошающим взглядом, явно приглашая поддержать его.

— Синьор Джованни прав, Бьянка. Ночные процессии избегают дневной суеты, свойственной празднику, с его радостной и фееричной атмосферой, — голос Лукреции звучал ровно, но в нём слышны нотки осторожности.

Джованни поймал себя на мысли, что пристально смотрит на пухленькие, но выразительные губы девушки.

Бьянка вздрогнула и, словно выйдя из забытья, перевела полный надежды взгляд на подругу, и тихим, еле слышным голосом произнесла:

— Поговори с отцом, чтобы на похоронах присутствовали представители других торговых домов, и кто-то из Совета Десяти[3], кто мог бы провести расследование убийства.

— Я не думаю, что Совет Десяти заинтересуется этим, — неуверенно вставил Джованни. — Его функция — контроль над политической безопасностью, он следит за заговорщиками, шпионами и возможными угрозами для республики. Частный случай на карнавале их вряд ли заинтересует.

Взгляд Бьянки снова потух и устремился в пол.

— Я поговорю с отцом и дядей, — уверенным голосом обнадежила её Лукреция. –Витторио Кавалли был хорошим человеком, верным другом и надёжным партнёром. Я уверена, что мне не откажут.

— Я так рад, что у Бьянки такая хорошая подруга, — улыбнувшись, но как-то по-деловому сухо, сказал Джованни и покинул комнату.

— Надо поговорить с отцом, чтобы он подыскал тебе нового мужа, — подходя к столу с напитками и наливая вина себе и подругу, сказала Лукреция.

— Несильно уместный момент накануне похоронной церемонии обсуждать это, — с тоской в голосе произнесла Бьянка, но в её глазах вспыхнул еле уловимый огонёк надежды.

— La vita continua[4], — произнесла мягко Лукреция, передавая бокал подруге.

2. Таинственное кольцо

На рассвете следующего дня Бьянка и Лукреция осторожно ступали по влажной мостовой, где ещё вчера произошла трагедия. В воздухе всё так же висел запах сырости и затхлой воды, но яркие гондолы, скользящие по каналу, не казались призраками ночных событий, а скорее они были предвестниками очередного шумного дня регаты.

Бьянка остановилась у того самого угла, где стоял наблюдатель-тень в бауте, не вмешивающийся, но следивший за убийством.

— Здесь он стоял, — шёпотом сказала она, касаясь стены, будто пытаясь ощутить остатки присутствия. И, утерев скатившуюся слезу, она подошла к месту, где был коварно убит её супруг.

Взгляд Лукреции уловил нечто поблескивающее между камнями мостовой в том месте, где только что стояла Бьянка. Она наклонилась и подняла кольцо. Подойдя к Бьянке Лукреция протянула ей находку. Вдова осторожно взяла кольцо пальцами и начала медленно крутить золотой предмет, рассматривая со всех сторон царапины, потёртости и мелкие пятна, которые Бьянка приняла за кровь.

— Это… — её голос сорвался, когда до неё дошло, кому могло принадлежать кольцо.

— Если это действительно кольцо убийцы, — ответила Лукреция, — могу предположить, он уже обнаружил его пропажу и начнёт охоту за уликой. Но, смотри, оно достаточно маленькое, чтобы быть мужским. Возможно, он носил его на цепочке, которая оборвалась. Или же…, — Лукреция таинственно замолчала, а потом добавила, — это была женщина…

Бьянка сжала находку в ладони, и у неё появилось двоякое чувство. С одной стороны, это была улика и, возможно, ключ к разгадке убийства Витторио Кавалли. А с другой, если Лукреция права и в деле замешана женщина, то откроется неверность её мужа, и правда станет горькой и очевидной, от которой не укрыться.

— В любом случае, — долетели до неё слова Лукреции, — лучше пока спрятать подальше это кольцо и наблюдать, что будет происходить дальше. Витторио не вернуть, а бед эта вещица может принести немало.

Бьянка утвердительно кивнула.

…На следующий день, не найдя отца ни в Ca’ d’Oro, ни в Palazzo Contarini del Bovolo[5], Лукреция отправилась во Дворец дожей в надежде найти его там. Она была уверена, что связи достопочтенного синьора Лоренцо Контарини помогут разобраться в смерти Витторио. Она поинтересовалась, где может найти отца, и её направили в Зал Коллегии. Проходя по коридору, её взгляд остановился на чуть приоткрытой двери в один из кабинетов, и она машинально замедлила шаг, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. До ее ушей донёсся немного приглушенный голос.

— Пока всё без шума, синьор. Осталось лишь убедиться, что его жена не начнёт задавать вопросы.

Лукреция остановилась, едва сдерживая дыхание. Она знала, что должна уйти — немедленно, осторожно, незаметно. Но желание услышать что-то еще важное делало её безрассудной и смелой.

— А если начнут расследование? — голос звучал глухо, как из бочки.

— Тогда ты знаешь, что делать.

Внутри зала послышалось движение, и Лукреция тут же отскочила от двери и спряталась за колонну. Но никто не вышел, лишь захлопнул дверь, зато до ушей девушки донёсся откуда-то издалека отточенный ритм приближающихся шагов. Она вжалась в колонну, стараясь не дышать. Её нервы были натянуты, как тугая струна. Сначала звук шагов был глухим, но размеренным, затем, приближаясь, становился чётче и чётче. Подойдя к массивной колонне, за которой стояла Лукреция, человек остановился. Он стоял так близко от неё, что ей казалось, она слышит его дыхание. И вдруг её ушей коснулся приглушённый низкий тембр, который произнёс лишь одно слово: «Я должен!»

Лукреция замерла. Это был не просто голос — голос, который она знала слишком хорошо. Человек сделал пару шагов к двери и постучал. Но еще до того, как выглянуть из своего укрытия, она уже знала, кто стоит в коридоре. Джованни Кавалли…

…Алессандро Даль Пьетро шагал по узким улочкам Венеции, пропитанным влажным каменным ароматом. Он шёл на встречу с синьором Лоренцо Контарини, даже не предполагая, что понадобилось старому венецианскому лису от него. Но он знал, что банкир не делает пустых жестов. Если ему что-то понадобилось, значит, партия уже началась, даже если сам Алессандро ещё не видел шахматной доски в помине.

Когда он вошёл, Лоренцо сидел в массивном кресле, лениво вращая бокал с тяжёлым рубиновым напитком. Он встал, наполнил другой бокал вином и передал его Алессандро.

— Венеция живёт интригами, синьор Даль Пьетро. Они здесь плетутся, словно нити в муранском стекле — тонкие, искусные и порой смертельно опасные. Как вода проникает в камень, так и чужие замыслы разъедают то, что кажется незыблемым.

Алессандро спокойно, но внимательно следил за выражением лица Лоренцо, а потом откровенно задал вопрос:

— И вы хотите знать, синьор Контарини, кто размывает фундамент одного из торговых домов Венеции?

Лоренцо внимательно рассматривал Алессандро, мысленно подбирая правильный ответ.

— Я не ошибся в выборе вас. Вы правы. И еще я хочу удержать всё в нужном русле.

— Но любой шторм начинается с едва заметной ряби на воде, синьор, — с лёгкой улыбкой на губах сказал Алессандро.

Лоренцо заговорщически заговорил.

— Кто-то, кого мы не знаем, начал свою игру. Пока только против Дома Кавалли, вашего кузена. В городе шепчутся, что кто-то тянет нити из тени, это не венецианец. Я грешным делом подумал, что это дело рук генуэзцев, но мои люди сказали, что дела Кавалли не пересекались с ними. — Лоренцо придвинулся ближе к Алессандро, понизив голос до шепота. — Если Дом Кантарини падет, кто окажется следующим?!

— Что вам известно об этом «кто-то», синьор Лоренцо? — спросил Алессандро. — Есть ли у вас какие-то подозрения?

Лоренцо покачал головой.

— К сожалению, нет. Только слухи и домыслы. В любом случае, синьор Даль Пьетро, нам нужно действовать быстро, — сказал Лоренцо. — Если мы хотим остановить этот шторм, мы должны найти того, кто его вызвал.

Алессандро кивнул.

— Проблема в том, что я не могу долго оставаться в доме кузена. Вы же понимаете, синьор Лоренцо, моя мать из Генуи, она родная тётка Джованни, и покойный дядя Карло всегда нас недолюбливал.

— Но ваша фамилия не да Виго, и в Генуе вы не жили ни дня.

— И тем не менее, мне нужен идеальный повод для того, чтобы остаться и в Венеции, и в доме Кавалли на какое-то время. В противном случае мне придётся вернуться в Падую после похорон.

— Об этом можете не беспокоиться, Алессандро, — по-дружески положив руку на плечо молодого мужчины и назвав его по имени, сказал Контарини и сделал загадочное лицо.

3. Ночь похорон

В ночь похорон воздух над каналами был густым и неподвижным, казалось, всё вокруг затаило дыхание. Покрытая чёрным бархатом гондола с телом покойного Витторио медленно двигалась сквозь воду. За ней следовали лодки с родственниками, друзьями и видными купцами и банкирами Венеции. Вдоль мостов и улиц стояли какие-то случайные прохожие, их лица скрывали маски, но в глазах отражался страх и непонимание, почему процессия проходит в столь поздний час.

Когда гондола приближалась к церкви Сан-Заккария, колокола пробили тишину, но звук был каким-то странным — слишком глухим, словно колокольный звон тонул в сжатом, зловонном воздухе. Вода под гондолой, обычно игривая и переливающаяся в лунном свете, казалась сегодня свинцово-серой и недвижимой. Похоронная процессия причалила у церкви Сан-Заккария. Величественная и светлая, сейчас она казалась угрюмой и неприветливой.

«Неужели нельзя было выбрать церковь Сан-Марко, а не эту Заккарию, напоминающую престарелую графиню, закутанную в траурное кружево», — услышала у себя за спиной приятный баритон Лукреция и усмехнулась сравнению. Она повернула голову, за ней следовал высоковатый мужчина в шляпе с траурными лентами. Но лицо его было скрыто под чёрной маской, фигура — под чёрной накидкой, и в знак скорби на руках были чёрные перчатки из тонкой кожи.

Тяжёлые двери церкви медленно открылись, и внутрь вошла процессия, сопровождаемая гулкими шагами скорбящих. В воздухе витал запах ладана, густой и терпкий, смешиваясь с сыростью камня. Представители купеческих и банкирских домов расселись вдоль прохода. На многих были траурные маски, скрывающие истинные эмоции, у других — действительно скорбные лица. Звуки органа раскатились по каменным сводам, подобно волнам, навсегда унесшим душу покойного

Лукреция разглядывала присутствующих. В зале церкви силуэт Джованни Кавалли выделялся среди скорбящих. Он сидел неподвижно, как статуя, его взгляд был непроницаемым. Он не позволял эмоциям выйти наружу. Но от Лукреции не ускользнуло лёгкое движение его пальцев, выдающее напряжение, которое он старался скрыть. Она перевела взгляд на сидевших за Джованни родственников. Среди них была его сестра сора[6] Джулия и рядом с ней тот самый статный синьор, сравнивший церковь с престарелой графиней, но сейчас он был без маски, и девушка могла разглядеть его. Весь его вид был таким, словно он наблюдает за церемонией, но не участвует в ней. В его взгляде проскальзывало что-то хищное, настороженное, как у волка, оценивающего окрестности. Его черты были резкими, словно барельеф римского императора, вырезанный из камня — высокий лоб, тонкий нос, лёгкая тень на скулах, бесстрастное выражение глаз и хорошо очерченные губы. Волосы аккуратно зачёсаны назад, но в их чёрных вьющихся прядях была какая-то лёгкая небрежность. Он был похож на Джованни той схожестью, которая свойственна людям одного рода. Но родственник Кавалли выглядел более уверенно, более закалённым, словно прошедшим через горнило жизни, в то время как в Джованни чувствовалась некая юношеская мягкость.

Лукреция не знала этого сеньора, и несмотря на то, что после свадьбы Бьянки и Витторио она постоянно в течение последних двух лет была в Palazzo dei Cavalli[7], этого синьора она никогда не видела. Он показался ей странным — не смотрел на гроб с покойным, не склонял голову в молитве. Его взгляд искал кого-то среди толпы, и когда он глазами встретился с Лукрецией, его губы сложились в мягкую улыбку. Она пыталась отвести взор от него, но непроизвольно, снова и снова её глаза вырывали лицо незнакомца среди других лиц. Его взгляд, словно невидимые нити, тянул ее к себе, заставляя сердце биться чаще. Ей стало «тесно» в церкви и захотелось сбежать от этого пристального, изучающего и раздевающего её взгляда.

Церемония подходила к концу. Священник закончил свою речь, и гроб с телом понесли к месту захоронения внутри церкви. Это была небольшая усыпальница семьи Кавалли, приобретённая основателем торгового дома после смерти его жены лет пять тому назад. Лукреция и Бьянка шли за гробом, украшенным траурным бархатом и серебряными пластинами, и Лукреция спиной чувствовала, что незнакомец следует за ними. Процессия остановилась у места, предназначенного стать последним пристанищем Витторио Кавалли, и девушки услышали тихий, приглушенный голос рядом с их ушами.

— Время уносит всех, но одни уходят сами, а других заставляют.

Лукреция обернулась так поспешно, что её лицо практически уткнулось в красивое лицо мужчины. Испытывая страх и любопытство одновременно, она невольно спросила:

— Что вы имеете в виду? Кто вы?

Мужчина чуть склонил голову и, не сводя снисходительного, немного лукавого взгляда, ответил:

— Я — всего лишь свидетель того, что Вито не умер естественной смертью. Но у меня вопрос — нужно ли искать правду? Ведь тот, кто это сделал, явно ни перед чем не остановится, чтобы сохранить тайну его смерти.

Эти слова поразили Бьянку, словно удар хлыста. Она хотела что-то сказать, но в этот момент к ним подошёл брат умершего.

— Синьорина Лукреция! — тихо позвал он девушку. — Нам надо поговорить.

Прежде чем Лукреция успела что-либо ответить, Джованни схватил ее за руку и потащил за собой. За спиной раздался смешок.

— Кузен, вас ждать на гондоле или всё же оставить одну лодку в ваше распоряжение? — услышали они за спиной сочный баритон.

— Алессандро! — прикрикнула Бьянка. — Здесь не место для твоих скабрезных шуток.

Лукреция почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она попыталась высвободить руку, но хватка Джованни была на удивление сильной.

Он завёл её за исповедальню, расположенную в тихом, уединённом углу церкви. Джованни отпустил ее руку, в его глазах читалась какая-то странная решимость.

— Я знаю, что момент неподходящий, синьорина Лукреция.., но я должен сказать вам…, — он, сделав паузу, посмотрел ей в глаза. — Сказать слова благодарности. Когда трагедия разбила наш дом, вы были рядом. Не с пустыми утешениями, а с настоящими действиями. Благодаря вашей просьбе достопочтенный синьор Контарини следил за состоянием наших дел, и вчера он, выступая гарантом, заключил запланированную еще Витторио сделку. Если бы не ваш отец, мы бы потеряли кругленькую сумму на неустойке.

— О чём речь, синьор Джованни, — с мягкостью в голосе произнесла Лукреция, беря мужчину за руку. — Мы же друзья.

До нее стало медленно доходить, почему Джованни был в Совете.

— Джованни, зови меня просто Джованни. И давай перейдём на «ты».

— Конечно, синьор Джованни… Ой! Конечно, Джованни, — улыбнувшись, поправила она себя.

— Я не знаю, как жить сейчас. Я никогда не думал, что стану главой «Дома». К этой роли всегда готовили Вито. Купцы и банкиры называли меня «Малыш Джованнино», кто из них будет теперь вести дела со мной?!

И вдруг нервы, сжатые за всё это время, выстрелили пружиной, выпуская всю накопленную горечь утраты и напряжение, и из его глаз покатились слёзы.

Лукреция обняла мужчину и прижала к себе.

— Ты должен быть сильным, Джованни, — говорила она, гладя жесткие, тёмные волосы.

Она понимала, что не столько сама смерть брата давит ему на плечи непосильным грузом. Он, привыкший к роли младшего брата, вдруг оказался в эпицентре событий, к которым не был готов.

— Я не Вито, — прошептал он, вытирая слезы тыльной стороной ладони и преданно заглядывая в глаза Лукреции, словно ожидая какой-то похвалы или подсказки. — Смогу ли я продолжить дело отца, в которое он вложил все свои силы и всю свою душу? Смогу ли я защитить наш «Дом» от неминуемых угроз, которые теперь обрушатся на нас со всех сторон?

— Витторио был лишь лицом «Дома Кавалли», — голос Лукреции был успокаивающим, даже немного убаюкивающим. — Но финансовые стратегии и пути развития торговли всегда оставались за подготовленными людьми твоего отца, за теми, кому он доверял. Ты быстро всё схватишь, Джованни, и у тебя всё получится, у тебя есть все шансы не просто удержаться на плаву, а пережить эту торгово-финансовую бурю, накрывающую сейчас всю Италию.

Джованни поднял голову и выпрямил спину, уверенно глядя на Лукрецию. В её глазах он увидел не «Малыша Джованнино», а нового главу «Торгового дома», человека, готового принять вызов судьбы. Страх не исчез, но теперь он смешался с решимостью. Кавалли поцеловал в щёку Лукрецию и, взяв её за руку, повёл к выходу из церкви.

Он долгое время видел в Лукреции Контарини лишь подругу Бьянки, девушку с острым умом и безупречным воспитанием, но не ту, кто могла бы тронуть его сердце. Он уважал её, восхищался её хитроумием и никогда не думал о ней как о возможной возлюбленной, но сегодня он впервые увидел в Лукреции не только разум, но и сердце. Он заметил в ней то, чего никогда прежде не замечал. Он увидел в ней… женщину.

После похорон атмосфера в доме Кавалли оставалась напряжённой — не столько из-за траура и скорби, сколько из-за натянутых отношений между домочадцами. Кузен Алессандро всё чаще стал появляться рядом с Бьянкой. Сначала его внимание казалось искренне-родственным — он утешал её, поддерживал теплым словом и участием, его голос звучал бальзамом на одинокую душу вдовы. Но постепенно его жесты стали более откровенные, а взгляды — наполнены скрытым смыслом. Он приносил ей цветы, предлагал сопровождать её на прогулках вдоль каналов и к заутреней в церковь. И когда брат покойного мужа намекнул вдове на двоякость этой ситуации, Бьянка расплакалась и обозвала его «бездушным сухарём-женоненавистником». Джованни решил на эту тему больше не говорить.

Он не общался с Лукрецией со дня похорон, делая вид очень занятого человека, у которого нет времени даже «перекинуться несколькими словечками», как он оправдывался перед ней при мимолётных и случайных встречах. Да и Лукреция избегала его. Каждый из них понимал, что в их отношениях что-то изменилось, и в этом молчании витала некая недосказанность, скорее даже, невысказанность. Но его величество случай всегда помогает в состоянии нерешительности. Он всегда нас ставит в такие ситуации, когда сделать выбор просто необходимо. И судьба, словно искусный кукловод, выжидала, чтобы столкнуть Лукрецию и Джованни в самый неподходящий момент…

4. День откровений

Лоренцо Контарини стоял у окна своего роскошного кабинета, наблюдая за каналами Венеции. Ему было за пятьдесят, он был невысокого роста и немного полноват. Густые брови придавали лицу серьёзное выражение. Он часто смотрел на людей немного исподлобья, избегая прямого взгляда, и когда он поднимал голову, один глаз всегда был прищурен, что делало его хитрым и расчётливым прохвостом.

Лоренцо поправил свой богатый воротник из венецианского кружева и вышел к ожидающему его Джованни Кавалли.

— Джованни! Хорошо, что ты принял моё предложение. Я хотел бы обсудить с тобой важное дело.

— Конечно, синьор Лоренцо. О чём идёт речь?

— Как ты знаешь, мой торговый дом имеют долгую историю. За это время у нас были взлёты и падения. Но знаешь, что помогало выстоять? — прищуренные глаза смотрели на молодого человека.

Джованни не знал, какого ответа ждёт от него Контарини, поэтому неуверенным голосом предположил, что это надежда и уверенность в своих силах.

— И это тоже, — небрежно махнул рукой пожилой банкир. — Но главное — это семья! — поднимая указательный палец, важно сказал он. — Кровные узы, проверенные временем. И я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Сначала смерть твоего отца, теперь — брат. Я могу предположить, твои генуэзские родственники уже потирают руки и мысленно делят между собой ваши корабли, грузы и банк.

Джованни не совсем понимал, куда клонит Контарини. Он уже хотел открыть рот, чтобы сказать что-то в защиту кузенов, но Лоренцо жестом остановил его и продолжил говорить сам — медленно, не торопясь, четко произнося каждое слово.

— То, что я скажу сейчас, тебе не понравится. Где-то уже в течение нескольких месяцев на Средиземноморье распространяются слухи о финансовой нестабильности Дома Кавалли.

Джованни похолодел. Слухи о проблемах с финансами — это как зараза, распространяющаяся быстрее чумы. Если в них поверят, то кредиторы начнут требовать возврата долгов, вкладчики — назад свои деньги, партнеры отвернутся, а новые сделки станут невозможными.

— Смерти в вашей семье неслучайны, мальчик мой, — подходя к молодому человеку и положив ему руку на плечо, говорил синьор Лоренцо. — Кто-то давно готовит крах вашего Дома.

— Кто распространяет эти слухи? — спросил Джованни, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело от ярости и страха.

Лоренцо вздохнул.

— Это сложно сказать наверняка. Но источники указывают на генуэзских купцов, твоих родственников. Они всегда завидовали вашему успеху, и, возможно, именно сейчас, воспользовавшись твоим горем, они нанесут смертельный удар по твоему делу.

— Но зачем? — не понимающе пожал плечами молодой человек. — Мы всегда поддерживали хорошие отношения с ними.

— Negozio[8] не знает крови, а лишь вес прибыли, — жестко ответил Контарини. — Утрата двух патронов Дома Кавалли — трещина в фасаде, которую не упустит ни один купец с острым взглядом. Именно сейчас они видят возможность завладеть вашими долями в торговых маршрутах, вашими складами, вашими кораблями. А слухи — это лишь один из инструментов в арсенале любого торговца и банкира.

Мысли путались в голове Джованни. Он даже не совсем понял, о чём дальше сказал Лоренце.

— Я вижу лишь один выход. Наши семьи могут создать союз, который укрепит обе наши династии. Ты улавливаешь мою мысль, Джованни?

Брови молодого человека были слегка нахмурены, но не от злости, а скорее от того, что он не понимал, о чём говорил Лоренцо.

— Я предлагаю тебе жениться на моей дочери Лукреции. Это скрепит наш союз и сотрудничество, ну и укрепит твои позиции на рынке, — произнёс Лоренцо торжественным голосом.

Джованни опешил. Женитьба? Сейчас? Когда Дом Кавалли практически обезглавлен и на него надвигается буря? Он не мог понять, серьезно ли Лоренцо это говорит. Словно прочтя тайные мысли в голове своего гостя, синьор Лоренцо улыбнулся дружеской, располагающей к доверию улыбкой и сказал:

— Я знаю, что ты нравишься Лукреции, и я просто хочу, чтобы она была счастлива. Но так как я еще и деловой человек, Джованни, не буду отрицать, что я не думаю о преимуществах брака моей дочери. Наше родство создаст мощный союз против других торговых домов.

— Это неожиданное предложение, синьор Контарини, — немного заикаясь, ответил Джованни. — И я очень ценю его, но сейчас не самое подходящее время обсуждать подобные вещи. Моя семья в трауре. И…

Он не успел договорить, как Лоренцо беспардонно перебил его.

— Боюсь, ты не совсем понимаешь ситуацию, малыш Джованнино. На днях рыцари Мальты атаковали османский конвой, который направлялся из Константинополя в Александрию. Во время нападения большинство важных паломников были убиты, сотни были захвачены и проданы в рабство. Теперь ты понимаешь, что у тебя нет времени ни на траур, ни на обдумывание. Надо что-то предпринимать.

— Ну а нам-то что с этого? — усмехнулся Джованни. — Это дела рыцарей с османами.

Глаза Лоренцо чуть не выкатились из орбит, даже его вечно прикрытый глаз распахнулся в удивлении.

— Османский султан и его советники увидят в этом инциденте повод для начала военных действий против нас, против Венеции, которая контролирует Крит, — озлобленно выкрикнул сеньор Контарини. — А если мы потеряем Крит, — он безнадёжно покачал головой, — это ослабит позиции Венеции в Средиземном море, которые и так не ахти какие после потери Кипра. А теперь, дорогой мой Джованни, представь реакцию на всё это генуэзцев и, собрав всё воедино, подумай, что будет с твоим торговым домом?

Кавалли задумался.

«А если Лоренцо прав, и за убийством Вито стоят генуэзские кузены? Может, Алессандро крутится возле Бьянки с целью выведать что-то о наших делах? Генуэзцы… Отец всегда недолюбливал их семейку, считая врагами, чьи интересы не раз сталкивались с его собственными. Он считал их змеями, плетущими интриги и готовыми нанести смертельный удар. Он даже никогда не называл их по фамилии, а всегда лишь презрительно „Генуэзцы“. А если Лоренцо прав?» — снова этот вопрос молнией осветил его разум, и он, пристально глядя в лицо с полузакрытым прищуренным глазом, согласился, лишь спросив, что он хочет взамен.

— Взамен я лишь прошу сделать мою дочь счастливой. И плюс сотрудничество в нескольких моих торговых проектах. Я хочу, чтобы наши дома работали вместе, делились ресурсами и информацией. Это позволит нам контролировать рынок и увеличить наши прибыли.

…Джованни вернулся домой и тут же позвал торгового советника и своего друга Энцо Д'Амато. Энцо был молодым мужчиной, которому едва исполнилось тридцать. По своим физическим данным, он хорошо вписывался в Дом Кавалли, словно был родственником семьи — высокий рост, стройная фигура, темные волосы, забранные в низкий хвост, и глубокие карие глаза, излучающие уверенность. Его лицо с хитрым взглядом и всегда сдвинутыми бровями выражало серьёзность и сосредоточенность. Но это было ровно до того момента, пока на глаза ему не попадалась милая женская мордашка.

— Джованни, что случилось? — спросил Энцо, входя в комнату. — У тебя вид, будто ты увидел саму смерть, пляшущую гальярду[9] на костях.

Джованни молчал, его глаза, обычно живые и искрящиеся, сейчас были тусклыми, как старые, потёртые монеты.

— Говори же, черт возьми! — рявкнул Энцо, теряя терпение.

Джованни начал рассказывать о предложении Лоренцо Контарини. Энцо, откинувшись на спинку кресла, внимательно слушал. Его глаза слегка прищурились, и он явно обдумывал услышанное. Пальцы барабанили по подлокотнику, отбивая уверенный марш размышления.

— С одной стороны, ничего в этом предложении удивительного нет, — выслушав друга, наконец, сказал Энцо. — Папаша лишь решил сделать приятное избалованной дочери. А с другой, этот старый лис Лоренцо никогда не делает ничего просто так, и это предложение брака с Лукрецией может быть хитрым ходом в его финансовой игре. Вся его жизнь — это шахматная партия, где пешки — судьбы людей, а выигрыш — золото и власть.

— Если бы это был не Контарини, я бы подумал, что это предложение о женитьбе — элегантный мост, перекинутый через пропасть долгов. И чтобы избежать банкротства, человек хочет породниться, присосавшись к жирной артерии.

— Это правда, — согласился Энцо. — Положение его дома слишком завидное для всех, чтобы думать о его банкротстве. А вот твоё положение шаткое, это правда. И Лоренцо знает больше, чем говорит. Возможно, кто-то хочет купить твой дом с потрохами, — предположил советник. — Именно поэтому Контарини решил сделать шаг первым.

— И Лукреция — это приманка, усыпанная сахарной пудрой? — с усмешкой спросил Джованни.

— В конце концов, — заключил Энцо, — ты ничего не теряешь, друг Джованни. Я вижу только плюсы от этого брака — красавица жена, о которой мечтает пол Италии, внушительное приданое и покровительство одной из богатейших семей Венеции. Но мы должны быть готовы к любым фокусам синьора Лоренцо. Но за это ты не волнуйся. Это мое дело! — с уверенностью в голосе произнёс Д'Амато.

Джованни встал и подошел к окну. Венеция расстилалась перед ним, словно бархатное полотно, усыпанное бриллиантами огней…

На следующий день огромная, украшенная цветами острогрудая гондола, скользя по водам канала и мерно покачиваясь при каждом толчке падавшего на длинное весло гондольера, причалила у дома Кавалли. Лукреция спрыгнула на пристань и подошла к входу. Не успела она постучать, как дверь открылась, и она столкнулась на пороге с выходящим из дома кузеном Алессандро.

— Синьорина Лукреция! Какая неожиданная встреча! — восторженно воскликнул мужчина, его темные глаза вспыхнули, словно угольки, раздутые внезапным ветром. Он поклонился, и это движение было немного небрежно, но наполнено одновременно изящества. — Какими судьбами? Прибыли навестить подругу?

Лукреция окинула его острым, оценивающим взглядом.

— Полагаю, теперь надо говорить, что я прибыла повидаться с вами, синьор Алессандро, а не с Бьянкой. Ведь вы заполнили собой всё её время, — ехидно ответила ему Лукреция.

— Я просто пытаюсь быть любезным и полезным, — чуть заметная усмешка тронула его губы. — Я был очень дружен с покойным Витторио, и судьба его вдовы мне не безразлична.

— Так не безразлична, что вы готовы утешить вдовушку всеми известными каждому мужчине способами, — подколола его Лукреция.

Ни одна мышца не дрогнула на лице генуэзца, он лишь парировал неприятно режущим голосом, но его взгляд при этом был очень цепким и ироничным:

— Боюсь, сегодня Бьянка нездорова. Она у себя в спальне и просила её не беспокоить. Говорит, мигрень мучает. Так что, дорогая синьорина…, — он не успел закончить фразу, как Лукреция его перебила.

— В таком случае, я приехала вовремя, пока вас в ее спальне нет.

Она решительно шагнула вперед, но Алессандро, поставив руку на дверной косяк, перегородил ей дорогу.

— Отвезите меня лучше в район Кастелло, — он пожирал Лукрецию глазами, останавливая взгляд на её губах, бугорках груди и снова возвращаясь к алым губам.

— Никак вы собрались в Сан-Заккарию[10], — расхохоталась Лукреция.

— А что вас так рассмешило? — не понял Алессандро. — Меня всегда тянет к святым местам, есть в чем покаяться.

— Разумеется, — сквозь смех ответила девушка. — Монастырь-то женский. Согрешил и тут же, не отходя, покаялся.

Алессандро приподнял бровь, словно задетый за живое.

— Вы недооцениваете глубину моей души, Лукреция, — промурлыкал он. — Она бездонный колодец грехов, и одного монастыря не хватит, чтобы искупить мои прегрешения. Мне нужен целый Ватикан! — Его глаза цвета темного ореха вспыхнули дерзким огнем, словно он обещал собеседнице бурю страстей.

— Ох, синьор Алессандро, вы мастер плести кружева из слов. Но я-то вижу вас насквозь, как венецианское стекло. Вы скорее отправитесь на поиски новых соблазнов, чем каяться в старых. — И тут она вдруг провела пальчиком по краю его подбородка, вызывая дрожь во всем его теле. — Вам нужен не исповедник, а соучастница.

Алессандро Даль Пьетро смотрел на Лукрецию откровенно-удивлённым и одновременно похотливым взглядом.

— Да вы меня соблазняете, очаровательное создание?!

— Добро пожаловать в настоящую Венецию, а не республику скучного и бездушного Дома Кавалли! — лишь хитро улыбаясь, ответила ему девушка и, нырнув под его руку, проскочила внутрь дома.

Влетев на второй этаж, она, постучав, вошла в комнату подруги. Бьянка полусидела на кровати и пристально рассматривала найденное на месте убийства Витторио кольцо.

— Тебе надо его подальше спрятать, — присаживаясь на кровать, посоветовала Лукреция.

— Что ты о нём думаешь? — протягивая подруге драгоценность, спросила Бьянка, которая, вздохнув, стала его разглядывать со всех сторон.

Оно было немного потёртым, с изящной гравировкой и небольшим рубином в центре. Лукреция надела кольцо на палец и машинально, даже не задумываясь, покрутила камень, и он… откинулся в сторону, открывая небольшое отверстие, из которого торчала крохотная игла. Глаза девушки в удивлении распахнулись, а Бьянка ошеломлённо вскрикнула и протянула пальчик, чтобы дотронуться до острия. Лукреция быстро одёрнула руку.

— С ума сошла?! — прикрикнула она на подругу. — Игла может быть отравлена.

— Кольцо-убийца, — прошептала Бьянка.

— Почему сразу убийца?! Может, его носили для самообороны.

— А в отверстие можно всыпать яд, — заговорщически добавила Бьянка и скорчила соответствующую рожицу, — и при необходимости добавить его к вину.

Лукреция хмыкнула, снимая кольцо с пальца и внимательно осматривая его.

— Интересно, что означает этот узор?

— Может, его показать Марко Витали или лучше Антонио Бенедетти, он не просто ювелир, он увлекается историей и легендами, связанными с драгоценностями.

— Ага! И он тут же после нашего ухода положит соответствующее послание в «Пасть льва»[11]. Нет уж, дорогая моя Бьянка, спрячь эту вещицу, хотя бы на время. Ты лучше скажи мне, что у тебя с этим красавцем-павианом Алессандро? — Лукреция смотрела на подругу хитрющими глазами.

Бьянка зарделась, как маков цвет.

— Алессандро? Да ничего особенного! Мы просто… друзья. — Она неловко теребила кружевной воротник своего платья, избегая взгляда подруги.

Лукреция приподняла бровь, скептически оценивая немного покрасневшее лицо подруги.

— Только друзья? Тогда почему у тебя такой вид, будто ты только что украла у дожа его любимую инжирную тарталетку? — Она откинулась на подушки, скрестив руки на груди. — Бьянка, не валяй дурака. Я вижу, как ты на него смотришь. С таким же обожанием смотрела моя тетушка на молодого конюха, пока отец не отправил её в монастырь.

Бьянка вздохнула, сдаваясь.

— Хорошо, хорошо, ты права. Он мне нравится. Ну…, не как мужчина, хотя не скрою, он действительно красавчик. Мне с ним весело и хорошо. И когда я с ним, я не вспоминаю Вито.

Лукреция насупила брови.

— А это разве хорошо, если считать, что только месяц прошёл со смерти твоего мужа.

— Дело не в этом, — оправдывалась Бьянка, вставая с кровати.

Она положила кольцо в шкатулку и начала нервно мерить комнату шагами, ходя взад-вперёд. Лукреция молча наблюдала, как на лице подруги отражается борьба, происходящая у нее внутри. Борьба между разумом и чувствами.

— Мне просто… комфортно, — снова заговорила Бьянка. — Знаешь, как бывает с родственной душой, с человеком, который тебя понимает с полуслова?! Мы можем часами болтать ни о чем, смеяться над какой-то ерундой, и я чувствую, как отпускает все напряжение, накопившееся за день. С Вито такого не было. С ним всегда нужно было соответствовать, держать лицо, быть идеальной. А с Алессандро… с ним можно быть собой.

Бьянка остановилась напротив подруги и спросила, понимает ли она её. Но вместо ответа Лукреция задала провокационный вопрос.

— Скажи, подруга, честно, ты любила Витторио?

Бьянка опустила глаза.

— Когда я его встретила, я думала, что люблю его. Но я любила саму любовь, я любила ту жизнь, которую я получила рядом с ним. Что мне светило в доме отца?! Уйти в монастырь следом за сестрой, потому что семья не намерена была давать приданое. Ты знаешь лучше меня, Лукреция, аристократические браки у нас заключаются из политических и экономических интересов. Отец никогда не позволил бы мне выйти за кого-то ниже по статусу, чем была наша семья. А патрициев на всех не хватает! — тоскливо усмехнулась Бьянка.

В комнате повисла тишина, девушки размышляли каждая о своём. Наконец, Бьянка тихо произнесла:

— Я устала от масок, от игры в счастливую, любящую жену. Мне хочется простоты, искренности, настоящих эмоций. И Алессандро мне это дает.

— Почему ты никогда не рассказывала, что ты несчастна с Витторио? — Лукреция, не скрывая непонимания, буравила Бьянку пронизывающим взглядом.

— Потому что, когда после нашей свадьбы ты стала появляться у нас в доме, Витторио начал постоянно сравнивать меня и …, — зло выкрикнула вдова и, не закончив свою мысль, залилась слезами.

Лукреция отшатнулась, словно получив пощечину. В ее глазах отразилось потрясение, смешанное с ужасом. Она всегда считала, что Бьянка питает к ней исключительно дружеские чувства, да, возможно, с примесью легкой зависти из-за ее рождения и принадлежности к богатейшей и уважаемой семьи республики. Но услышать подобное…

— Что… что ты имеешь в виду? — прошептала Лукреция, не в силах поверить в услышанное.

Бьянка подняла заплаканное лицо, в её глазах не было ненависти, но висело отчаяние.

— Ты хоть раз замечала, как он смотрел на тебя? С каким вожделением и обожанием! Он никогда не смотрел так на меня. Никогда!

— Но… Витторио всегда хорошо относился ко мне, не больше. Он был любезен, галантен…, — Лукреция попыталась оправдаться, хотя и сама понимала, насколько жалко звучат ее слова.

— Любезен? Галантен? Да он мечтал о тебе! Он жил тобой, Лукреция! А я… я была лишь удобной ширмой, чтобы чаще видеть тебя. Мне даже казалось, что он женился на мне именно поэтому, потому что прекрасно понимал, что Лоренцо, твой отец, никогда не отдаст тебя за него. А когда я ему сказала, что ты заигрываешь с Джованни… Боже! Я думала, ревность сожрёт его!

Лукреция стояла, как громом поражённая, боясь пошевелиться. В голове со скоростью молнии проносились картинки ее встреч с Витторио: прикосновения, якобы случайные; взгляды, задерживающиеся на ней чуть дольше, чем того требовали приличия; вспомнилось, как он всегда находил повод оказаться рядом, спросить её мнения или обсудить какую-то ерунду. И вдруг все обрывки воспоминаний сложились в единую, пугающую картину. Она чувствовала, что её дружба с Бьянкой висит на волоске, но она не хотела её терять. Бьянка была ей как сестра, которой у неё никогда не было. Они с детства делились тайными мечтами и, чего уж там скрывать, покрывали друг друга в дурацких выходках. Бьянка знала о ней всё, от первого поцелуя до самых сокровенных тайн и страхов. Да, после замужества она стала немного другой, но Лукреция отнесла это к жизненным переменам, к изменению её статуса замужней синьоры. Лукреция прикрыла глаза не столько, чтобы унять внутреннюю дрожь, сколько сдержать накатывающие слёзы. Она чувствовала себя какой-то использованной.

Лукреция и Бьянка отправились в храм на молебен. Во время богослужения сестра Катарина, заметив среди молящихся Лукрецию и свою сестру, сделала лёгкий, почти незаметный жест рукой, и одна из послушниц осторожно подошла к женщинам.

— Мать-наместница[12] Катарина просит вас пройти в ризницу.

Бьянка кивнула, как будто ожидала этого. Ризница оказалась неожиданно просторной. Свечи освещали полки с литургическими тканями, стеклянные витрины с сосудом и старинными книгами. И среди этого клерикального добра стояла Катарина, почти точная копия Бьянки, но более спокойная, неподвижная, с глазами, в которых стояло послушание и терпение.

Но, как она не старалась удержать слезы, они всё же вырвались на свободу. Хлюпая носом и размазывая влагу по щекам, Лукреция произнесла:

— Этот благородный и галантный Витторио на деле оказался прохиндеем. Если то, что ты говоришь — правда, то хвала небесам, что на Calle del Cambio[13] убили не тебя!

Бьянка бросилась к Лукреции и, обняв её, прижалась к подруге и прошептала ей на ухо, словно какую-то крамолу:

— Я просто уверена, что это месть какой-то женщины, которую он обманул. И, возможно, кольцо было ей подарено им, и она специально его выкинула, чтобы ничего не напоминало об этом тайном ловеласе.

Они простояли, обнявшись, какое-то время, осознавая, что между ними больше нет недомолвок и каких-то недоразумений. Теперь всё будет так, как было раньше.

— А насчет того, нравится ли Алессандро мне как мужчина, — смеясь заговорила Бьянка, — возможно. Но… ты же знаешь, он кузен Кавалли, и, думаю, семья не одобрит наши отношения.

Лукреция не понимающе смотрела на подругу.

— Потому что он хоть и кузен, но принадлежит не нашему дому, — пояснила Бьянка. — И тут ничего личного, лишь финансы.

— А интересно, — загадочно произнесла Лукреция, — если бы я сказала отцу, что хотела бы выйти за Джованни, он позволил бы мне или счёл бы его недостойным?

— Зная синьора Лоренцо, он просто так ничего не делает. Он только на словах говорит, — Бьянка скривила спину, прищурила глаз и, приглаживая волосы, как обычно делает синьор Контарини, заговорила немного в нос, копируя отца Лукреции. — Важно не приданое, богатство, красота или знатность, которую девушка приносит в дом мужа, а честность, целомудрие, покорность и умение управлять домом.

Подруги расхохотались.

Попрощавшись, Лукреция собиралась возвращаться домой. Она в приподнятом настроении покинула комнату Бьянки и направилась в сторону лестницы, ведущей в большую залу на первом этаже. Вдруг дверь в библиотеку открылась, и чьи-то сильные руки, схватив её за талию, затащили внутрь.

5. Неожиданная помолвка

Тяжелые темные занавеси закрывали окна, свечи не горели, и библиотека была в полумраке. Девушка лишь могла различить фигуру, лицо же оставалось в тени. Её тело было прижато к стене, и она почувствовала жаркое, возбуждённое дыхание возле своих губ. Лукреция не испугалась и не стала вырываться, зная, что на шум прибегут слуги и получат отличный повод для перемалывания косточек дочери самого синьора Контарини. Она выжидала и лишь прошептала, стараясь придать голосу уверенность, хотя сердце бешено колотилось в груди: «И что теперь, синьор?»

Фигура не ответила, лишь сильнее прижала ее к стене, так что у Лукреции перехватило дыхание. Она чувствовала, как мужское тело дрожит от возбуждения, и в то же время ощущала исходящую от него силу и власть. Неожиданно фигура отстранилась, и, взяв ее руку, мужчина поднес её к своим губам, коснувшись кожи горячим поцелуем. Лукреция почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Этот жест был одновременно пугающим и волнующим, и она невольно задалась вопросом, кто осмелился на такую дерзость. Но ответ выстрелил в мозгу мгновенно. «Конечно, Джованни!»

— Лукреция, — еле слышно прошептал томный, проникновенный голос в полумраке. Девушка напрягла зрение, пытаясь рассмотреть лицо, но тщетно.

«Ах, вам, сеньор, нравятся подобные игры», — усмехнулась она про себя, а вслух произнесла:

— Во мраке все кошки серы, почему бы нам не зажечь свечи?

Мужчина усмехнулся, и Лукреция почувствовала, как его дыхание коснулось ее шеи, щеки, губ. Его руки, до этого поглаживающие её пальцы, обняли талию, скользнули выше, оплетая ее спину, и прижали девушки ближе. Лукреция ощутила твердость мужского тела и тепло, проникающее сквозь тонкую ткань платья. Ей хотелось утонуть в этом ощущении, раствориться в нем без остатка. Поцелуй был не просто приятный, он был волнующий, дразнящий, и Лукреция непроизвольно приоткрыла губы, отвечая на него. Мир для этих двоих сузился до касания их губ, жара, исходящего от их тел, и легкого аромата из смеси парфюма, миндаля и дорогого табака. Лукреция забыла обо всем: о правилах, о приличиях, о предостережениях разума. Была только искра, грозящая перерасти в пламя, которое поглотит все вокруг. Поцелуй становился глубже, требовательнее. Он больше не дразнил, а властно завладевал ее вниманием и ее чувствами. Лукреция обвила руками шею мужчины, ей казалось, что страсть, исходящая от него, проникает в каждую её клеточку. Она чувствовала, как теряет контроль, как разум уступает место инстинктам. Обоим не хватало воздуха, и они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Его рука нежно коснулась ее щеки, и большой палец медленно провел по ее губам, еще влажным от поцелуя.

«Sogno mio[14], — глухо прошептал он, отпустил девушку и, подбежав к окну, скрылся за занавесью так быстро, словно растворился в полумраке, оставив её в полном замешательстве и с трепетом в сердце. До девичьих ушей лишь донёсся глухой стук.

Лукреция стояла ошеломлённая, прижав руку к груди. Слова, произнесенные мужчиной, всё еще эхом отдавались в её ушах. Щёки Лукреции запылали, мысли метались в голове, сталкиваясь друг с другом в хаотичном вихре. Глаза привыкли к темноте, и девушка медленно взглядом ощупывала полумрак библиотеки. Никого. Только высокие книжные полки, письменный стол и два кресла — немые свидетели того, что произошло.

Лукреция подошла к окну и, заглянув за занавесь, увидела открытое окно с привязанной веревкой, конец которой немного не дотягивал до выложенного камнем узкого прохода между домом и каналом.

Вдруг дверь в библиотеку открылась, и свечи в огромном подсвечнике осветили помещение.

— Лукреция?! — голос Джованни был не просто удивлённым, в нём было смятение и где-то даже тревога. — Почему ты здесь одна и в темноте?

Девушка медленно повернулась, а на ее лице отражалось полное непонимание происходящего. «Что за игры он ведёт? Что за искреннее удивление, словно и не он был здесь со мной несколько минут назад?!» Мысли в голове Лукреции погружались в хаос.

— Джованни?! Но как…, — ошарашенно начала она, но слова застряли в горле, не позволяя сформировать что-то связное. Взгляд, до этого момента мечтательный и отрешённый, теперь цепко взирал на вошедшего мужчину.

— Я задал вопрос, — тон Джованни стал жестче, в нем прорезались стальные нотки. — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты уже ушла.

Он медленно приближался к ней, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в библиотеке. Лукреция почувствовала что-то неприятное внутри, но решила поддержать его игру. Её губ коснулась лёгкая, обольстительная улыбка, и она произнесла мелодично-слащавым голосом:

— Ты прекрасно знаешь, почему я здесь, Джованни!

В ответ он усмехнулся, пожимая плечами.

— Я думаю, судьбе было угодно, чтобы всё так обернулось. Но это и к лучшему.

— Не притворяйтесь, синьор Кавалли, — прошептала она, приблизившись к нему на опасное расстояние. Смесь табака и горького миндаля, исходящая от камзола Джованни, защекотала ей нос. — Говорят, «в тихом омуте черти водятся». Но я думаю, в твоём омуте, Джованни, водится тайная страсть. Разве я не права?

— Если тебя, Лукреция, забавляет роль Красной Шапочки[15], которая знает все волчьи повадки наизусть, то у меня на такие игры нет времени. Поэтому буду краток. У меня был разговор с твоим отцом. Синьор Лоренцо желает нашего брака. Я думал подарить тебе помолвочное кольцо завтра, но раз уж ты здесь…, — он взял обезумевшую Лукрецию за руку и потянул за собой в сторону своего кабинета.

Её одолевали двоякие чувства. Да, Джованни был ей симпатичен, но, чтобы выходить за него замуж?!

Джованни распахнул дверь кабинета и резко отпустил её руку. Он подошёл к столу и взял маленькую бархатную коробочку тёмно-красного оттенка. На какой-то момент Лукреции показалось, что это застывшая кровь на ткани, и она неприятно передёрнулась. Джованни молча протянул шкатулочку Лукреции. Она открыла её, и перед глазами предстало кольцо с бриллиантом. Камень был чистым, как слеза, и, если бы это было возможно, в его гранях отражалось бы всё смятение, повисшее в глазах Лукреции.

«Символ нашей вечной связи», — долетели до неё слова Джованни.

Вечная связь! Эти слова обожгли её, словно клеймо. Внутри неё бушевала буря противоречий, и Лукреция даже на какой-то момент представила, что она находится на хрупкой лодочке, которую разъярённый океан кидает из стороны в сторону и готов поглотить в бездонную пучину. Она пришла в себя от прикосновения холодного металла к её пальцу.

— Синьор Лоренцо сказал, что свадьба состоится после положенного после траура срока, — поправляя на женском пальце кольцо, бесцветным голосом сказал Джованни.

— Через год?! — неуверенно поинтересовалась Лукреция.

— Нет. Твой отец сказал, что в нынешней нестабильной ситуации, когда надо укреплять связи, особенно выгодные, с браком надо поторопиться. Через две недели.

В горле у Лукреции пересохло, словно она проглотила горсть песка. Две недели?! Что за спешность?! Почему отец ничего ей не сказал?! Она взглянула на жениха, его лицо было маской бесстрастности.

— Наверное, сейчас мне полагается поцеловать тебя?!

Голос Джованни был спокойный, без эмоций, словно он декламировал заученный текст и обращался к деловому партнёру. В его глазах Лукреция не увидела огонь страсти и не почувствовала волну желания, исходящую от его тела. Он заключил ее в объятия и поцеловал. Поцелуй был каким-то неловким, почтительным и формальным, после которого девушка облизала губы и улыбнулась, вспомнив то, что недавно произошло в библиотеке. И от этого сердце её приятно сжалось.

— Если хочешь, я провожу тебя домой.

Лукреция молча отрицательно покачала головой. Она хотела вернуться в спальню Бьянки, все ей рассказать, но ей нужно было время самой все осмыслить. Подойдя к входной двери, она увидела мажордома и, не отдавая себе отчета, зачем она это делает, спросила, вернулся ли сеньор Алессандро. Получив отрицательный ответ, Лукреция покинула дом Кавалли.

…Лукреция не могла себе представить, как можно подготовить свадебное торжество за столь короткий срок. Ну, если только её отец, по своей привычке, не спланировал всё заранее и уже давно всё обмозговал и подготовил. О разговоре с отцом про её нежелание выходить за Джованни Кавалли не могло быть и речи, и она это прекрасно понимала. Так было в прошлой раз, когда отец решил выдать её за Маркантонио Висконти, представителя старинной миланской семьи. Маркантонио был лишь младшей ветвью рода, но сохранившей влияние. Этот брак вошёл в жизнь Лукреции как сделка — политический ход, выстроенный её отцом, союз, который должен был укрепить влияние семьи. Но брак продлился всего несколько дней. Смерть Висконти была быстрой, но, скорее всего, не случайной. Говорили, что это было предательство или месть. Но кто-то считал, что никто и не убивал его. Что смерть была постановкой, исчезновением, за которым следовала новая жизнь. Лукреция в свои шестнадцать не искала ответы, она слепо доверяла отцу. Вокруг смерти её мужа витал ореол тайны, и семья предпочла «забыть» этот союз, считая его неудачным эпизодом. При этом, не забыв забрать назад приданое и то, что причиталось вдове после потери супруга. К Лукреции никто не обращался ни «синьора Висконти», ни «синьора маркиза», её короткий брак не изменил её статус в глазах общества, и, всё еще считая ее частью дома Контарини, к ней обращались как к синьорине Лукреции.

И она понимала: если сейчас отец снова организует её брак, значит, у него на это свои причины. Скольким претендентам уже было отказано! И они были знатнее и богаче, чем Джованни. «Но почему именно он?!» — вопрос дятлом стучал у неё в мозгу.

Участь Лукреции была предрешена сразу после её рождения. Ей с детства внушали, что она козырная карта в большой финансовой игре семьи и что любовь и брак — это две несовместимые вещи, если ты принадлежишь роду Контарини. «Брак — это цепи, сковывающие свободу, но цепи золотые, кои не каждому дано носить», — любил повторять её отец.

«Синьора Лукреция Кавалли». Это имя звучало в её ушах как похоронный колокол, возвещающий о крахе всех её надежд на брак с человеком, который любил бы ЕЁ, а не дочь богатого папаши. «Хорошо ещё, что Джованни не стар и приятной наружности», — мысленно размышляла Лукреция. Слёзы жгли её глаза, но она не позволяла им пролиться. Она — Контарини, а значит, должна быть сильной.

«Ты — наследница великого рода, Лукреция, — шептала она, словно уговаривая себя. — Ты должна сделать этот шаг, чтобы сохранить честь и достоинство семьи». Но в глубине души она знала, что цена этой чести — её собственное счастье. И эта мысль была подобна кинжалу, вонзённому прямо в сердце. Она чувствовала себя античной Ифигенией, обреченной на заклание во имя благополучия семьи, жертвой, принесенной на алтарь родовой гордости.

Гондола медленно скользила по сонным каналам Венеции. Лукреция не хотела возвращаться домой, и, развалившись на покрытом мехом кресле и прикрыв глаза, она погрузилась в дрёму.

…Над ресницами проплыл образ её матери. Несмотря на то, что донна Ваноцца ди Риньяно умерла, когда Лукреции было пять лет, она очень хорошо помнила, как выглядела мама — светловолосая красавица с точёным римским профилем, добрыми зеленоватыми глазами и маленьким ртом, словно застывший бутон розы. Лукреция не была похожа на Ваноццу. В ней бурлила кровь Контарини — волосы цвета воронова крыла, глубокие цвета индиго глаза, искрящиеся пламенем амбиций. Мать её была будто нежный цветок, выросший на каменистой почве римских холмов, а Лукреция — плод, созревший под палящим солнцем Венецианской лагуны, терпкий и горький, но полный жизни.

В своё время Ваноцца вышла замуж за Джорджио ди Риньяно, состоятельного человека из Вероны, владеющего роскошной виллой с садом недалеко от церкви Сан Фермо Маджоре. Первый визит Ваноццы с мужем на Венецианский карнавал стал роковым для молодоженов. Судьбе было угодно, чтобы Джорджио попал в похотливые лапы венецианских куртизанок, а римская красавица столкнулась на площади Сан-Марко с Лоренцо Контарини.

Он влетел в её жизнь, словно орёл с золотыми крыльями — статный, обходительный и невероятно харизматичный. Лоренцо обладал редким даром — умением завораживать людей одним лишь взглядом. Его глаза, глубокие и проницательные, словно читали мысли Ваноццы, заставляя её сердце биться быстрее. Синьора ди Риньяно, не привыкшая к вниманию и восхищению, была поражена тем, как Лоренцо умел быть одновременно настойчивым и деликатным. Ваноцца чувствовала, что её мир перевернулся, и она не могла противостоять этому новому чувству. Карнавал с его яркими красками, музыкой и танцами стал фоном для их стремительно развивающегося романа. Ваноцца и Лоренцо проводили вместе каждый свободный момент, наслаждаясь обществом друг друга и забывая обо всём остальном.

Два месяца карнавала пролетели для влюблённых, как один день. Ваноцца знала, что вскоре ей придётся вернуться с мужем в Верону. Но пока карнавал продолжался, она позволяла себе мечтать и наслаждаться каждым мгновением, проведённым с Лоренцо. Их последний вечер вместе был особенно волшебным. Лоренцо устроил для Ваноццы сюрприз — ужин при свечах в саду рядом с шикарным дворцом. Сад был украшен цветами и фонариками, создавая атмосферу сказочного мира.

— Интересно, сколько захочет твой муж за «слепые» глаза и «немой» рот? — неожиданно спросил Лоренцо, и в его голосе слышались расчетливые металлические нотки, словно россыпь серебряных монет. Говоря это, у Лоренцо даже прищурился один глаз. Ваноцца даже не сразу поняла, что имеет в виду Лоренцо. — Я куплю вам дом в Венеции, — продолжал он. — У меня нет времени постоянно наведываться к тебе в Верону.

— Зачем?! — искренне, не понимая, спросила она. — Ты же женат, у тебя семья, дети. Мы расстанемся, я вернусь домой, и эти моменты, проведённые с тобой, останутся со мной навсегда, как драгоценное воспоминание о времени, когда я была по-настоящему счастлива. У нас разные пути, Лоренцо.

— Я из рода Контарини, Ваноцца, я привык получать всё, что желаю, и не важно, каким путём — деньги, сила, власть. И если я сказал, что ты станешь моей, значит, так тому и быть. Я дам тебе больше, чем просто счастье. Счастье — это химера, призрак, за которым гоняются глупцы. Я же дам тебе богатство, которое принесёт тебе все радости мира, преклонение, зависть. Жизнь, достойную королевы.

Его слова были как бархатная удавка, обвивающая шею мягко, но всё же сжимая, лишая воли и сковывая надежду на иное будущее. В глазах Лоренцо сияла любовь, но она была смешана с холодным блеском расчета и неутолимой, как голод морского чудовища, жаждой власти.

Лоренцо сдержал обещание, купив для возлюбленной и её мужа роскошное палаццо, расположенное у канала, дал денег на покупку остерии[16] и дома с комнатами для постояльцев. Довольны были все, особенно Джорджио ди Риньяно. Зачем любовь одной женщины, когда вокруг кипела жизнь, полная чувственных утех и звонкой монеты?! А остерия, словно распахнутая звериная пасть, заманивала прохожих ароматами специй и пьянящим запахом молодого вина и приносила неплохую прибыль.

Через год тишину Палаццо ди Риньяно, гордо возвышающегося над водами канала, разорвал плач новорождённого. Девочку крестили под именем Лукреция. Доказывать отцовство сеньору Лоренцо не было необходимости. Во-первых, Ваноцца принадлежала только ему, а во-вторых, нужно было лишь бросить один взгляд на младенца, чтобы понять, что он принадлежит дому Контарини.

…Гондола плавно подошла к небольшой пристани. Служанка окликнула синьорину Лукрецию и головой указала на темную фигуру, стоящую недалеко от входа в дом. Лукреция машинально дотронулась до пышной многослойной юбки в том месте, где висел стилет[17]. Зажав рукоять в руке, она уверенно покинула гондолу и направилась к двери. Человек, укутанный в чёрный плащ, с черной шляпой на голове и маской на лице, двинулся в сторону Лукреции, словно желая перегородить ей дорогу.

6. В церкви Санта-Мария деи Мираколи

Лукреция остановилась.

— Что вы забыли в такое время в этом районе? — доставая стилет, твёрдым голосом спросила она у незнакомца.

Ничего не ответив, он продолжал надвигаться на Лукрецию, в глазах которой пылал огонь решимости, способный испепелить любого, кто посмеет встать на ее пути.

— Говори, кто ты, или я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился на свет! — прошипела Лукреция, звук её голоса наполнил скрежет клинков.

Незнакомец медленно поднял руку, и Лукреция напряглась, готовая к атаке. Но вместо оружия в руке незнакомца появился небольшой букетик из гацании[18]. Он протянул его Лукреции, и на какое-то мгновение она замерла в замешательстве.

— Прошу прощения, что напугал вас, Sogno mio[19], — произнес незнакомец, и его голос, приглушенный маской, прозвучал хрипло и устало, но это обращение заставило Лукрецию втянуть носом аромат, исходящий от незнакомства. Уловив еле заметный запах табака, она усмехнулась и проговорила соблазнительным голосом:

— И как долго вы собираетесь играть в маскарад, синьор? Не пора ли сбросить маски?

— Всему своё время! — Лишь проговорил незнакомец и, поклонившись, быстро пошел по бережной, оставляя Лукрецию в полном смятении.

Немного постояв, смотря вслед удаляющейся фигуре, наконец, Лукреция постучала в Палаццо ди Риньяно, которое стало принадлежать ей после смерти матери и её мужа в 1630 году. В том самом году, когда от чумы в городе умерло треть населения. Пятилетнюю Лукрецию спасло лишь то, что в тот момент её не было дома, отец забрал её с собой на Крит, отправляясь туда по делам.

В доме было тихо. Мажордом, открыв ей дверь, по-доброму, по-стариковски отчитал хозяйку: нечего девице по ночам одной по каналам «гондолить». Но, услышав новость о скорой свадьбе, он, чуть не выронив подсвечник, прокричал поздравления, и его басовитый голос разбудил весь дом. Сбежались домочадцы. Слуги и служанки, кухарки и поварята обступили новоявленную невесту и засыпали добрыми пожеланиями. Лишь одна старая кормилица смотрела исподлобья на свою «piccola»[20] и неодобрительно качала головой.

Вырвавшись из окружения прислуги, Лукреция в сопровождении няни Розы поднялась в небольшую комнату, служившую хранилищем приданого. В ней стоял внушительных размеров сундук. Его массивные деревянные боковые панели были выполнены из ореха, придавая сундуку солидность и долговечность, края покрыты тонким слоем золота, а в углах и вдоль резных узоров были инкрустированы драгоценные камни — рубины, сапфиры и изумруды, подчёркивая его роскошь и богатый вид.

Лукреция провела рукой по гладкой и блестящей поверхности сундука и, достигнув центра крышки, положила ладонь на герб семьи Контарини — серебряного орла. Девушка посмотрела на кормилицу и кивком в сторону сундука приказала его открыть. Балия[21] сняла с шеи большой ключ, и через мгновение взору Лукреции предстало добро, достойное королевских особ. Внутри сундук был выложен мягким бархатом глубокого бордового цвета, а золотые нити создавали узор, напоминающий звездное небо. Лукреция скептически посмотрела на аккуратно сложенные шелковые ткани, драгоценности и другие ценные предметы, составляющие её приданое и говорившие о богатстве и утонченном вкусе людей, собирающих это добро. Сверху лежала шкатулка из слоновой кости, инкрустированную перламутром. С легким щелчком крышка открылась, являя взору россыпь жемчуга и бриллиантов, переливающихся в полумраке комнаты всеми цветами радуги. Среди драгоценностей она заметила старинное ожерелье, и до неё донеслись слова няни Розы: «Это первый подарок, который синьор Лоренцо подарил Ваноцце».

…С первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь туман, город пробуждался — мягкий золотистый свет окрашивал фасады дворцов, отражаясь в рябящих водах лагуны. Гондолы покачивались у пристаней, и их лакированные борта поблёскивали под утренним солнцем. Гондольеры, одетые в простые полосатые рубашки, перекликались друг с другом, делясь последними новостями и готовясь к новому дню. Наконец, раздался звон колоколов, призывающий горожан к утренней молитве. И венецианцы в богатых одеждах покидали свои дома, спеша к заутреней.

Лукреция только собралась выйти из дома, как дверь перед её носом открылась, и на пороге показалась с совершенно одурелыми глазами Бьянка в сопровождении приветливо улыбающегося Алессандро.

— Скажи, это не может быть правдой! — заключая в объятия подругу, нервно затараторила Бьянка. — Как это возможно?! Еще не прошёл траур по Вито, а Джованни уже готов идти под венец.

— Я ей объяснял, — вставил своё мнение Алессандро, — когда разговор идёт о дочери синьора Контарини, всякая скорбь уходит на второй план.

Лукреция отстранилась от молодой вдовы, глядя на неё немного виноватым взглядом.

— Бьянка, успокойся, — попросила Лукреция, мягко коснувшись руки подруги. — Да, это правда.

Бьянка, тяжело дыша, посмотрела на Лукрецию глазами, полными изумления и негодования.

— Святая Мадонна! — взмолилась она, поднимая глаза к потолку. — Как можно быть таким равнодушным?! Слыханное ли дело, чтобы так быстро после смерти брата думать о свадьбе?

— Это не он, — еле слышно прошептала Лукреция.

— Ага! — восторженно воскликнул Алессандро. — Я был прав! Мой кузен слишком нерешителен, чтобы отважиться на такое. Это дело рук синьора Лоренцо.

— Полагаю, — бросила она взгляд на молодого мужчину, — Джованни раздражён этим не меньше, чем Бьянка?

Алессандро кивнул, сохраняя на лице приветливую, но несколько виноватую улыбку.

— К сожалению, да. Но, как я понял, это вопрос решенный, и свадьба состоится в ближайшее время.

— Через две недели, — вздохнув, ответила Лукреция. — Сегодня в церкви Санта-Мария деи Мираколи объявят об этом.

Бьянка побелела от злости.

— Я сама поговорю с этим патологическим эгоистом, у которого в мозгу только звон монет, а в душе глухая пустота, отзывающаяся лишь эхом алчности.

Бьянка резким движением расправила складки на рукаве, будто демонстрируя свою решимость, и, покинув палаццо, двинулась в сторону гондолы.

— Не сомневаюсь, эта тирада — весьма точное описание синьора Лоренцо, — с насмешкой бросил Алессандро, протягивая Лукреции руку.

Она, словно раздумывая, медленно коснулась его пальцев, задержав взгляд на его лице чуть дольше, чем требовалось, а затем, с крошечной, едва заметной улыбкой, оперлась на его руку.

Не торопясь, они последовали за Бьянкой, а в воздухе повисло легкое напряжение — почти невидимое, но ощутимое. Лукреция не могла понять: то ли это было вызвано словами подруги, то ли легкой дрожью, пробежавшей по телу, когда она коснулась руки Алессандро. Её мысли путались, тонким вихрем закручиваясь в глубине сознания. Странное, тревожное, но какое-то манящее ощущение проникло в сердце и не спешило покидать его. Она не понимала его и не могла дать ему имя, но знала одно: так не должно быть, особенно сейчас, накануне обручения. Сегодня она должна быть уверенной и спокойной.

Для объявления о предстоящем браке Лукреции Контарини и Джованни Кавалли и для самой свадебной церемонии была выбрана церковь Санта-Мария деи Мираколи, спрятанная среди узких каналов Каннареджо. Здесь не было величия Сан-Марко, не было многолюдных галерей, лишь тишина, мягкий свет свечей и отражение воды, дрожащей в узком канале.

И естественно, синьор Лоренцо Контарини выбрал эту церковь не случайно. Здесь, в уединении, не было лишних глаз, не было глухого шума переполненных площадей — лишь тщательно подобранные свидетели. Каждый из присутствующих знал, что невеста — признанная дочь могущественного сеньора, но всё же оставшаяся за гранью безупречного происхождения, а жених — брат человека, имя которого всё еще звучало в траурных разговорах и о смерти которого шептались в переулках. Лица присутствующих оставались спокойными, но всё же в напряжённых чертах каждого скользил вопрос о поспешности этого брака и его причинах.

Во время молебна Энцо Д'Амато шепнул Джованни на ухо:

— Дорогой друг, у тебя нет такого ощущения, что в этих стенах всё происходит не для благословения, а чтобы однажды оправдать нарушения? И если у присутствующих появятся какие-то сожаления, то нам напомнят, что это был божий промысел?

Джованни слегка склонил голову, словно прислушиваясь не только к словам друга, но и к собственным мыслям.

— Это уж точно, если ты попытаешься что-то забыть, тебе напомнят, — ответил он негромко, пряча лёгкую усмешку в уголке губ.

Энцо чуть прищурился, переводя взгляд на друга.

— Надеюсь, это благословение церкви не окажется проклятием для тебя. Хотя, клянусь Бахусом, оказаться рядом с Лукрецией и не возжелать её — это не проклятие, это скорее божественное испытание, проверка на прочность духа и крепость телесных сил. А тебе повезло, дружище! Ты окажешься между её ног с благословения Божьего и её папаши, что, наверное, важнее, чем первое.

Энцо закрыл рот кулаком, чтобы не заржать, как породистый жеребец.

Джованни хмыкнул, не разделяя энтузиазма друга.

— Тебе легко говорить, Энцо. Это не ты окажешься в постели с этой… «святой девой». Я слышал о Контарини всякое. Говорят, они плетут интриги даже во сне. Не удивлюсь, если её братья будут стоять у нашего изголовья всю ночь.

Энцо отмахнулся, будто от назойливой мухи.

— Брось, Джованни! Ты же не девственник, в конце концов. Просто наслаждайся моментом. Лукреция красива, богата и имеет влиятельного отца. Что еще нужно для счастья? К тому же, если тебя благословил сам синьор Лоренцо, то кто посмеет тебе навредить? Разве что только ты сам своей глупостью.

Джованни нахмурился и бросил взгляд на Лукрецию и Бьянку. Вдова сидела с надутыми губками и бросала молнии в сторону Лоренцо Контарини, время от времени отвечая Алессандро, не глядя на него.

— Ты слишком явно демонстрируешь своё недовольство, cara mia[22], — произнёс Алессандро вполголоса с оттенком насмешки. — В Венеции это бывает опаснее шпаги.

Пальцы Бьянки сжали шёлковые перчатки, как будто она действительно держала в руке оружие.

— А ты слишком легко относишься к тому, что происходит, — тихо, но с нажимом ответила она.

Тем временем Лоренцо Контарини, почувствовав на себе чей-то убийственный взгляд, хмуро оглядел церковь. Он поймал взгляд Бьянки, и в этот миг между ними словно разгорелся безмолвный диалог — один из тех, что ведётся одними лишь глазами.

Её взгляд был острым, требовательным, но не умоляющим. В нём не было ни капли смущения, ни намёка на робость — только холодная, расчётливая уверенность. Как будто она заранее знала, что Лоренцо уступит и согласится на всё, что она предложит.

Единственным человеком из прихожан, кто действительно думал о Боге в этот момент, была Лукреция. Она, не моргая, смотрела на распятие и молилась. Правда, обращаясь к Всевышнему, она просила о мирском. Она не просила об исцелении или спасении души — нет. Её молитва была тиха и исполнена тревоги, которую она не могла высказать вслух.

«Прошу, Господи, если я должна принять этот союз, дай мне силу. Но если есть другой путь… покажи мне его».

Её пальцы, сложенные в замок, сжимались всё сильнее. Ей хотелось верить, что в мраморных стенах этой церкви есть ответ, а дрожащие на алтаре свечи несут в себе знамение. Но ничего не происходило. Только слабый шёпот людей за спиной, приглушённые звуки заутренней и взгляд Христа, застывший в вечности. Лукреция не знала, услышаны ли её слова. Но ей казалось, что Бог смотрит на неё — и молчит, сам не зная, что ответить.

И вдруг… Запах табака, терпкий, чуть пряный, он, словно растворяясь в воздухе, пробирался сквозь шепчущиеся голоса, тяжесть мрамора и колеблющиеся пламя свечей. Лукреция вздрогнула, озираясь вокруг. Всё те же лица, что пришли вместе с ней к началу молебна. Она медленно опустила веки, и перед её мысленным взором вспыхнул образ незнакомца в маске, чья дерзость однажды заставила её сердце замереть.

В этом запахе, в этой неожиданной волне воспоминания было что-то тревожное, но не пугающее. Что-то, что не поддавалось логике, но будоражило её. Тепло дыхания, прикосновение, которого не было в данный момент, но которое вдруг ожило в её памяти. Это было не желание, а скорее, проблеск понимания и предчувствие чего-то неизбежного.

— Странное место для таких мыслей, синьорина, — услышала она негромкий, мягкий голос у своего уха.

Она резко повернула голову, и её лицо почти уткнулось в лицо Алессандро, сидевшего между ней и Бьянкой.

Лукреция не поняла, что он имеет в виду, но ощущение предостережения пронеслось по её спине холодной нитью.

— Вы всегда говорите загадками, синьор Даль Пьетро? — тихо спросила она, чтобы скрыть лёгкую дрожь в голосе. — Только не говорите, что вы умеете читать мысли, — язвительно подколола она его.

Алессандро чуть склонил голову набок, как будто изучал её.

— Только когда знаю, что вопросы всё равно останутся без ответов.

В его глазах было что-то странное, и это было не просто любопытство.

— Всё просто, синьорина Лукреция, — улыбаясь, сказал мужчина. — Вы вздохнули слишком глубоко, и это натолкнуло меня на мысль, что вы думаете вовсе не о предстоящей свадьбе, и более того, в душе у вас закрались сомнения.

— Какая наблюдательность, однако! Вы страшный человек, синьор Алессандро, и с вами нужно держать ухо востро.

Лукреция пристально смотрела в глаза Алессандро, в них было не то плутовство и усмешка, с которой он обычно смотрел на людей, а что-то совсем другое, пробирающее до самого её женского нутра. Она почувствовала, как внутри неё поднялась волна странного, необъяснимого жара. Алессандро смотрел на неё не так, как раньше. Ни дерзко, ни с вызовом. А с пониманием. Как будто он видел её насквозь.

— Вы курите табак, сеньор Даль Пьетро? — Лукреция сама не ожидала от себя этого вопроса.

Алессандро поднял брови, но не сразу ответил.

— Любопытный вопрос, синьорина, — сказал он наконец, чуть склонив голову набок, будто изучая её реакцию.

И только он открыл рот, чтобы ответить на вопрос, как громкий, глубокий, звучащий под сводами церкви голос заглушил его.

— Сегодня, под милостью Господа и под взором его святых, мы собрались, чтобы объявить о союзе, который будет скреплён не только перед людьми, но и перед самим Всевышним.

Священник сделал паузу, позволяя словам откликнуться эхом в каменных стенах. Он жестом обеих рук попросил жениха и невесту приблизиться к алтарю. Джованни подошел и встал рядом со священником. Лукреция немного позади жениха.

— Да будет известно, что синьор Джованни Кавалли и синьорина Лукреция Контарини вступают в клятву помолвки, обещая друг другу преданность и честь, как того требует долг семьи, вера и справедливость.

Святой отец слегка наклонил голову, словно признавая присутствие знатных семейств.

— Пусть этот союз будет крепким, исполненным мудрости, благочестия и взаимного уважения. И пусть те, кто станут свидетелями этого события, запомнят его не как простой договор, но как решение, угодное Богу. Свадьба состоится здесь, в церкви Санта-Мария деи Мираколи до фестиваля Сан-Мартино. Да пребудет мир в домах ваших, да осенит вас благословение. Аминь!

Лукреция обернулась в надежде увидеть Алессандро и получить ответ на свой вопрос, но его в церкви уже не было.

7. Таинственный незнакомец

— Я отвезу тебя домой, — услышала она голос Джованни.

Оглядевшись, она заметила, что Бьянка оживлённо разговаривает с её отцом, и, судя по выражениям их лиц, разговор обещал быть долгим. Лукреция молча кивнула в знак согласия. Проходя мимо отца и подруги, она услышала стальной голос синьора Лоренцо.

— Вам следует помнить, синьора, что время не всегда на стороне тех, кто колеблется. В Венеции уважают траур, но слишком долгий траур может превратиться в бремя. В финансовое бремя.

— Я понимаю, что Венеция — город жизни, город карнавалов, — уверенно перечила ему Бьянка, но вы, синьор, могли бы понять мою скорбь. Утрата мужа — это удар, от которого нелегко оправиться.

— Синьора Кавалли, церковь не место для подобных разговоров. Если желаете его продолжить, мы можем отправиться в Palazzo Contarini del Bovolo, — указывая на выход, предложил синьор Лоренцо.

Лукреция, закатив глаза, неопределённо покачало головой, явно показывая, что этот разговор бесполезный и лишь пустая трата времени.

Гондола медленно скользила по Rio del Silenzio[23]. Канал действительно соответствовал своему названию. Звуки города — звон колоколов, шаги на мостовых, даже крики чаек — будто растворялись в густом воздухе, не доходя до тёмной воды. Дома, тесно прижавшиеся друг к другу, словно сжимали канал с двух сторон, делая его безмолвным узким туннелем. Даже гондольер молчал, как будто он знал, что в этом месте лучше не говорить. Лукреция и Джованни тоже не разговаривали, они даже не смотрели друг на друга. Их взгляды были устремлены в разные стороны. Его — в воду, а её — на стены домов, рассматривая окна. И лишь редкие всплески воды о борт лодки нарушали повисшую вокруг тишину.

— Сеньор Лоренцо сказал, — наконец, нарушил молчание Джованни, не глядя на невесту, — что я нравлюсь тебе.

— Как ты думаешь, мы сможем быть счастливы? — Не отвечая на его вопрос, тихо спросила девушка.

— Счастье… — Джованни запнулся, словно произнося это слово впервые. Он взглянул на Лукрецию, на её бледное лицо, обрамленное темными локонами. В её глазах плескалась тревога, которую он не мог понять. — Счастье — это не дар, который кто-то нам преподносит, это то, что мы можем попытаться создать вместе, Лукреция.

— А если мы не сможем? — Лукреция отвела взгляд, её голос дрожал, как тонкая струна. — Ведь всё это — лишь обман и фиглярство, навязанное нам? Как я устала от этого лицемерия.

Молчание вновь опустилось между ними, как занавес. Их брак должен был укрепить положение обеих семей, и любовь не входила в этот расчёт. Джованни очень хорошо осознал это сейчас, как и то, что Лукреция не влюблена в него.

Девушка прикрыла глаза и размышляла, стоило ли ей поддерживать эту иллюзию брака, ведь никто — ни её отец, ни приближённые дожа, ни банкиры, ни купцы — никто не знал, что у нее на сердце. Но живя в Венеции, в этом городе-маскараде, где чувства легко прячутся за маской, шелком, золотом и мишурой, за улыбками и поклонными реверансами, можно играть множество ролей. Она могла быть идеальной женой — внимательной, сдержанной, достойной. Но как только погаснут огни в палаццо, она может стать просто Лукрецией, которая мечтает о чем-то большем, чем политические интриги и банковские счета. Женщиной, жаждущей настоящего тепла, искренней привязанности, слов, идущих от самого сердца. Стоит только надеть маску. Венеция не прощала слабости, но она поощряла искусство притворства. И Лукреция, воспитанная в этом мире, умела носить маску лучше многих. Но в глубине души она задавалась вопросом: сможет ли она когда-нибудь позволить себе открыто быть собой?

Вдруг лодка покачнулась, словно кто-то с берега прыгнул в неё, гондола резко накренилась, и Лукреция, едва не потеряв равновесие, открыла глаза, вскрикнула и инстинктивно схватилась за края лодки. Перед её взором предстала трагикомичная картина, достойная карнавальной пьесы: человек в треуголке, плаще и маске на лице с неожиданной ловкостью схватил Джованни за лацканы камзола и с лёгкостью, как мешок с мукой, выбросил за борт.

— Прощай, неудачник! — раздался насмешливый голос незнакомства. И тут же, вытащив из-под полы плаща стилет и наставив его на гондольера, добавил, — без шуток, приятель, давай налегай на весло.

Лукреция застыла, не в силах пошевелиться — то ли от страха, то ли от абсурдности происходящего.

Незнакомец повернулся к Лукреции, слегка поклонился и всё так же театрально произнёс:

— Простите за вторжение, синьорина, но обстоятельства вынуждают меня прибегнуть к столь экстравагантным мерам. Уверяю вас, вашей жизни ничто не угрожает.

Голос незнакомца из-за маски звучал приглушенно, но одновременно властно и иронично, словно он играл роль в какой-то замысловатой комедии. Лукреция, постепенно приходя в себя, смогла рассмотреть его более внимательно. Несмотря на маску, было очевидно, что перед ней человек молодой, с живыми, блестящими глазами, в которых плясали озорные искорки. Его движения были грациозны и уверенны, а стилет в руке казался не столько орудием убийства, сколько частью тщательно продуманного образа.

— Чего вы хотите? — прошептала Лукреция, стараясь сохранить спокойствие.

— Всего лишь небольшой услуги, синьорина, — ответил незнакомец, наклонив голову. — Мне необходимо доставить вас в одно место. Не волнуйтесь, это не займёт много времени, и вы будете щедро вознаграждены за своё терпение.

Гондольер, до этого момента застывший в оцепенении, попытался было возразить, но незнакомец лишь слегка повернул к нему стилет, и тот моментально замолчал, сглотнув слюну. Когда гондола вышла из Rio del Silenzio, человек в маске приказал гондольеру причалить к ближайшей пристани, на которой их поджидал другой гребец.

— Передайте вашему хозяину мои извинения, — с иронией сказал незнакомец, жестом показывая перевозчику покинуть гондолу. — За лодку не беспокойтесь, позже я доставлю её к церкви Санта-Мария деи Мираколи.

Незнакомец уселся напротив Лукреции, сохраняя между ними учтивое расстояние. Он словно наслаждался ситуацией, не ёрзал, не суетился, вся его поза была пронизана уверенностью в себе. Лукреции не было страшно, она пристально смотрела на лицо в маске, пыталась разгадать, что скрывается за этим театральным представлением. Куда он её везет? И что это за «небольшая услуга», которая требует столь драматичной постановки.

ххх

Бьянка и синьор Лоренцо сидели напротив друг друга в большой, украшенной золотом гондоле. Они молчали, лишь изредка молодая женщина бросала на Контарини взгляды, напоминающие разряды молнии, на которые пожилой мужчина весело усмехался. Он несколько раз попытался заговорить, но Бьянка демонстративно отворачивала от него своё милое личико, надменно оттопыривая нижнюю губку. Наконец, гондола вывернула из-за угла и направилась к небольшой пристани у красивого палаццо, украшенного белым и розовым мрамором. Бьянка широко открыв глаза, восхищалась готическими окнами с арками и колоннами. Потом взгляд её скользнул по балконам с коваными перилами. Она на мгновение представила, как она сидит на одном из них и наблюдает за жизнью на канале.

— Что это за дом? Чей? — восторженно спросила Бьянка. В её глазах уже не было искр злости, а лишь восхищение от палаццо. Это был не просто дом — это был символ статуса, богатства и вкуса.

Они вошли в просторную залу с высоким потолком. Солнце, отражающееся в люстре, усыпанной хрустальными подвесками, играло на мраморном полу. Взгляд Бьянки скользил по изящным аркам, по гобеленам, по старинным часам, мерно отсчитывающим время, по зеркалу, обрамлённому резным деревом.

— Этот дом принадлежал когда-то одному из дожей, — с гордостью произнёс синьор Лоренцо, наблюдая за её реакцией. — Но теперь он часть наследия семьи Контарини. И, если ты согласишься, Бьянка, он может стать и твоим домом.

Она обернулась к нему, в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

— Моим? — прошептала она.

Лоренцо стоял у стены, наблюдая за женщиной. В руках он держал свёрнутый пергамент, перевязанный алой лентой.

— Это дарственная, — сказал он, не приближаясь. — Палаццо может принадлежать тебе. Официально.

Она медленно подошла к Лоренцо.

— И что взамен?

— Всего лишь то, что у нас уже было и есть, — ответил он, приглаживая выбившуюся из причёски прядь светлых волос. — Ты знаешь, как устроен этот город. Женщина без мужа — мишень. Я нашёл тебе нового достойного кандидата. Молодой, знатный, амбициозный. Он будет тебе ширмой. А ты останешься моей.

Бьянка усмехнулась.

— Ты снова предлагаешь мне сделку, как на рынке, Лоренцо. Сначала приданное, чтобы отец не отправил меня в монастырь и брак с Витторио Кавалли, а теперь — нового мужа для фасада и дом за покорность тебе.

— Я никогда не требовал от тебя покорности, Bambina[24]. И ты знала, на что идёшь, Бьянка, я тебя никогда не обманывал. Я дал тебе всё, что обещал: приданое и состоятельного мужа…

— Которого убили, — перебила она.

— В этом городе у каждого есть враги. Особенно у тех, кто слишком быстро поднимается в бизнесе.

— Ну конечно же, ты, как никто другой, знаешь об этом, Лоренцо. Возможно, ты сам — воплощение этих врагов. Ты же поднялся так высоко, что у тебя есть сила и власть сокрушить любого, кто встанет на твоем пути. Даже если этот кто-то — тобой же выбранный муж твоей любовницы.

Синьор Контарини издевательски усмехнулся.

— Не говори глупостей, Бьянка. Мне-то зачем нужна была его смерть?! Меня всё устраивало. Витторио был отличной кандидатурой — любитель денег и дешёвых женщин. Благодаря мне у него было и то, и другое. Так что его смерть — такая же потеря для меня, как и для тебя.

— Да, конечно. Ты так убит горем, что уже ищешь мне новую клетку. Ты думаешь, я кукла, которую можно переставлять с места на место?

— Я думаю о твоей безопасности, бамбино. Ты молода, красива и достаточно богата. Ты лакомый кусочек для многих. Я лишь хочу, чтобы у тебя был достойный защитник. Разве это так плохо?

— Защитник, который будет смотреть тебе в рот и исполнять каждое твое желание? — прошептала она, скорее себе, чем ему.

Лоренцо промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Его лицо стало напряжённым и от этого казалось каким-то резким и неприятным. Он не привык к тому, чтобы его планы рушились, особенно из-за чьего-то упрямства.

— Ты недопонимаешь своё положение, бамбино. Ты думаешь, что после смерти мужа ты независима?! — Он сделал паузу, внимательно наблюдая за ее реакцией. Бьянка усмехнулась, не отводя от него взгляда, но следующие произнесённые Лоренцо слова заставили её вздрогнуть. — Ты надеешься на помощь Лукреции, которая после брака с Кавалли возьмёт тебя к себе под крылышко? А представь, она узнает о твоей связи с её отцом. Я могу только предположить, какая будет её реакция, я уже не говорю о реакции её мужа, который узнает, что его брат был рогат.

— Ты блефуешь! — прошипела она, словно змея.

— Блефую? — Лоренцо театрально приподнял бровь. — Бамбино, лично я от этого разоблачения ничего не теряю.

— Чего ты хочешь? — прошептала она, опуская взгляд. Голос дрожал, выдавая страх.

Лоренцо усмехнулся, довольный произведенным эффектом. Он подошел ближе, наклонившись к ней так, что она чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Я хочу, чтобы ты держала возле себя Алессандро Даль Пьетро на правах будущего мужа, до тех пор, пока мне это будет необходимо.

Бьянка сначала замерла, а затем расхохоталась.

— И это палаццо будет нам свадебным подарком? Только у людей появится много вопросов, с чего ради ты делаешь такие подарки подруге твоей дочери.

— Это уже забота моих адвокатов, — небрежно бросил Лоренцо и смачно поцеловал молодую женщину.

— Ты опять играешь со мной, Лоренцо, — прошептала она, отводя взгляд. — Ты знаешь, что я слаба перед тобой. Но это не любовь. Это зависимость.

Лоренцо усмехнулся, проведя пальцем по ее щеке.

— Зависимость? Возможно. Но разве любовь не начинается с этого?

Он снова притянул ее к себе, на этот раз более нежно. Его губы коснулись ее волос, шепча слова любви и обещания. Бьянка закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом сладком ядовитом тумане, которым Лоренцо так щедро её окутывал.

8. «Пьеро»

Гондола лавировала между узкими каналами, скользя под арками мостов. Незнакомец сначала молчал, лишь изредка бросая на Лукрецию быстрые взгляды, словно оценивая её реакцию на происходящее. А потом засыпал девушку вопросами о путешествиях: нравится ли они ей, где она бывала, что больше предпочитает — езду в карете, верхом или морские прогулки. Лукреция отвечала уклончиво, стараясь не раскрывать слишком много о себе. Она чувствовала себя немного неловко под пристальным вниманием мужчины, но в то же время в ней просыпалось любопытство. Кто этот человек? И почему он так интересуется ею? А главное, почему ей так комфортно с ним? Нет ни страха, ни опасений, лишь желание продолжать этот странный, но приятный разговор.

— Я обожаю Венецию, — восторженно говорил человек в маске. — Она очаровывает своей красотой. Смотрите, синьорина, отражения домов в воде играют яркими красками, и от этого создаётся впечатление, что город танцует. Лукреция не могла ни согласиться с ним. — В Венеции даже тишина звучит по-особенному, — продолжил он. — Слышите? Это не просто плеск воды. Это музыка времени, застывшего между эпохами.

Лукреция посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Вы поэт, синьор?

— Нет, — ответил он, чуть склонив голову. — Просто влюблённый в этот город человек. А Венеция делает поэтами всех, кто её слушает. Простите, если я вас утомил своими вопросами и разговорами, синьорина. Я лишь хотел захватить ваше внимание.

Лукреция слегка покраснела. Ей казалось, что в его голосе не было ни капли фальши, и она доверяла ему.

— Впрочем, мы уже на месте, — указывая рукой не берег, весело проговорил незнакомец.

Гондола причалила к небольшому, неприметному причалу, укрытому в тени старого палаццо. Незнакомец галантно протянул Лукреции руку. Девушка колебалась, не зная, стоит ли доверять этому человеку. Но что-то в его глазах и в таинственном, приглушенном от маски голосе манило её. Лукреция протянула руку и одарила его очаровательной улыбкой, свидетельствующую о том, что она принимает его предложение и готова окунуться в то приключение, которое он ей предлагает.

Они направились к массивным дверям, у которых стоял здоровый угрюмый мужчина. Он открыл дверь и по-французски поприветствовал прибывших, называя человека в маске «хозяин». Незнакомец кивнул и, пропуская Лукрецию вперёд, слегка коснулся её спины, от чего у девушки предательски захватило дух.

Лукреция оказалась в просторном зале, но она не успела его рассмотреть, незнакомец, взяв её под руку, провёл через всю комнату, и они оказались в саду. Солнце стояло высоко, заливая сад тёплым, золотистым светом. От деревьев падали тени, а воздух был наполнен ароматами осенних кустов и травы. Взгляд Лукреции привлекла необычная картина. На лужайке, под сенью апельсиновых деревьев, были расстелены восточные ковры. Вместо привычных столов — низкие подносы, уставленные яствами, а вместо кресел — подушки из шёлка и бархата. Инжир, виноград, миндаль в мёде, лепёшки с пряностями — всё было подано с изяществом, но без излишней пышности. Ветерок слегка колыхал занавеси, натянутые между деревьями, создавая ощущение уединённого шатра.

Вдруг, Лукреция услышала лёгкие переливы лютни и флейты, и она восторженно посмотрела на хозяина, который лёгким движением руки, пригласил её присесть. Она опустилась на подушку, чувствуя, как её сердце наполняется любопытством и лёгким волнением. Её взгляд скользил по подушкам, по ярким тканям, по блюдам, в носу приятно щекотало от пряного запаха. Всё было непривычно ей — и в этом заключалась особая прелесть. Она медленно опустилась на подушку, аккуратно поправив подол платья, и провела пальцами по узору ковра. Ткань была тёплой от солнца, и в этом прикосновении было что-то очень приятное и интимное. Она чувствовала себя гостьей в чужом, но манящем мире.

— Вы хотели удивить меня? — тихо спросила она, не глядя на спутника, но с лёгкой улыбкой, которая выдавала её восхищение. В её голосе звучало не удивление, а благодарность. Она не привыкла к таким жестам — не театральным, а искренним, продуманным, почти сказочным. Всё вокруг говорило о том, что кто-то вложил душу в эту сцену — ради неё.

— Да, мечта моя — произнёс он тихо, почти с нежностью. — Этот сюрприз.

Слова повисли в воздухе, и всё вокруг будто замерло. От этих двух слов — » мечта моя» — у Лукреции перехватило дыхание. Только один человек называл её так. Она почувствовала, как сердце пропустило удар, а лёгкое головокружение туманит её разум. Она повернулась к нему, и, не в силах сдержать нарастающее волнение, одними губами прошептала:

— Кто вы?.. И что вам от меня надо?..

Он не отвёл взгляда. Наоборот — будто стал смотреть ещё глубже, как будто хотел заглянуть в самую суть её вопроса, в самую суть её самой.

— Я тот, кто слишком долго ждал момента, чтобы вы меня увидели, — сказал он наконец, тихо, но с уверенностью.

— Но я не увидела вас, синьор, вы всё еще в маске, — с лёгким удивлением ответила Лукреция.

Незнакомец покачал головой.

— Не глазами, синьорина, а сердцем. Я хочу, чтобы вы своим сердцем увидели моё. Выражение лица ничего не значит, особенно для тех, кто живёт в Венеции, — ехидно съязвил он.

— Это правда, — согласилась Лукреция, немного нахмурившись, но скорее не от раздражения, а от внутреннего напряжения, от желания понять. Всё в этом человеке было противоречием: он был чужим, но казался знакомым; он говорил загадками, но в этих загадках было тоже, что и чувствовала она сама.

— И теперь? — прошептала она. — Теперь, когда я вас «увидела»? Что дальше?

В его глазах промелькнула улыбка — не торжествующая, а с лёгкой грустью, и голос, с какой-то возбуждённой хрипотцой произнёс:

— Теперь всё зависит от вас.

— Через две недели моя свадьба, и это моего жениха вы, синьор, сбросили в канал как ненужный балласт.

— Это будет только через две недели, а пока давайте просто наслаждаться трапезой и разговорами.

— А маска? — хитро спросила Лукреция.

— А баута[25] тем и хороша, что не мешает ни есть, ни пить, — в тон ей так же хитро ответил незнакомец.

— Ну хоть скажите, сеньор, как обращаться к вам.

Он чуть склонил голову, словно признавая, что вопрос правомерен, но в глазах всё ещё играла та же тень улыбки.

— Имя?.. — повторил он. — А если я скажу, что имя — это всего лишь звук, не несущий никакой полезной информации.

Лукреция приподняла бровь, но не отступила.

— Синьор, я не собираюсь звать вас «Мой мечтательный романтик» каждый раз, когда хочу попросить передать инжир.

Он рассмеялся — негромко, но искренним и тёплым смехом.

— Хорошо, Лукреция. Зовите меня Пьеро, — он сделал паузу, а затем добавил. — Пока.

— Пока? — переспросила она с лёгкой насмешкой.

— Пока вы не решите, кем я для вас стану.

— Но почему Пьеро? — откровенно удивилась Лукреция. — Это маска неуклюжего дурачка. А вы таким мне не кажетесь.

— Из-за его безответной любви к Коломбине, которая вместо него выбрала Арлекина. — Он замолчал, глядя на Лукрецию с еле уловимой грустью в глазах. — Но согласитесь, пусть даже в маске дурачка, но он любит искренне и преданно. А разве это не самое главное?

Лукреция задумалась. В его словах было что-то такое, что трогало ее сердце. Она видела в нем не просто незнакомца, а человека, скрывающего за маской иронии и легкой отчужденности какую-то глубокую историю.

— Хорошо, Пьеро, — сказала она, улыбнувшись уголками губ. — Тогда до тех пор, пока я не решу, кем вы сможешь стать для меня, я буду звать вас так. И, может быть, потом, вместе мы придумаем новую, более счастливую концовку для этой старой истории.

Мужчина медленно кивнул, принимая ее условия.

— Новая концовка… это звучит заманчиво, — пробормотал он, возвращаясь к своему обычному тону, полному иронии. — Но будущее неизвестно, а настоящее зовёт нас трапезничать, — жестом указывая на блюда, весело добавил незнакомец.

Они разговорились о книгах, о музыке, о философии. Оказалось, у них много общего. Лукреция удивлялась, как быстро она перестала чувствовать себя скованно. Он умел слушать и задавать вопросы так, что ей хотелось рассказывать ему все. Время пролетело незаметно. Когда солнце было в зените, Пьеро со словами: «Вам пора возвращаться!» поднялся на ноги и, взяв Лукрецию за руки, помог ей встать. От его слов она почувствовала укол разочарования. Ей не хотелось, чтобы их беседа заканчивалась, но сказать ему это она постеснялась. Он проводил её до гондолы и посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — произнес он, сжимая её пальцы в своих руках. Лукреция с лёгкой улыбкой на губах и чувством таинственной надежды в сердце кивнула.

Гондола долго кружила по лабиринту каналов, пока наконец не довезла её до Палаццо ди Риньяно. Как только она вошла домой, то тут же попала в объятия встревоженной Бьянки, и её глаза поймали озабоченный взгляд Джованни и нескрываемый неудовольствие — Алессандро.

9. Ночная серенада

— Что всё это значит? — прижимая подругу к себе, испуганным голосом спросила Бьянка. — Джованни вернулся из церкви абсолютно мокрый и сказал, что тебя похитили.

— Какая чушь, — отстраняясь от подруги, весело проговорила Лукреция. — Мы катались по каналам и разговаривали о путешествиях.

— И этот незнакомец в маске не причинил тебе никакого вреда? — Недоверие сочилось в вопросе Джованни.

— Абсолютно никакого, — искренне ответила Лукреция со спокойным выражением лица.

— Я говорил тебе, кузен, это месть и предупреждение. И синьорина Лукреция лишь оказалась пешкой в этой грязной игре, — высказал свою мысль Алессандро, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за реакцией собеседников.

Джованни нервно барабанил пальцами по ноге, явно обдумывая услышанное.

— Месть? Кому может понадобиться мстить мне, используя Лукрецию? У меня нет врагов, — наконец, произнес он, но в его голосе слышалась неуверенность.

— Неужели? А как насчет семейства Орсини? Или торговцев специями, которых ваш торговый дом оставил ни с чем в прошлом году? У вашей семьи достаточно недоброжелателей, кузен. Просто вы привыкли не замечать их, — парировал Алессандро. — А возможно, это предупреждение для Контарини, кто знает?! Вы же теперь почти родня.

Лукреция, до этого момента молча наблюдавшая за перепалкой, вдруг звонко рассмеялась.

— Вы так серьезны! Неужели вы действительно верите в эту нелепость с похищением и местью? Я же сказала, мы просто катались по каналам. Этот незнакомец оказался весьма галантен и образован.

Бьянка, не сводившая взгляда с Лукреции, прошептала одними губами:

— Ты что-то скрываешь.

— Потом, — также еле слышно, специально для подруги ответила Лукреция.

— Будем надеяться, — подходя к девушкам и обнимая их за плечи, уверенно произнес Алессандро, — этот цепной пёс Контарини, синьор Спада, отыщет злодея.

— Вы сообщили об этом происшествии отцу? — глаза Лукреции увеличились до обеденных фарфоровых блюд. — И он отправил на поиски меня сбиро[26]?

Алессандро отстранился от девушек, отпуская их плечи, и прошелся по комнате, потирая подбородок и вопросительно посматривая на Джованни, словно ища у него поддержку.

— Нет, еще нет, — ответил за кузена Кавалли, стараясь придать голосу уверенность. — Мы не хотели его тревожить. У него сейчас и без того достаточно забот. Просто Алессандро случайно встретил стражника и от переживания за тебя и за меня поведал ему всё.

— Если Джироламо не найдет зацепки в ближайшие пару дней, — добавил Алессандро, — думаю, лучше сообщить синьору Контарини о происшедшем. Он человек старой закалки, и безопасность семьи у него всегда на первом месте.

Лукреция побледнела.

— Я думаю, мне лучше на время переселиться к Лукреции, — вдруг, обращаясь к мужчинам, сказала Бьянка.

— Отличное решение, — поддержал её Алессандро.

Лукреция хотела возразить, но благоразумно решила согласиться, чтобы не вызывать подозрения. Правда, она сама не знала подозрений в чём?! Она очень хотела увидеть «Пьеро» снова, но его образ был как отражение в канале, которое дрожит от каждого движения воды и исчезает под гребком весла. Она не знала ни его настоящего имени, ни где его искать. Но одно она знала точно — время, проведенное с ним, оставило отпечаток в её душе, и ей очень хотелось встретить «Пьеро» снова.

Бьянка тем временем подтягивала перчатки, наблюдая за безмолвной подругой.

— Лукреция, ты ведь не против? — наконец, спросила она.

Лукреция приподняла подбородок, заставляя себя выглядеть равнодушно.

— Конечно. Это хорошая идея.

Алессандро хмыкнул, переглянувшись с Джованни. Они оба понимали, что это решение выгодно всем. Для Лукреции это безопасность, для Бьянки — спокойствие, а для них двоих… возможность быть ближе к ответам на вопросы, которые пока ещё скрывались в тенях этой запутанной истории.

— Отлично, — заключил Джованни. — Я договорюсь с твоей прислугой, Бьянка, чтобы они подготовили все необходимое. И Алессандро привезёт твои вещи. А ты, — обратился он к кузену, — навещая Бьянку, сможешь наблюдать за домом.

Когда мужчины покинули палаццо, подруги прошли в садовую беседку, спасающую от солнца. Слуга принёс вино и фрукты.

— Что имел в виду Джованни, говоря, что Алессандро будет тебя навещать? — тихо спросила подругу, когда они остались одни.

Бьянка на секунду застыла, затем её губы дрогнули в еле заметной усмешке, как будто всё это было лишь необходимостью и удобным решением проблемы её будущего.

— Я стала подумывать о браке с ним.

Лукреция удивленно вскинула брови.

— С Алессандро? Но ты же его почти не знаешь!

Бьянка пожала плечами, отводя взгляд.

— Разве это имеет значение? Брак — это сделка, а не романтическая сказка. Он всё время говорит, что ему нужен наследник, а мне — безопасность и безбедное будущее. Мы оба получим желаемое.

Лукреция нахмурилась. Бьянка говорила не своими словами, это скорее были речи, характерные для её отца, чем для женщины, несчастной в предыдущем браке и мечтающей о чем-то большем, чем просто удачная партия. Мечтающая о любви и страсти.

— А что насчет любви? — тихо спросила Лукреция.

Бьянка усмехнулась, но в ее глазах мелькнула тень грусти.

— Любовь — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я должна думать о будущем, и брак с Алессандро — лучший способ обеспечить моё благополучие.

Лукреция молча смотрела на Бьянку, пытаясь понять, что скрывается за этой показной холодностью.

— Ты уверена, что это то, что ты действительно хочешь? — спросила Лукреция, стараясь скрыть тревогу в голосе. — Ведь тебе теперь не надо торопиться. Сейчас, когда я выйду замуж за Джованни, ты сможешь жить с нами на правах вдовы его брата. Тебе не угрожает больше уход в монастырь. Ты можешь быть счастлива с тем, кого полюбишь.

Бьянка вздохнула.

— Неужели ты еще до сих пор не поняла, что счастье — это лишь иллюзия. Важнее стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Я видела, как мой отец, не имея возможности собрать приданое дочерям, решил отдать нас в монастырь. Но чтобы заплатить за монастырь за каждую, он каждый раз продавал один из домов. В конце концов, у него не осталось даже гондолы. Семья страдала от бедности. И я не хочу, чтобы это повторилось со мной. Да что я?! Посмотри на себя, тебе не надо продавать себя, чтобы обеспечить безбедное существование, но, тем не менее, ты тоже должна выйти замуж за того, кого не любишь. Так что, дорогая моя Лукреция, хорошо, что мы живём в Венеции, и в дни карнавала мы можем быть кем угодно и делать то, что захотим. И это делает нас немного счастливее. Ведь так?!

Лукреция выслушала Бьянку, не сводя с неё глаз. В словах подруги было столько горькой правды, что ей хотелось отвести взгляд, но она не сделала этого.

— Иллюзия… — тихо повторила она, задумчиво касаясь пальцами узора на рукаве платья. — Если счастье — это иллюзия, то зачем все пытаются его найти?

— Вопрос в другом, — Бьянка чуть наклонила голову, — какую цену ты готов заплатить за это счастье.

Лукреция медленно вздохнула. Но ни одна из них не сказала вслух, что иногда цена бывает слишком высокой.

— Но свадьба с Алессандро пока только в моей голове, он сам об этом ничего не говорил, — после затянувшейся паузы весело сказала Бьянка и рассмеялась. — Ты лучше расскажи, что за таинственный незнакомец в маске тебя похитил.

Лицо Лукреции озарила улыбка, и она поведала подруге историю, которая больше походила на сон, чем на реальность.

Бьянка склонила голову набок, её глаза блестели от любопытства.

— Опиши его, — потребовала она игриво.

— Он же был в маске, — в тон ей ответила Лукреция. — Ну, высокий… уверенный в себе… интересный собеседник… думаю, он много путешествовал, — с восторгом в голосе рассказывала Лукреция. — И ты знаешь, в какой-то момент мне стало безразлично, какое у него лицо.

— Безразлично? Да ладно! Чтобы тебе стало безразлично, как выглядит мужчина? Ты же у нас ценитель прекрасного, — подковырнула подругу Бьянка. — И что, ты даже не пыталась ее сорвать?

Лукреция рассмеялась, запрокинув голову.

— Ну, соблазн был велик, не скрою. Но в этом и была вся прелесть. Он создал вокруг себя ауру тайны и интриги. И мне почему-то казалось, что сорви я эту маску, и все очарование развеется.

— А что он говорил? Наверняка осыпал тебя комплиментами, раз ты так расцвела.

— Говорил о многом. О звездах, о ветре пустыни, о старинных легендах. Он словно читал мои мысли, угадывал мои желания. И нет, комплиментов почти не было. Но каждое его слово, каждый взгляд заставляли меня чувствовать себя особенной.

— Знаешь, моя дорогая Лукреция, мне начинает казаться, что ты влюбилась в этого незнакомца в маске.

Лукреция задумчиво посмотрела на подругу.

— Влюбилась? Возможно. Или, скорее, очарована. Очарована сказкой, которую он мне подарил. Ведь, по сути, я ничего о нем не знаю. Только то, что он умеет говорить так, что сердце замирает, и смотреть так, что весь мир перестает существовать.

— А что будет дальше? Ты собираешься его искать? — Бьянка вопросительно приподняла брови.

— Не знаю, — пожимая плечами, ответила Лукреция. — Наверное, это глупо, но я надеюсь, что он сам меня найдет. Хотя… может, Алессандро прав, и я была просто пешкой в чьей-то игре против дома Кавалли. В любом случае, через две недели я выйду замуж за Джованни, и всё это останется в прошлом.

Но ей вдруг стало очень грустно от всего этого. Грустно от того, что сказка закончилась, а реальность оказывается слишком прозаичной. Но где-то в глубине души она все еще надеялась. Надеялась на чудо, на продолжение этой волшебной истории. Ведь иногда, и каждый венецианец это знает, маски не только скрывают, но и создают новую, прекрасную реальность.

Две недели пролетели незаметно. За это время Лукреция видела «Пьеро» всего два раза. Один раз, ближе к полуночи, Лукреция проснулась от звуков музыки. Она подошла к окну и увидела «Пьеро», поющего серенаду. И хотя маска скрывала половину лица, а ночь и чёрный плащ растворяли контуры фигуры, она была абсолютно уверена, что это он. Лукреция замерла у окна, чувствуя, как внутри всё сжимается от странной смеси восторга и тревоги. Когда он закончил петь, она выкрикнула, что сейчас спустится, но, прежде чем она успела сделать шаг от окна, «Пьеро», смешавшись с ночными тенями, исчез под звуки баритона Алессандро, ругающегося, как последний гондольер в лагуне.

Лукреция сначала испугалась за «Пьеро», но убедившись, что он успел сбежать от разъяренно-махающего шпагой генуэзского кузена, лишь весело рассмеялась. Она накинула расшитую серебряными нитями голубую накидку-халат и спустилась в залу. Ткань едва держалась на её фигуре — длинные рукава скрывали запястья, но лёгкие движения заставляли полы халата развеваться, приоткрывая ноги, чуть осветлённые свечным светом.

Алессандро стоял у подножия лестницы, напряжённый, со сжатыми от гнева губами.

— Не нахожу ничего смешного, синьорина, — сквозь зубы процедил он, стараясь не смотреть на Лукрецию и бросая взгляды по сторонам. — Этот проходимец компрометирует вас.

— Почему вы решили, что песня предназначалась для меня? — с лукавой усмешкой спросила Лукреция. — Может, это было для Бьянки или для какой-то юной служанки?

Взгляд Алессандро остановился на хозяйке палаццо. Его глаза скользили по изгибам её силуэта, по мягкой складке ткани у ключиц, по босым ступням на холодном полу. Это был взгляд, в котором злость и желание смешивались слишком откровенно.

— Я вас умоляю, синьорина! — Ехидно хмыкнув, произнёс он. А затем добавил твёрдым, почти холодным голосом. — И клянусь весами Августы[27], я не позволю беззаконию проникнуть в этот дом!

Его кулаки при этом сжались, а глаза пристально смотрели на Лукрецию, которая, поймав его взгляд, уставилась на лицо Алессандро, словно изучая его. На какую-то долю секунды их глаза встретились, и мужчина поспешно отвёл взгляд в сторону.

— Неужели вы думаете, синьор Алессандро, что ваше мнение имеет для меня значение? — Промурлыкала она, приближаясь к нему на шаг. — Я сама буду решать, с кем мне общаться и кого слушать. А вот что вы делаете в такой поздний час в моём доме, да еще в неглиже? — говоря это, она провела двумя пальцами по груди Алессандро.

— Вы играете с огнем, Лукреция, — прошептал он, стараясь выглядеть хладнокровным. — Я-то был у вдовы Бьянки, и это никак не компрометирует её. А вот этот паяц под балконом однозначно порочит ваше имя. И если Джованни узнает…, — он не успел договорить, как Лукреция усмехнулась и перебила его.

— Компрометирует? О, Алессандро, не будьте таким старомодным.

— Но если поползут слухи, — молодой мужчина смягчил голос, — кузен Джованни обвинит меня.

Лукреция сделала еще шаг к Алессандро и приблизила свои губы к его уху. Её дыхание опаляло кожу мужчины.

— А может быть, вы боитесь не Джованни, а самого себя? — Прошептала она.

Алессандро сглотнул, стараясь не поддаться ее провокациям. Он знал, что Лукреция играет с ним, испытывая его терпение.

— Я думаю о последствиях, синьорина Лукреция.

— Последствия? — Она рассмеялась, ее смех звучал как звон рождественских колокольчиков. Затем она провела рукой по его волосам, и ее пальцы скользнули по его шее.

Алессандро поймал ее руку, сжимая запястье. Они смотрели друг на друга пристальными взглядами.

— Вы собираетесь жениться на Бьянке, синьор Алессандро? — вдруг серьёзно спросила Лукреция.

— Возможно, — усмехнулся мужчина.

— Тогда ответьте мне, почему желание обладать мной затмевает вам разум?

Алессандро, ничего не ответив, вдруг подхватил её на руки и в несколько прыжков, перескакивая через ступени, оказался в спальне Лукреции.

— Что вы делаете? — Выкрикнула девушка, обхватывая его за шею, в страхе думая, что он её уронит.

Его глаза горели, словно угольки в ночи.

— Я делаю то, о чём ты так долго мечтала, Лукреция. Ты жаждала волчьей страсти?! Так зачем теперь притворяться невинной овечкой?! Помнится, ты обвиняла меня в пороке?! — проговорил он, ставя её на пол. — Я покажу тебе порок, от которого ты будешь молить о пощаде.

Его губы накрыли её губы в жадном, требовательном поцелуе. Лукреция попыталась отстраниться, но её тело предало её. Она ответила на поцелуй, отдаваясь во власть его страсти. В этот момент она поняла, что игра зашла слишком далеко, и, оторвавшись от Алессандро, с силой оттолкнула его и вдруг… заплакала.

Алессандро замер. Ярость мгновенно схлынула, оставив после себя лишь растерянность и боль. Он смотрел на Лукрецию, не понимая, как это всё могло произойти. Её слёзы жгли его сильнее, чем собственные несдержанные слова.

— Почему так? — сквозь слёзы, всхлипывая, проговорила Лукреция.

Алессандро, не моргая, смотрел на девушку, и пытался уловить каждое произнесённое ей слово.

— Сначала Витторио, теперь вы! Неужели Бьянка права?! Чтобы быть поближе ко мне, вы женитесь на ней?!

Он стоял в удивлении от этого признания, и в его душе боролись противоречивые чувства: стыд, вина и нестерпимое желание обнять её, успокоить, сказать, что всё это не так, и все его действия — это ошибка. Но он понимал, что сейчас любой его шаг только ухудшит ситуацию.

— Вы сами верите в это, Лукреция? — наконец, тихо спросил он голосом, полным усталой горечи.

Её плечи дрогнули, как будто она боролась с новой волной слёз. Затем она медленно опустила руки, но, не посмотрев на него, ответила:

— А разве вы дали мне повод не верить, синьор?

И снова молчание. Тяжёлое, как камень, будто стены палаццо сомкнулись вокруг них, стараясь скрыть то, что произошло в спальне. Алессандро медленно вдохнул, переводя взгляд на тёмное окно. Он не должен был быть здесь, не должен был её целовать, но он уже ничего не мог изменить.

— Если вы соблазняли меня, чтобы убедиться в бредовых предположениях вашей подруги, — сказал он так тихо, что едва ли она могла услышать, — то это просто смехотворно. И глубоко оскорбительно. Я не марионетка, которую можно дергать за ниточки, чтобы потешить чье-то болезненное любопытство. Я человек со своими чувствами, своими надеждами и, да, своими уязвимостями. Редкий мужчина смог бы устоять перед вами, синьорина. И вы воспользовались этим ради какой-то нелепой теории вашей подруги. Это не просто глупо, это жестоко.

Лукреция, вытирая глаза, смотрела на Алессандро, словно впервые видела его… по-настоящему. Его голос был твёрдым, но в глазах мерцало нечто большее — не злость, а глубоко спрятанная боль.

Она хотела ответить и парировать его обвинения, но слова застряли в горле.

— Я понимаю, — продолжал Алессандро, — что, возможно, вы сами не осознавали масштаба своего поступка. Возможно, вы искренне верили, что проводите безобидный эксперимент. Но последствия вашего «эксперимента» ощущаю сейчас я. Я чувствую себя использованным, обманутым и, что хуже всего, выставленным на посмешище. Вам стоило, прежде чем ввязываться в эту авантюру, подумать о последствиях. Впрочем, — он усмехнулся, и голос его снова стал с лёгкой иронией, таким, как был всегда, — полагаю, это вам вообще чуждо, если вы в этих серенадах под луной и катаниях на гондоле не видите ничего предосудительного.

Алессандро повернулся к двери и сделал шаг. Второй. Третий. Он уходил от Лукреции, от её слёз, от той ситуации, которая не имела права существовать. Он приоткрыл дверь и на прощание сказал:

— Я не требую извинений, синьорина, хотя они были бы уместны. Я просто хочу, чтобы впредь, прежде чем использовать людей как пешек в своих играх, вы подумали о том, что у каждого из нас есть сердце, которое легко разбить.

И с этими словами он покинул спальню хозяйки. Дверь закрылась, отрезая его от женского взгляда и её глубокого дыхания. Лукреция осталась стоять в тишине, комната казалась слишком пустой, слишком холодной после его ухода. Её пальцы непроизвольно коснулись губ, всё ещё помнящих его поцелуй — жадный, требовательный, упоительный. Он был похож на тот, в темной библиотеке дома Кавалли. Нет, он был восхитительнее, более дурманящий, более страстный, такой, от которого дрожь пробегает по телу, от кончиков пальцев до самой макушки. Наверное, ещё и от того, что он был осознанным и предсказуемым. Это было непристойно, безрассудно, но так волнующе. Лукреция закрыла глаза и медленно выдохнула, стараясь вернуть себе равновесие. Но слова Алессандро всё еще эхом отзывались в её голове: «У каждого из нас есть сердце, которое легко разбить». Лукреция печально улыбнулась и вспомнила «Пьеро».

Алессандро вернулся в спальню Бьянки и кинул холодный взгляд на пустую кровать. Вопрос Лукреции — «чтобы быть поближе ко мне, вы женитесь на ней?» — звенели в его голове, мучительно и жёстко. Он так и не смог уснуть и с первыми лучами солнца, прыгнув в гондолу, покинул Палаццо ди Риньяно.

10. Ночное приключение

Второй раз Лукреция видела «Пьеро» совсем накануне своей свадьбы. Через несколько дней после «ночной серенады» Лукреция и Бьянка в сопровождении Джованни и Алессандро плыли в гондоле к дому богатого покровителя искусств Сальваторе Фоскарини. В его резиденции — в одном из изысканных дворцов неподалёку от Гранд-канала — должен был состояться музыкальный вечер, собирающий лучших композиторов и исполнителей.

Ночь в Венеции уже вступила в свои права, и вода канала была гладкой, почти зеркальной, гондолы покачивались в ритме неспешного течения, а их тёмные силуэты растворялись в ночной зыби. Вдалеке едва слышно раздавался звук лютни — нежный, мелодичный и немного печальный. Бьянка восторженно рассказывала об украшении церкви к свадьбе, но Лукреция, хоть и кивала в знак согласия, мысленно была далеко. Бьянка, не замечая ее задумчивости, продолжала перечислять сорта роз, которые будут украшать алтарь, цвета тканей и свечи, которые придадут алтарю особую торжественность.

— А ты как думаешь, Лукреция? — спросила она неожиданно, и Лукреция, осознав, что последние несколько минут слушала лишь отголоски слов, заставила себя улыбнуться.

— Это будет прекрасно, Бьянка, — сказала она тихо. Но её голос звучал отстранённо.

Со стороны домов слышался звук мерно плескающейся о каменные стены воды. Гондола подходила к пристани, и Лукреция разглядывала освещенный факелами дворец синьора Фоскарини. Хозяин палаццо был не просто богатым покровителем художников, композиторов и поэтов, он был человеком-загадкой. С одной стороны, его дом был местом философских дебатов, литературных и музыкальных вечеров, где собираются лучшие умы города. А с другой, ходили слухи, что синьор Фоскарини связан с тайным политическим обществом.

Лукреция, глядя на огонь факелов, дрожащих в ночном небе, вспомнила слова «Пьеро» о «танцующем городе». И вправду, свет, отражающийся в водах канала, словно оживлял дворец с его каменными арками, тяжёлыми дверьми и силуэтами слуг, мелькающими в проходах. Гондола мягко ударилась о пристань.

— Надеюсь, этот вечер не продлится до утра, как в прошлый раз, — с надеждой в голосе сказал Джованни, выскакивая из лодки и протягивая руку Лукреции.

— Всё будет зависеть от выпитого вина и символичных римских оргий, дорогой кузен, — весело ответил ему Алессандро.

Это был вечер в стиле Римской империи. Гости были одеты в тоги и паллиумы, украшенные золотыми вышивками. Женщины — в длинных хитонах, с драгоценными украшениями, диадемами и сложными причёсками. На некоторых были маски, вдохновлённые римскими театральными традициями или венки из лавра, символизирующие победу и мудрость.

Лукреция ловко спрыгнула, поправляя длинный хитон из тончайшего шёлка, переливающийся золотистыми и кроваво-красными оттенками, словно отражение закатного солнца над Вечным городом. Тонкие драпировки обвивали её фигуру, подчёркивая изгибы, но оставляя место воображению. Элегантные золотые цепи, соединённые небольшими рубинами, украшали открытые плечи, а на запястьях красовались браслеты в виде змей. Волосы были убраны в сложную римскую прическу с переплетениями жемчуга, но несколько тёмных прядей создавали эффект небрежной естественности. Лукреция сделала несколько шагов вперёд и, заметив скрывающуюся в полутени колонн фигуру в маске, лишь слегка освещённую слабым светом факела, остановилась. Всё её внимание сосредоточилось на ней. Но Алессандро, перехватив её взгляд, взял девушку под руку и со словами: «Ничего удивительного в этой фигуре нет. Это один из охранников», потянул Лукрецию к входу.

Синьор Фоскарини в стилизованном костюме, напоминающем наряд римского сенатора, с лёгкой, немного двусмысленной улыбкой на лице приветствовал их внутри дворца с колоннами, покрытыми красным и золотым тканями, с мраморными статуями богов и императоров. В воздухе витали звуки кифары и авлоса[28] и тонкого голоса певца, переплетающиеся с негромкими разговорами гостей.

— Какая честь видеть вас, синьорина Лукреция, — хозяин склонил голову, но его взгляд задержался чуть дольше, чем требовало простое приветствие. — Надеюсь, музыка будет достойна вашего внимания. — И обращая свой взгляд на стоящего за ней Алессандро, протянул ему руку для приветствия. — Мои поздравления, сеньор Даль Пьетро! Вы в одном шаге от должности.

— Благодарю вас, синьор Фоскарини, но я бы не торопил события. Вы же знаете, выборы проходят по принципу сложного баллотирования, с использованием жребия и многоступенчатого голосования, чтобы избежать коррупции и влияния отдельных семей, — с какой-то хитрой многозначительностью ответил Алессандро.

— Бросьте, синьор Даль Пьетро! С вашими связями, репутацией и доверием к вам влиятельных семей, я буду удивлён, если не вы получите это место. Додж лично знаком с вашим неаполитанским дядей, честная репутация которого обгоняет его самого.

Губ Алессандро коснулась лёгкая улыбка. Во время этого разговора три пары глаз, в которых повис одинаковый вопрос, не моргая, буравили его взглядом. Синьор Фоскарини поприветствовал Бьянку и Джованни, лишь кивнув им и, протянув руку в сторону зала, пригласил их присоединиться к другим гостям. Как только они отошли в сторону, Бьянка, еле сдерживаясь до этого, вдруг затараторила, словно желая поскорее всё выплюнуть изо рта.

— О каком назначении речь? Он говорил о судейской коллегии? Или о Совете Сорока?[29] Почему ты ничего не рассказывал? Если в одном шаге, значит, голосования уже были?

— Да, кузен, как-то странно получается. Все вокруг в курсе происходящего, а семья в неведении.

— Пока еще нечем хвастать, — скромно ответил Алессандро и взглянул на Лукрецию, которая стояла как вкопанная, испытывая шок.

— Так вы как-то связаны с юриспруденцией, синьор Алессандро? — Наконец, придя в себя, спросила она его.

— Как-то? — восторженно взвизгнула Бьянка. — Кузен закончил Падую[30] и у него степень доктора права.

— Значит, разговор идёт о должности судьи? — Медленно, проговаривая каждое слово, предположила Лукреция.

Но ей никто не ответил. Так как первый аккорд музыкального инструмента прорезал воздух, заставляя разговоры стихнуть. Весь концерт Лукреция сидела, переваривая полученную информацию. Она не могла избавиться от странного ощущения — ей казалось, что она смотрела на Алессандро не так, как должна была. Судья! Это требовало не только знаний законов, но и определенной моральной твердости. Но то, что произошло между ними в её доме, было далеко от норм приличия. Как этот лукавый, ироничный и обаятельный собеседник, человек с тонким чувством юмора и откровенный ловелас может вершить судьбы людей и быть холодным и безличным?! Музыка лилась, обволакивала, но не могла успокоить ее смятение. С одной стороны, она должна была быть рада за Алессандро. А с другой — в глубине души она чувствовала легкую тревогу. Суд! Это власть и влияние, это место, где всё движется по правилам, а не по интуиции. А в отношениях между ними не было правил. Были какие-то спонтанные порывы.

Она украдкой посмотрела на Алессандро. Слишком собран. Слишком серьёзен. Слишком уверенный. Ей даже показалось, что этот Алессандро не был тем, кого она привыкла видеть. И в душе закрался вопрос — а какой он на самом деле?!

После концерта музыка создавала фон для разговоров, наполняя воздух зыбкими, похожими на вздохи, переливами арфы и флейты, но разговоры уже заглушали её. Факелы и масляные лампы, создавая атмосферу тайны и величия, отбрасывали мягкий свет на серебряные подносы со свежими фруктами, ломтиками инжира и гроздями винограда, оливками и медовыми лепёшками. Слуги разносили охлаждённое вино в амфорах, украшенных римскими узорами, серебряных кубках и глиняных чашах. Гости медленно рассеялись по залу — кто-то обсуждал последние новости, кто-то стоял у стола, наслаждаясь угощениями, кто-то распивал вино и казался пьяным, возможно, не столько от разбавленного водой вина, сколько от эмоций вечера.

Избавившись от официальности мероприятия и после распития вин — Фалернского, Цекубского и Сетийского[31] — гости говорили свободно. Повсюду слышался сдержанный смех, приглушённые споры, быстрые фразы, которые превращались в умелую игру слов. Лукреция с интересом наблюдала за присутствующими. Джованни, безупречный и сдержанный, легко вливался в беседы, находя общий язык с купцами и банкирами. Бьянка, сияющая, восхищённо слушала Доменико Ардиньи. Он был учеником известного венецианского художника Пьетро Либери, который славился своими смелыми композициями и изображениями драматических сцен. Ардиньи увлечённо рассказывал Бьянке об аллегорических сюжетах и скрытых эмоциях персонажей на его полотнах.

А Алессандро… Лукреция обвела взглядом залу и не нашла его. Она чуть нахмурилась, краем кубка коснувшись губ, но едва ли ощущая вкус вина, и задалась вопросом, где он. Он только что был здесь, стоял у стола и с видимой учтивостью разговаривал с синьором Реццонико, представителем одной из патрицианских семей Венеции. Но теперь его нигде не было. Лукреция подошла к окну, ловя отражения города в чёрной воде канала. Глаза смотрели вдаль, а уши старались уловить всё, что происходило за её спиной — смех Бьянки, немного басовитый голос хозяина, блистательное, отличающееся гибкостью и выразительностью сопрано Анны Ренци[32], Джованни, обсуждающий с кем-то цены на шёлк и кружево…

И несмотря на то, что во дворце всё еще была праздничная атмосфера, и кифара[33] мягко переливалась древнеримскими мелодиями, для Лукреции вечер уже начал тускнеть, и ей ужасно захотелось домой. Она повернулась к жениху, сообщить о своём решение. Джованни с чашей в руке, разговаривая, стоял к ней спиной, его тон был учтив и ровен. Лукреция готова была к нему подойти, пока одно слово, одна фраза, не заставила её замереть.

— …разумеется, ей будет легко привыкнуть, — говорил он, с лёгкой улыбкой, обращаясь к мужчинам- собеседникам. — Женщины быстро находят своё место, особенно если их направить правильно.

Мужчины рассмеялись. Лукреция медленно перевела на жениха взгляд.

«Легко привыкнуть? Направить?»

Внутри от таких речей что-то сжалось.

Она не знала, был ли в голосе Джованни оттенок пренебрежения или это просто отражение его спокойной уверенности. Но это было как удар — неожиданный, почти незаметный для остальных, но непростительный для неё. Она поняла, что больше не должна оставаться в этом месте. Уверенным шагом она направилась к выходу.

Но, не успев дойти до двери, она услышала за своей спиной голос Алессандро.

— Ночная Венеция коварна, синьорина, — его тон был ровным, но в глубине слов чувствовалось мягкость и забота. — Особенно для нашей семьи, когда в памяти ещё то, что случилось с Витторио.

Лукреция подняла на него глаза. Взгляд Алессандро не выражал явного беспокойства, но в нём было напряжение, словно он не просто напоминал о произошедшем, а видел в этой ночи новую опасность.

— Вы считаете, что мне стоит бояться? — спросила она тихо.

— Я считаю, что вы должны быть осторожны, — ответил он, медленно протягивая ей руку, явно давая ей понять, что готов сопровождать её.

Лукреция колебалась. Остаться означало терпеть снисходительные взгляды собеседников Джованни. Уйти — признать, что что-то внутри неё заставляло бежать из этого дворца. Но она всё-таки протянула свою руку, и Алессандро сжал её пальцы, мягко, но уверенно, и прошептал на ухо:

— Обещая, то, что однажды произошло в вашей спальне, не повторится.

И не проронив больше ни слова, он направился к выходу, ведя её за собой.

Ночь была тёмной, но не безмолвной. Венеция дышала приглушёнными звуками воды, далёким смехом в другой части набережной, редкими шагами на мостах, откуда-то доносившимися отголосками разговоров. Алессандро и Лукреция двигались вдоль канала, их шаги глухо отдавались в камне. Они шли молча, лицо мужчины было напряжено, и он настороженно вглядывался в темноту.

Тень выскользнула из переулка так быстро, что Лукреция даже не успела сообразить, что произошло. Лезвие блеснуло в слабом свете фонаря…

Алессандро резко оттолкнул Лукрецию, заставляя её отступить, прежде чем удар мог достичь цели.

— Беги! — короткий приказ, но она не двинулась.

Человек в маске не говорил, но его движения были точными, уверенными, как у того, кто привык к подобным нападениям. Алессандро уклонился, шагнув в сторону,

— Я сказал — беги! — прикрикнул он на девушку.

Лукреция рванулась прочь, её шаги гулко отдавались на каменных плитах узкой набережной. Воздух был холодным, но она почти не чувствовала его — в ушах шумело от внезапно охватившего её ужаса и от страха за Алессандро. Она слышала звуки борьбы — резкие шаги, глухие удары, напряжённые крики. Но она не обернулась, не позволила себе остановиться. Тени домов мелькали перед глазами и переулки казались бесконечными, но она знала город, знала, куда свернуть, чтобы исчезнуть.

Наконец, она остановилась, переводя дыхание и ловя взглядом блики от факелов, дрожащие на поверхности воды. Воздух пах сыростью камня и пряным дымом ночных фонарей. Тёмный угол набережной был скрыт от посторонних глаз, но словно интуитивно чувствуя присутствие кого-то ещё, Лукреция машинально сжала в руке холодный и гладкий веер. Она не двигалась, прислушиваясь. Она чуть повернула веер, ощущая скрытый механизм под пальцами. Этот предмет был не просто украшением. Это было элегантное и скрытное оружие. Сделанный из слоновой кости и шёлка, украшенный золотом и драгоценными камнями, он имел достаточно острые рёбра в металлических пластинах, чтобы нанести удар. В ручке было спрятано лезвие, в нужный момент превращающее дамскую безделицу в опасный кинжал, а в одном из декоративных элементов была спрятана небольшая игла с ядом, который действовал при малейшем уколе.

Голос раздался прежде, чем она увидела обладателя его. Приглушённый, но бархатный и с лёгкой усмешкой.

— Вы слишком прекрасны, мечта моя, чтобы гулять в одиночестве перед свадьбой.

Лукреция резко обернулась и увидела тень возле угла дома. Лунный свет скользил по краю маски, выхватывая полутон улыбки. «Пьеро» стоял расслабленно, но в его позе было нечто хищное, и Лукреция нисколько не сомневалась, что это не случайность, он не просто оказался здесь. Он её ждал или даже преследовал. В голове мелькнула мысль, что это он напал на Алессандро.

— Какое у вас странное увлечение, — немного с вызовом ответила она, но её голос едва уловимо дрожал. — Ожидать женщин в темноте.

«Пьеро» сделал несколько шагов, но не приблизился к ней, будто наслаждался созерцанием женского образа.

— Не женщин, синьорина Лукреция. Вас.

Ночная тишина сгущалась, погружая город в сон. Вдалеке еще слышался скрип гондол, всплеск воды от вёсел, но здесь, на этой узкой набережной, всё замерло. Лукреция вскинула подбородок, стараясь скрыть волнение. Она хотела задать вопрос, но мужчина поднял руку, останавливая её.

— Не надо слов, прошу вас.

«Пьеро» сделал еще шаг, и Лукреция могла разглядеть на его лице чёрную матерчатую полумаску, не характерную для венецианцев. Она плотно прилегала к лицу, закрывая его верхнюю часть, оставляя открытыми глаза, рот и подбородок. Девушка стояла как зачарованная, ловя на себе выразительный, пронзительный и загадочный мужской взгляд.

— Ваш брак… он ошибка, — наконец проговорил «Пьеро». — Вы достойны большего, — его голос был тихим, но в каждом слове чувствовалась неприкрытая горечь. Лукреция в удивлении отшатнулась. Это были те самые слова, которые она прятала в глубине своей души. И сейчас они вырвались наружу чужими устами, обжигая её, словно пламя. Но она лишь грустно усмехнулась.

— Вы говорите как персонаж дешевой пьесы, мой друг. Мой брак — это сделка, выгодная для обеих сторон.

«Пьеро» рассмеялся, и этот звук эхом разнесся по набережной.

— Возможно, но я вижу страх в ваших глазах, синьорина. Страх перед жизнью, в которой нет места мечтам и страсти. — Он приблизился еще на шаг, и теперь между ними было расстояние вытянутой руки. — Я предлагаю вам другую жизнь, Лукреция. Жизнь, полную приключений и любви. Жизнь, в которой вы будете сами решать свою судьбу.

Лукреция молчала, ее сердце бешено колотилось в груди. Она знала, что «Пьеро» говорит правду. Она всегда мечтала о другой жизни. Но что, если он действительно предлагает ей шанс на счастье? Что, если она осмелится рискнуть всем ради любви? Мгновение колебания выдало ее. «Пьеро» это заметил. Он протянул к ней руку, словно предлагая не просто бегство, а спасение.

Лукреция смотрела на протянутую руку, но не спешила принять её. «Пьеро» ждал — без давления, без слов, словно знал, что решение должно родиться внутри неё самой.

— Вы слишком много предлагаете, — наконец тихо произнесла она.

Его губы дрогнули — едва заметная улыбка, как у человека, который слышал подобные слова прежде и знал, что они всегда скрывают нечто большее.

— Возможно, — легко согласился он. Но вы пока не отказали мне, синьорина.

Между ними висела пауза. Она могла сделать шаг назад, уйти, раствориться в ночи и забыть этот момент. Но она шагнула вперёд, касаясь своими пальцами чужой ладони в кожаной перчатке. Кожа перчатки была гладкой и прохладной, но под ней Лукреция чувствовала тепло живой руки.

— Вы сделали шаг, — немного лукаво произнёс он.

Лукреция медлила с ответом. Её сердце всё ещё бешено стучало, но она не отводила взгляда.

— А вы ждёте, что я сделаю следующий?

— Нет, — «Пьеро» чуть улыбнулся. — Я жду, когда вы сами решите, каким будет ваш следующий шаг.

— Пусть это будет наша ночь, а после я решу, каким будет мой следующий шаг, — с обворожительной и соблазнительной полуулыбкой решительно ответила Лукреция.

— Тогда пусть ночь принадлежит нам!

И с этими словами «Пьеро» нежно обнял её за талию и, приблизив к себе, дотронулся до её губ своими. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, словно прикосновение бабочки, но он мгновенно воспламенил ее кровь. Лукреция ответила на поцелуй, забыв обо всем на свете. О долге, о Джованни, о свадьбе. Сейчас ей важна была только эта ночь, только она и «Пьеро». Она знала, что утро принесёт ответы, но пока ночь принадлежала только им — без обещаний, без прошлого, без будущего, лишь одно мгновение, в котором решение ещё не было окончательным.

Его губы стали более настойчивыми, требовательными. Он углубил поцелуй, и Лукреция почувствовала, как все ее тело охватывает дрожь. Она обвила руками его шею, желая раствориться в нем и слиться с ним в единое целое.

— За углом стоит гондола, — услышала она хрипловатый от возбуждения голос «Пьеро».

Лукреция отстранилась, тяжело дыша. В голове царил сумбур. Одна часть её разума кричала об опасности, о недопустимости такого поступка, другая же — жаждала продолжения, жаждала забыть обо всем и отдаться во власть чувств. Она посмотрела в глаза «Пьеро», полные страсти и мольбы.

— Гондола? — переспросила она, стараясь вернуть себе самообладание. — Но я же не приняла еще решение сбежать с вами.

— А кто говорит о побеге? — томно, немного насмешливо, еле касаясь её губ, ответил «Пьеро». — Если это наша ночь, почему бы лодку не использовать не совсем по назначению?!

Лукреция вздрогнула от его слов. Он играл с ней, дразнил, распалял ее чувства до предела. Ее разум протестовал, твердил о благоразумии, о последствиях, но тело уже не повиновалось. Оно жаждало его, каждой его ласки, каждого его поцелуя. Она молча смотрела на него, не в силах оторваться от его глаз. В них плясали чертенята, отражались блики уличных фонарей и таились обещания наслаждения. Она знала, что если сейчас поддастся, то пути назад уже не будет. Но разве она этого не хотела?! Медленно, словно в трансе, она кивнула, давая ему понять, что согласна. «Пьеро» довольно улыбнулся и, не теряя ни секунды, подхватил её на руки и завернул за угол, где, действительно, покачиваясь на волнах, стояла гондола.

Он, оставаясь в одной блузе, сбросил черный плащ на дно лодки и положил на него свою драгоценную ношу. Он осыпал ее лицо поцелуями, спускаясь к шее и к плечам. Лукреция стонала, запрокидывая голову, позволяя ему делать все, что он пожелает. Его руки скользили по её телу, лаская каждый изгиб. «Пьеро» смотрел на нее так, словно она была самым драгоценным сокровищем, которое он когда-либо находил. Его взгляд был полон обожания и желания. Шёлковая туника Лукреции поднималась всё выше, а поцелуи «Пьеро» спускались всё ниже. Страсть, словно огонь, охватила их обоих, сжигая все сомнения и страхи. Они слились воедино в танце любви, в ритме, который диктовала блудливая, порочная, но такая прекрасная Венеция…

…Город еще был окутан тихой, призрачной красотой ночи. Он еще спал, но вода в каналах уже нашёптывала предрассветные звуки и отражала первые проблески света. Фонари, догорающие в ночи, отбрасывали длинные тени, воздух был пропитан солью и влажностью. Гондолы, привязанные к деревянным сваям, слегка покачивались в такт течению. Где-то вдалеке слышался одинокий приглушённый голос — может, ранний торговец, или, может, прохожий, который не спешил покидать ночную Венецию. Еще немного, и рассвет начнёт окрашивать небо в нежные пастельные тона. А пока город лишь готовился к пробуждению.

Они спали под меховыми покрывалами, обессиленные, в объятиях друг друга. Их ночь еще продолжалась, и только им было известно, что произошло в этой гондоле под покровом безлунной венецианской ночи. Лукреция, просыпаясь, потянулась. Она вдохнула солёную свежесть, принесённую лёгким ветерком, и вместе с ней пришло осознание происходящего. Она не хотела думать о принятии какого-то решения, в этот момент ей было все равно. Она провела ночь, полную безумия и наслаждения, с мужчиной, о котором не знала ничего — ни его настоящего имени, ни откуда он, ни его лица, остающегося в маске.

Его рука все еще покоилась на ее талии, теплая и тяжелая. Лукреция осторожно высвободилась, стараясь не разбудить его. Дыхание «Пьеро» было ровным и спокойным. Лукреция позволила себе секунду разглядывать его — расслабленную линию губ, тёмные волосы, выбивающиеся из-под платка-маски. И вдруг её глаза тронула хитринка, и пальцы коснулись маски. «Пьеро» не шевельнулся, но его дыхание изменилось — едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала, что он проснулся.

Всё ещё не открывая глаза, он тихо произнёс:

— Вы готовы узнать, кто я? — Тон его голоса был мягким, но в нём была скрытая напряжённость, вызов, который она сама спровоцировала.

Лукреция задержала дыхание. Пальцы её замерли на краю ткани, но она не потянула дальше и медленно убрала руку. «Пьеро» молчал, но лёгкая, почти невидимая тень улыбки мелькнула в уголке его губ.

— Вы разумнее, чем я ожидал, — немного удивлённо произнёс он, открывая глаза. — Каким будет ваш ответ на моё вчерашнее предложение?

— Скоро рассвет, отвезите меня домой.

Лицо «Пьеро» не выражало ничего. Он лишь поднялся на ноги, отвязал гондолу и, взяв весло, двинул её по спокойной воде, не задавая больше вопросов. Лукреция знала, что он ожидал другого ответа. Но он не возражал. Безмолвие, висевшее между ними, было скорее не натянутым, а осмысленным. Гондола причалила у палаццо ди Риньяно, но Лукреция не торопилась выйти. «Пьеро» молчал, и лишь его пальцы, крепко сжимающие весло, выдавали то, что творилось у него на душе.

— Ваш дом, синьора, — произнёс он как факт, не требующий ответа.

Лукреция медлила. Её рука легко коснулась края гондолы, а глаза скользнули вверх, к окну её комнаты. «Пьеро» издал смешок.

— Полагаю, это ваша спальня, синьорина. Но с завтрашнего дня вас в ней больше не будет.

Лукреция шагнула на каменный причал. Она, не оглядываясь, пошла к входу в палаццо, спиной чувствуя, что «Пьеро» всё еще здесь. Перед самой дверью она повернулась и, улыбаясь ему на прощание, произнесла:

— Надеюсь, я не разбила ваше сердце, как Коломбина Пьеро?

— Вы обещали мне ночь, — печально улыбаясь, ответил мужчина. — Вы мне её подарили. Так что первое действие уже закончилось не так, как в ярмарочном театре. Подождём второго. — Он вытянул руку и показал ей ладонь, на которой лежала подвеска в виде Луны и Солнца. — Должен же я её вам вернуть.

И, послав ей воздушный поцелуй, он надавил на весло, позволяя течению унести гондолу обратно в лабиринт каналов. Лукреция машинально коснулась шеи, украшения на ней не было, и губы расползлись в хитрой, удовлетворенной улыбке. Пересекая двор палаццо, в её ушах всё еще звенели его слова. И она знала: второе действие неизбежно. Вопрос лишь в том, кто напишет его первым.

Поднявшись к себе в комнату, Лукреция подошла к зеркалу, внимательно изучая свое отражение. На щеках играл румянец, глаза горели ярче обычного. Она выглядела как женщина, познавшая вкус запретного плода. И это ей нравилось. Она всегда считала себя сдержанной и благоразумной, когда она без маски, но сейчас, глядя на себя, она видела другую Лукрецию — смелую, чувственную, готовую на все ради одного мгновения. Внезапно ее охватило чувство вины. Она вспомнила о своем женихе, о завтрашней свадьбе, о том, что жизнь навсегда изменится для неё. Но, несмотря на это, она не могла, да и не хотела сопротивляться тому, что предлагала ей судьба. Тяга к «Пьеро» была слишком сильна.

Она подошла к окну и уставилась на предрассветную Венецию. Город просыпался. Первые лучи солнца окрашивали каналы в золото, отражаясь в стенах старинных палаццо. Лукреция глубоко вдохнула прохладный ноябрьский венецианский воздух. В её глазах больше не было сомнений. Решение было принято.

11. Свадьба

В день свадьбы Венеция сияла во всем своем великолепии. Город проснулся под звон церковных колоколов. Под звуки лютни, клавесина и виолы Лукреция в сопровождении няни Розы спустилась в залу, где её ждали отец, сводные братья и Бьянка. Зала была наполнена мягким солнечным светом, отражающимся в зеркалах и золотых узорах на стенах. Лукреция выглядела как настоящая венецианская принцесса. Роскошное платье из белого шёлка, расшитое золотыми и серебряными нитями, подчёркивало её фигуру с соблазнительными выступами. На голове Лукреции была тонкая вуаль из прозрачного тюля, украшенная мелкими жемчужинами и кружевами. Вуаль была закреплена диадемой, инкрустированной драгоценными камнями — рубинами, сапфирами и изумрудами, которые переливались в свете свечей. Волосы были уложены в сложную прическу, состоящую из множества локонов и кос, переплетенных золотыми лентами. И дополнял образ богатой наследницы — великолепный комплект из жемчуга и бриллиантов: ожерелье, браслет и серьги. Она была восхитительна, обворожительна и изящна.

Сводные братья, забыв о привычной сдержанности по отношению к незаконнорожденной Лукреции, замерли, словно на миг оказавшись во власти неожиданного восхищения. Бьянка медленно поднесла руку к чуть открытому от удивления рту и смотрела на подругу глазами, в которых читалось признание женского понимания силы красоты. Синьор Лоренцо на мгновение приподнял брови, оценивая дочь, и удовлетворённо крякнув, приказал выдвигаться в церковь.

Свадебная процессия, начинаясь у дома невесты, должна была проследовать через каналы до церкви Санта-Мария деи Мираколи. Гондолы были богато украшены, на носу каждой закреплены флаги с гербами семей жениха и невесты. Гондольеры одеты в традиционные костюмы — белые рубашки, черные брюки и красные пояса. Они управляли гондолами с грацией и мастерством, создавая плавное и величественное движение по воде. На одной из лодок была группа музыкантов, играющих на лютнях, скрипках и флейтах, наполняя воздух мелодиями, которые сопровождали процессию. Невеста сидела в центральной гондоле, украшенной особенно богато. Процессия должна была пройти под мостом Риальто, главным переходом через Гранд-канал, под мостом Вздохов и расположенным рядом с ним Соломенным мостом, на которых собралось много зрителей, приветствуя новобрачную и бросая цветы в воду. У входа в церковь процессию ожидал жених с гостями. На Джованни был одет богатый костюм из бархата и шелка, а на его лице лежала печать волнения.

Только гондола причалила, как раздался выстрел. Лукреция в панике кинула взгляд на противоположную сторону канала, фигура в маске и чёрном плаще держала мушкет. Крик ужаса пронесся над каналом. Лукреция, словно подкошенная, осела на дно гондолы. Женщины, сопровождавшие ее, заголосили, мужчины обнажили шпаги. Фигура в черном плаще, словно призрак, мгновенно исчезла в лабиринте узких улочек. На берегу началась паника. Джованни держался за ухо, которое было задето пулей. Его роскошный костюм, украшенный золотыми нитями и драгоценными камнями, был испачкан кровью, лицо искажено болью и гневом. Он пытался успокоить окружающих, но его собственное состояние делало это невозможным. Он выглядел как символ разрушенного праздника и потерянного счастья.

Гондолы, украшенные цветами и лентами, качались на воде, создавая контраст с хаосом, разразившимся вокруг. Гондольеры пытались удержать свои лодки, чтобы не допустить столкновений. Лукреция, сидевшая на дне гондолы, была бледна и потрясена происходящим. Её платье, некогда белоснежное, теперь было испачкано грязью и водой. Вуаль, украшенная жемчугом, сползла с её головы, открывая лицо, искажённое страхом. Гости метались в панике, не зная, что делать. Некоторые пытались помочь раненому Джованни, другие искали укрытие, опасаясь новых выстрелов. Кое-где слышался шёпот о вендетте, о ревнивом сопернике, о заговоре. Лукреция увидела в этой попытке убить её жениха знак судьбы. Она бросилась к отцу с просьбой отменить свадьбу. Но Лоренцо Контарини был непреклонен. Она попыталась объяснить отцу свои предчувствия, но он, казалось, не хотел её слушать. В его глазах горел лишь огонь честолюбия и стремления к выгоде.

— Не будь суеверной, tesoro mio[34], — лишь отмахнулся отец. — Если бы кто-то действительно хотел убить Джованни, он бы это сделал. Это, скорее всего, завистники или конкуренты решили напугать нас. Но Контарини таким способом не заставить свернуть с выбранного пути, — гордо добавил он, но всё же бросил недвусмысленный взгляд в сторону стоящего рядом с ним сбиро, явно давая понять, что с этим надо разобраться.

Высокий, с крепким телосложением, загорелый от солнца лагуны Джироламо Спада, официально числящийся на службе Совета, а на деле выполняющий личную охрану Лоренцо Контарини, лишь кивнул в ответ и, растворившись в толпе приглашённых, исчез.

— Я отправил слугу принести мне новый камзол, — подходя к Лоренцо, сказал Джованни. — Надо чем-то занять людей до церемонии.

— Нет надобности, — ответил Лоренцо и, оглядывая присутствующих, подозвал Алессандро. — Сеньор Даль Пьетро, не одолжите свой камзол жениху? Вы с ним одного роста, так что он будет ему в самый раз. Церемонию необходимо провести как можно скорее, а то мы тут как куропатки под прицелом.

— С превеликим удовольствием, сеньор Контарини, — слегка склонив голову и расстёгивая пуговицы, ответил генуэзский кузен.

Через несколько минут жених, облачённый в чёрный бархатный с золотом камзол, зашёл в церковь. В ожидании невесты он занял своё место у алтаря, украшенного белыми цветами и золотыми тканями. Заиграла музыка, и Лукреция вошла в сопровождении отца. Её лицо, покрытое фатой, казалось еще более бледным, чем было на самом деле. Она улыбалась, но улыбка была какая-то вымученная. Тонкие пальцы сжимали небольшой пучок ароматных трав, обёрнутых кружевным платком с подвесками[35]. Но если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, как дрожит ткань в её руке. Невеста медленно шла по церковному проходу и не смотрела на жениха. Она дальним и боковым зрением рассматривала мозаику на потолке, сияющую в свете утреннего солнца, витражи на стёклах, драгоценности на женщинах и украшения на мужчинах.

Подойдя к жениху, взгляд непроизвольно зацепился за стоящего за ним Алессандро. Генуэзец выглядел… по-домашнему, без камзола. Он, казалось, не замечал ее пристального внимания, оставаясь невозмутимым, словно статуя. Лукреция постаралась сосредоточиться на женихе. Он говорил что-то, улыбаясь ей, но слова звучали словно издалека, она даже не пыталась услышать их, лишь кивала невпопад, стараясь не выдать своего смущения. Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернув голову, Лукреция встретилась с пронзительным взглядом Алессандро. В его глазах читалось нечто, чего она не могла понять. То ли укор, то ли насмешка, то ли… желание. Сердце бешено заколотилось, и она поспешно отвела взгляд. Но он предательски снова скользил на кузена. Верёвки на батистовой рубахе Алессандро не были завязаны, и Лукреция могла видеть небольшую родинку недалеко от яремной ямки и немного волосатую грудь. Она поймала себя на мысли, что хотела бы прикоснуться к ней. И от этих мыслей в её глазах заплясали похотливые чёртики. Лукреция вздрогнула, стараясь отогнать наваждение. Нельзя! Сегодня она невеста, и мысли ее должны быть чисты и невинны. С трудом оторвавшись от созерцания полуобнаженной груди генуэзца, Лукреция подумала о стрелявшем, будучи абсолютно уверенной, что это был «Пьеро», и мысль о нём затмила созерцание торса Алессандро Даль Пьетро. И в памяти всплыло другое тело, окутанное мраком ночи.

Церемония бракосочетания казалась бесконечной. Каждое слово священника, каждое благословение — все проходило мимо ее сознания. Лукреция чувствовала себя пленницей собственных непристойных мыслей, которые никак не желали ее покидать. Она мечтала лишь об одном — чтобы поскорее покинуть эту святую обитель, не видеть полуобнаженного генуэзца и не думать о «Пьеро».

Наконец, жених и невеста обменялись кольцами с выгравированными словами «In aeternum, amore e fede»[36]. Джованни приподнял фату Лукреции и прикоснулся к её губам. Девушка прикрыла глаза и вспомнила другие поцелуи, и по телу прибежала дрожь желания. Джованни взял жену под руку и повёл к выходу. Зазвонили колокола, и под их звон молодожены покинули церковь. На выходе их встретил фейерверк из лепестков роз, аплодисменты и хор мальчиков, поющий Te Deum. Гондола ждала у причала, чтобы увезти новобрачных по Гранд-каналу — в новую жизнь.

Празднование свадьбы дочери синьора Лоренцо Контарини было настоящим театром роскоши. После церемонии в церкви молодожёны и гости направлялись в палаццо Кавалли, украшенный цветами, гобеленами и гирляндами. Как только гондола с новобрачными вывернула из-за угла и направилась ко дворцу, заиграли фанфары, возвещая о их прибытии. А у входа их встречали музыканты с лютнями, флейтами и барабанами. Столы ломились от угощений: жареные фазаны, пироги с трюфелями, сладости из марципана, засахаренные фрукты, морепродукты из лагуны. Подача блюд сопровождалась выступлениями акробатов, жонглёров и фокусников. Вальполичелла и Мальвазия[37] лились рекой, точнее сказать, это были винные фонтаны, установленные прямо во внутреннем дворе палаццо. Из мраморных чаш, украшенных золотыми листьями винограда, струились струи рубинового и янтарного вина. Гости подходили с бокалами, а некоторые просто подставляли ладони. Смех, звон бокалов, аромат пряностей и виноградной лозы — всё сливалось в один опьяняющий хор праздника, где даже стены палаццо, казалось, дышали весельем.

Приглашённая труппа комедии дель арте разыгрывала сценки с Арлекином, Коломбиной, Пьеро и Панталоне. Весёлые, остроумные, с лёгкой перчинкой — они вызывали смех и аплодисменты. Но одна из сцен показалась Лукреции слишком уж узнаваемой. В ней Панталоне — старый, богатый, но скупой купец — решает отомстить Арлекину, который постоянно насмехается над ним. Он уговаривает наивного и чувствительного Пьеро завести интрижку с Коломбиной, возлюбленной Арлекина. Пьеро, тронутый речами о «настоящей любви» и «преданности», соглашается. Коломбина сначала сопротивляется, но потом — в духе карнавального безумия — начинает играть в эту игру, флиртуя с Пьеро, чтобы вызвать ревность у Арлекина. Всё заканчивается тем, что Арлекин, узнав о заговоре, устраивает сцену ревности. Он кричит, жестикулирует, бросается на колени, обвиняет всех сразу — и Коломбину, и Панталоне, и даже публику. Но тут происходит неожиданное. Пьеро, обычно молчаливый и наивный, вдруг показывает характер. Он резко встаёт, хватает кубок с вином и с ледяным спокойствием выливает его на Арлекина, сказав:

— Если ты видишь в ней только игрушку — ты не лучше Панталоне.

Публика ахнула, и в зале повисла напряжённая тишина. Но затем — вспышка смеха, аплодисменты, сначала робкие, потом всё громче. Кто-то закричал:

— Браво, Пьеро! Он наконец показал характер!

Многие гости хлопали стоя, восхищённые тем, как простофиля вдруг стал героем.

Арлекин, мокрый, но не сломленный, встал, поклонился и сказал:

— Ну что ж, теперь я запомню этот вечер хотя бы вкусом вина.

Сцена закончилась овацией.

Лукреция наблюдала за реакцией людей. Бьянка хохотала, не заметив ничего предосудительного. Девушки смотрели на необычного Пьеро с новым интересом. Джованни, улыбаясь во весь рот, аплодировал. По всему было видно, что ему тоже показалась сценка с намёком на его жизнь. И роль Пьеро он примерял на себя. Синьор Лоренцо и некоторые мужчины, особенно пожилые, хмурились — им не понравился образ Панталоне, слишком уж в нём узнавался отец невесты. Лукреция перевела взгляд на сидящего недалеко от неё Алессандро. Его лицо не выражало ничего. Он лишь громко, так, чтобы она могла слышать его, спросил Энцо:

— Интересно, это была импровизация, или они репетировали? — Друг семьи неопределённо пожал плечами, и Алессандро добавил, — но по мне, актёры просто перешли грань дозволенного.

— Вы думаете, это сатира на синьора Контарини? — Почти шёпотом, не скрывая удивления, спросил Энцо и покосился на богатого патриция.

Лукреция не слышала ни ответ Даль Пьетро, ни их дальнейший разговор. Она дернула жениха за рукав камзола и поинтересовалась, кто приглашал актёров. Джованни неопределённо пожал плечами.

После фейерверка в честь молодожёнов в воздухе висела густая дымка, пахнущая порохом и солёной водой. Наступил момент отправлять новобрачных в отдельные покои. Слуги вынесли столы с масками всевозможных форм и цветов, на любой вкус и желание. Жених и невеста в недоумении переглянулись. Дамы с восторгом разбирали маски, хихикая и обмениваясь игривыми взглядами. Кавалеры, напротив, сохраняли сдержанность, оценивая ситуацию и выбирая наиболее загадочные маски, способные скрыть истинные намерения. Атмосфера наполнилась предвкушением и тайной. Каждый жаждал перевоплощения, возможности сбросить с себя привычные рамки и позволить себе немного вольности. Внезапно, словно по мановению волшебной палочки, все огни были потушены. Гости замерли от неожиданности. Но тут же один из слуг внёс факел, который осветил стену. На ней появилась тень таинственного человека в маске.

— Маски для жениха и невесты! — Громко объявил он, и два слуги внесли две небольших коробки.

Джованни открыл свою и, доставая чёрную матерчатую маску и издавая удивлённый смешок, сказал:

— Это намёк на то, что я хитёр, как лис[38] или на то, что я авантюрист[39]?

— Полагаю, дорогой шурин, — игриво улыбаясь, ответил за всех Бьянка, — жизнь с Лукрецией действительно будет полна приключений для тебя.

— Особенно, если ты живёшь в Венеции, — добавил Алессандро, скорчив недвусмысленную рожу, отчего присутствующие взорвались хохотом.

Лукреция смотрела на маску в руках мужа с таким видом, словно перед ней предстал архангел Гавриил.[40] Точно такая же маска была на «Пьеро» в ту безумную, запретную, но такую восхитительную ночь на гондоле. Она понимала, что это не просто маска, это послание, намёк на то, что кто-то знает ее тайну. Сердце бешено колотилось, опасаясь разоблачения. Она, натянуто улыбаясь, обвила гостей взглядом, словно надеясь найти того, кто сыграл с ней эту злую шутку.

— Надеюсь, — донесся до неё наигранно-печальный голос Энцо, — у невесты не будет маски Елены Троянской[41].

Дрожащими от волнения руками Лукреция открыла свою коробку. Маска была двойной: одна сторона тёмно-синяя, а другая — белая с серебром и золотом. Тонкие линии, как струны, пересекали лицо. Глаза полуприкрыты, под одним отверстием слеза, а под другим — трещина. В лоб встроена лира, а сверху венок из лавра. Это был явный намёк на Орфея. Символ невозможности удержать счастье, даже когда оно почти в руках[42].

Лукреция подняла глаза в надежде увидеть незнакомца, принесшего маски для новобрачных, но он исчез. А может, он просто снял маску и стал самим собой. Ведь в её жизни «Пьеро» был лишь человеком-миражом.

Жениху и невесте одели их маски. Снова внесли факелы, осветившие комнату и собравшихся гостей с закрытыми лицами. В основной зале зазвучала зажигательная музыка, и гости выстроились в длинный коридор, провожая молодожёнов в спальню для новобрачных. Лукреция шла по этой живой галереи и втягивала носом запахи, исходящие от мужчин. Раз десять её нос улавливал знакомые нотки табака и терпкого сандала, но лица в масках ничего ей не говорили. Этот дурманящий аромат сопровождал её до самой спальни. Она чувствовала себя куклой, в руках умелого кукловода, остающегося в тени. Ей вспомнились слова «Пьеро» о втором действии представления, и, усмехнувшись, она зашла в комнату, усыпанную лепестками роз, и этот сладкий, приторный запах чуть не заставил Лукрецию задохнуться. А для гостей внизу настоящее веселье только начиналось…

Ночью Лукреции снился сон. Она стояла на балконе, глядя на канал, где отражались огни фонарей и звёзды. Музыка доносилась из зала, где гости кружились в танце, скрытые под масками.

— Вы не танцуете? — голос за спиной был мягким, как бархат.

Она обернулась. Перед ней стоял мужчина в маске Орфея. Его костюм был прост, но изыскан: чёрный плащ, серебряная вышивка, перчатки.

— Я жду музыку, которая будет только для меня, — ответила она, не отводя взгляда.

Он протянул руку.

— Тогда позвольте мне быть её эхом.

Они вышли в сад, куда не доносился шум бала. Он не называл имени, не задавал вопросов. Вместо этого он рассказывал истории — о кораблях, потерянных в тумане, о певице, чей голос мог остановить дождь, и о человеке, который искал женщину, чьё лицо он видел только во сне.

— А если он её найдёт? — спросила Лукреция.

— Он не узнает её. Потому что она будет без маски.

Она рассмеялась — тихо, почти печально. И в этот момент он коснулся её руки — и исчез. Просто растворился в воздухе, как дым от свечи…

Лукреция проснулась вся в поту, ей казалось, что ей не хватает воздуха. Бросив взгляд на спящего мужа, она встала, накинула на плечи покрывало-халат и подошла к окну, глотнуть свежего воздуха. На окне лежала золотая подвеска в форме двух переплетённых фигур: Луны и Солнца. Это была её подвеска, та самая, которую «Пьеро» оставил себе и обещал вернуть при их следующей встрече. Лукреции показалось, что сердце её остановилось. Она, затаив дыхание, переваривала всё то, что произошло за день — пантомима, черная маска, теперь эта подвеска.

И вдруг лёгкий свист под окном. Быстрый взгляд вниз, и «остановившееся» сердце заколотилось в ненормальном ритме, глаза загорелись возбуждённым огнём, и чтобы не вскрикнуть от удивления и радости, Лукреция зажала рот ладонями. На узкой брусчатке, разделяющей канал и палаццо, стоял «Пьеро». Лукреция машинально бросила взгляд на кровать. Джованни мирно посапывал, закинув руки вверх, словно младенец. Она жестом показала «Пьеро» подождать, подбежала к бюро и написала всего для слова: «Жди в саду». Завернув в записку свою подвеску, найденную на окне, она бросила её мужчине. Прочитав, он утвердительно кивнул и скрылся за углом.

Лукреция, кутаясь в плащ, чувствовала, как кровь закипает странными щекочущими пузырьками, а необъяснимая эйфория затуманивает голову. Легкими шагами, стараясь не производить шума, она выскользнула в коридор и хотела уже спуститься, как хмельные голоса внизу остановили её. Для кого-то свадебное торжество еще продолжалась. Она снова вернулась к двери своей комнаты. Ей в голову пришла шальная идея.

Крадучись, она подошла к спальне кузена Алессандро. В его комнате был балкон-терраса, выходящий в сад. Вся прелесть этого балкона была в том, что боковые колонны, державшие его, были сделаны в виде решёток, при желании которые можно было использовать как лестницу. Лукреция, затаив дыхание, подошла к двери. Из комнаты доносилось лёгкое похрапывание. Она осторожно нажала ручку, дверь поддалась без скрипа. Внутри царил полумрак. Проходя мимо кровати, Лукреция бросила взгляд на неё. Алессандро, уткнувшись в подушку, громко посапывал, а рядом с ним в прозрачном пеньюаре, свернувшись калачиком и издавая сонное бормотание, лежала жена Энцо Д`Амато — Вероника. Ошибиться было невозможно. Серебристый свет луны словно специально осветил в этот момент лицо женщины. Тонкие черты, родинка у виска, и янтарный браслет, который она носила постоянно. Лукреция на секунду остановилось. У неё в мозгу всё смешалось — предательство, стыд, гнев, и странное, почти болезненное чувство справедливости. Ей ужасно стало жалко Бьянку. И она поклялась себе, что разоблачит этого распутного повесу в её глазах. Сжав губы, она отвернулась и шагнула на приоткрытый балкон. Сбросив туфли вниз, она встала босыми ногами на камень и, ухватившись за решётку, начала спуск. Пальцы скользили по холодному металлу, сердце стучало в ушах. Ни один звук не нарушал ночную тишину, кроме её дыхания и далёкого плеска воды в канале. С каждым движением вниз она чувствовала, как исчезает всё — стены, запреты, страх. Когда её ноги коснулись земли, она на мгновение замерла, прислушиваясь, но тут же оказалась в крепких, уютных мужских объятиях.

«Ты вернулся», — прошептала она, уткнувшись в грудь «Пьеро». Его руки, сильные и надежные, обвили ее, словно спасая от холода и темноты. Лукреция почувствовала, как внутри нее разливается тепло, вытесняя тревогу и сомнения. Она вдыхала знакомый запах табака, кожи и сандала, такой родной и успокаивающий. Он молчал, лишь крепче прижимая ее к себе. Слова были не нужны. Они и так понимали друг друга без слов. Ночь, тишина, и их сердца говорили громче любых фраз. Лукреция подняла голову и посмотрела на его лицо, едва различимое в полумраке. Она коснулась его щеки кончиками пальцев, чувствуя под ними тонкую материю маски.

— Я скучала, — прошептала она снова, и ее голос дрогнул.

Он отпустил ее из объятий, но не отпустил ее руки. Его взгляд, темный и глубокий, казалось, проникал в самую душу. В его глазах она увидела то же безумство, то же опьяняющее желание, которое клокотало в ней.

— Я тоже, — ответил он тихо, и в его голосе звучала тоска, эхом отдающаяся в ее сердце.

Он притянул ее к себе, и их губы слились в долгом, жадном поцелуе. Лукреция знала, что эта встреча безумие. Но в этот момент ее это не волновало. Она хотела только одного — быть рядом с «Пьеро», утонуть в его объятиях и забыть обо всем на свете…

Они лежали на широкой каменной скамье, покрытой шерстяными, немного выцветшими пледами, и молча смотрели на сводчатый потолок садового грота, украшенный мозаикой из раковин и стеклянных осколков. В углу журчал крошечный фонтан, и это был единственный звук, нарушающий тишину.

«Пьеро» перевел взгляд с потолка на лицо Лукреции. В полумраке ее черты казались мягче и нежнее. В уголках губ залегла едва заметная улыбка, а в глазах отражались танцующие огоньки света. Он понимал, что она чувствует то же, что и он — умиротворение и покой.

— Если бы ты знала, мечта моя, — наконец, нарушил безмолвие мужчина, — как я хотел бы быть собой, без масок и ролей, навязанных этим миром.

Лукреция не ответила сразу. Она смотрела на него не как на тайного возлюбленного, а как на человека, который, как и она, устал быть чужим в собственной жизни и подчиняться чьим-то правилам.

— И что тебе мешает? — Тихо спросила она.

Мужчина, вздохнув, провел ладонью по её щеке.

— Обязанности, долг, ожидания.

— Тогда сбрось ее, — прошептала она, дотрагиваясь до его маски. — Сейчас. Здесь.

— Если бы всё было так просто?! — С грустью в голосе произнёс «Пьеро». — Ты же понимаешь, о чем я. — Он обнял Лукрецию и глухо прошептал ей в волосы, — я боюсь. Не за себя. За тебя. За то, что будет, когда рассвет войдёт в этот сад, и ты увидишь моё лицо.

— Тогда не думай о рассвете, — ответила она. — Он всё равно придёт. Но пока — ночь. И она наша.

Они замолчали. И снова заговорила тишина: журчание воды, дуновение сада, горячее, возбуждённое дыхание и биение сердец. Грот стал храмом их хрупкого счастья, и в этот миг, среди камней, мха и лунного света, они были свободны…

Рассвет в саду наступил тихо, почти незаметно. Первые лучи солнца пробивались сквозь ветви, окрашивая камни грота в тёплое золото. Лукреция проснулась от лёгкого холода и странного ощущения пустоты рядом. Она медленно приподнялась и огляделась — «Пьеро» не было. На каменной скамье рядом с ней лишь лежал сложенный лист бумаги, прижатый небольшим камнем и оставшимся не увядшим последним осенним цветком. Её сердце сжалось. Она развернула письмо. И у неё поплыло в глазах — то ли чернила чуть расплылись от утренней влаги, то ли от подступивших слёз.

«Мечта моя,

если ты читаешь это письмо, значит, я уже ушёл. Прости, что не разбудил тебя. Я не смог бы уйти, глядя в твои глаза. Ты дала мне то, что я буду помнить, пока жив. Но я не имею права просить у тебя больше. Венеция не прощает тех, кто срывает маски в маскарад. И я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Я уезжаю, чтобы дать тебе время забыть. Если когда-нибудь ты всё же вспомнишь обо мне — не с болью, а с теплом — значит, я не был напрасен в твоей жизни. И помни, даже после самой страшной бури, после самой глубокой тьмы, всегда есть шанс на рассвет.

Твой, навсегда,

«Пьеро».

P.S.

Мы всё же переписали уличную клоунаду.»

Лукреция долго сидела, сжимая письмо в руках. Всё было как прежде — и всё было иначе. Она не плакала, лишь смотрела в никуда. Инстинктивно она дотронулась до шеи — подвески не было. Осмотрелась вокруг — ничего. Маленькая искра надежды промелькнула в её глазах — пьеса еще не закончена!

12. Визит к Лоренцо Контарини

Первая неделя замужества Лукреции прошла как в тумане — не от счастья, а от внутреннего оцепенения, словно она наблюдала за собой со стороны, играя роль, которую ей навязали. Каждый день был одинаково скучен. Она просыпалась в роскошной спальне, её платье было безупречно, её движения — отточены, её слова — вежливы, но внутри неё не было жизни. Она принимала гостей, улыбалась, слушала разговоры о торговых сделках и политике. Но всё это казалось чужим, далеким, как голос из другого мира.

Джованни был внимателен и обходителен. Он не давил, не требовал, но его присутствие тяготило её. Лукреция не понимала, её уныние и хандра — это от потери надежды на то, чтобы быть счастливой, или же от того, что её нормальный, привычный образ жизни изменился. Она даже начала писать дневник. Не для того, чтобы сохранить воспоминания, а чтобы разобраться в себе.

День первый

Итак, я жена. Слово звучит, как приговор. Все улыбаются, все желают счастья. А я — будто смотрю на себя со стороны. Джованни держит меня за руку, как за какую-то вещь. Вечером он поцеловал меня в лоб — холодно, формально. Я не плакала. Просто легла и долго смотрела в потолок.

День второй

В этом доме мне всё чужое. Комнаты — как сцена, где я должна играть роль хозяйки. Бьянка и Алессандро куда-то уезжают по ночам. Надо ей как-то рассказать о нём и Веронике Д’Амато.

День третий

В доме только что разговоров, как о делах, сделках, купле-продаже. Написала письмо «Пьеро». Сожгла. Просто нужно было кому-то сказать то, что я чувствую.

День четвёртый

Оказывается, в палаццо неплохая библиотека. Читала весь день, и мне показалось, что я снова жива. Хоть на миг.

День пятый

Ужин с отцом. Он был слишком уж доволен, но, как всегда, скрытен.

День шестой

Слышала голос Вероники в кабинете Джованни. Смех. Не знаю, Энцо был там или нет. Я прошла мимо. Равнодушно. Без боли. Без удивления. Мне всё равно.

День седьмой

Рассвет. Я пошла в садовый грот. Села на ту же скамью. Прочитала письмо «Пьеро». Плакала от жалости к себе.

На восьмой день, перечитав этот эмоциональный ужас, Лукреция почувствовала, как внутри неё что-то меняется. Это была не боль, это была решимость. Восьмой день принёс ей не облегчение, но понимание. Она не может жить так дальше. Но она знала, что нужно сделать. Лукреция вышла в сад, к старой каменной чаше, где жгли сухие листья, в руках у неё был дневник — семь страниц боли, сомнений и молчаливых криков. Она перечитала каждую строчку. Не для того, чтобы пожалеть себя. А чтобы проститься. Пламя вспыхнуло мгновенно. Огонь пожирал её страхи, её слабости, её прошлое. Лукреция смотрела и чувствовала, как в ней самой что-то освобождается.

В то же самое время, пока Лукреция придавала огню свою тоску и уныние, Алессандро уже несколько часов сидел у себя в комнате и перебирал в уме причины и мотивы убийства Витторио и покушения на Джованни. Он рисовал всевозможные схемы, пытаясь понять, кому была выгодна смерть братьев. Он потягивал прямо из бутылки крепкую граппу, не отрывая взгляда от расстеленного на столе листа бумаги. На нем хаотично переплетались имена, даты, суммы, стрелки и знаки вопроса. Убийство Витторио было чистым, профессиональным. Два удара точно в сердце. Убийцы появились из ниоткуда и исчезли в том же направлении, ничего не прихватив с собой. Значит, это было не ограбление. Покушение на Джованни было более хаотичным, словно его пытались запугать, а не убить. Но почему? Мысли роились в голове Алессандро, сталкиваясь и перебивая друг друга. Он подозревал многих: конкурентов, недовольных партнеров, даже членов семьи. Но ни одна из версий не складывалась в цельную картину. Не хватало какого-то важного элемента, ключа, который открыл бы дверь к истине.

Алессандро откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость берет свое. Он понимал, что время работает против него. Ему нужно было сосредоточиться, отбросить лишнее и увидеть то, что скрыто от поверхностного взгляда. Он встал, подошёл к окну, и его взгляд остановился на фигуре в саду. Приглядевшись, он узнал Лукрецию, сжигающую что-то в большой каменной чаше. Алессандро облил свой камзол граппой и поспешил спуститься в сад. В голове, где было и так множество вопросов без ответов, появился еще один: «Какой секрет она так отчаянно хочет похоронить в этом пламени?»

Лукреция стояла над этим пепелищем и решила: если судьба против её чувств, она будет своей судьбой сама. С этого дня она начнёт действовать, и первое — станет заниматься делами торгового дома. Осторожно, умно, но решительно. Она начнёт с малого: с разговоров, с наблюдений, с чтения нужных и полезных книг. Она будет слушать, запоминать, собирать нити. И однажды…

Она не успела додумать, что будет однажды.

— Какая трогательная сцена самосожжения, — раздался за спиной язвительный, немного хмельной голос. — Вы, должно быть, репетируете роль святой мученицы?

Лукреция обернулась. На краю дорожки, в тени кипариса, стоял Алессандро. Его губы изогнулись в усмешке, глаза блестели — то ли от сарказма, то ли от выпитого. В руках он держал полупустую пузатую бутылку граппы.

— Вы следили за мной? — спокойно спросила она.

— Я наблюдал. Это ведь не то же самое, не так ли? — он сделал шаг ближе. — За эту неделю вы как-то изменилась, синьора. И это… интригует.

Лукреция не отвела взгляда.

— Интригует? — Лукреция слегка приподняла бровь. — Боюсь, вам будет неинтересно узнать, что причина моих «изменений» — всего лишь осознание того, что у меня теперь есть муж, и должно быть соответствующее поведение, и далеко не такое, как у некоторых замужних особ, скачущих в постелях чужих мужчин.

Алессандро фыркнул, явно не понимая, о ком идёт речь, и сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними. Запах алкоголя и чего-то терпкого, мужского, заполнил воздух.

— Как жаль, а я-то уж грешным делом, подумал…, — Алессандро слегка наклонил голову, его губы всё ещё были искривлены в усмешке, но взгляд стал более пристальным, — что вы открыли для себя что-то новое! — Он чуть качнул бутылкой, словно подчеркивая паузу.

— А, впрочем, вы правы, синьор Даль Пьетро. Я открыла для себя то, что я не так слепа, как мне хотелось бы.

Он медленно обошёл её, будто оценивая, словно изучая не только её слова, но и то, как они сказаны. А затем усмехнулся, но в его глазах появилась искра удовлетворения.

— Значит, я всё-таки правильно увидел.

— Вы видите только то, что хотите видеть, синьор Алессандро.

— Возможно. Но я также вижу женщину, которая пытается играть роль жены, и делает это… довольно неплохо. Только вот боюсь, что финал этой пьесы будет трагичным. Не для вас, конечно. Вы выйдете сухой из воды. Но вокруг вас будут руины.

Лукреция молчала, не зная, что ответить. В словах Алессандро была какая-то зловещая правда, которую она боялась признать даже себе. Она почувствовала, как холод пробежал по спине, но не от ветра, а от слов, которые прозвучали с пугающей уверенностью.

— Кстати, мы с Бьянкой собирались навестить моего отца. — придя в себя и чтобы как-то разрядить ситуацию, сказала Лукреция. — Не хотите составить нам компанию?

Алессандро слегка приподнял бровь, но в его взгляде не было удивления — скорее интерес, тщательно скрываемый за лёгкой усмешкой.

— О, какое неожиданное приглашение.

Он сделал небольшой глоток граппы, задерживая паузу, будто раздумывал, стоит ли принимать предложение.

— Хотите, чтобы я служил вам провожатым или… защитником?

Лукреция не отводила взгляд.

— Вы слишком высокого мнения о себе, если считаете, что лично мне нужна защита.

Алессандро усмехнулся, но не ответил сразу, лишь поставил бутылку на мраморный парапет. В этот момент в саду появилась Бьянка. Она шагала бравой походкой, а её плащ слегка развевался, словно флаг на флагштоке, поймавший ветер. Алессандро медленно повернул голову в её сторону и с неким сарказмом произнёс:

— Как это мило! Мы втроём отправимся на семейное свидание.

Бьянка замедлила шаг, её взгляд был холодным, и в уголках губ мелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку.

— От тебя разит, как из бочки с перебродившим виноградом! — Бьянка остановилась в нескольких шагах от Алессандро. — И ты предлагаешь составить нам компанию в таком виде?

Алессандро пожал плечами, совершенно не тронутый ее колкостью. Его взгляд скользнул с Бьянки на Лукрецию, словно ожидая её поддержку.

— Мы уходим через полчаса, — обращаясь к Алессандро, сказала Лукреция. — Мне надо переодеться, и если вы к тому времени будете готовы…

— Можете быть уверенны, синьора, всенепременно буду.

И театрально поклонившись, Алессандро быстрым шагом направился в сторону дома.

— Как он может быть судьёй?! — непонимающе качая головой, сказала Лукреция, как только Алессандро скрылся за деревьями.

Бьянка фыркнула, отряхивая несуществующую пыль с юбки.

— Наверное, так же, как и твой дядя — государственным деятелем. Все они хороши, пока сидят тихо и не вредят. А Алессандро, по крайней мере, не скучный.

Лукреция вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Бьянка всегда смотрела на вещи проще. Направляясь к дому, она думала об Алессандро. С одной стороны, его чересчур легкое восприятие жизни, зубоскальство и остроумие возмущали, с другой — он обладал каким-то неотразимым шармом, против которого было трудно устоять. Эта двойственность и бесила ее больше всего.

Через час гондола причалила у палаццо Лоренцо Контарини. Увидев с балкона визитеров, хозяин крикнул, чтобы Даль Пьетро поднялся тоже. Солнце мягко скользило по мозаичному полу, проникая сквозь витражи с гербами старинного рода. В зале, где стены были украшены фресками с аллегориями добродетелей, гости сидели за длинным столом из орехового дерева. Воздух был насыщен ароматами розмарина, жареного голубя и свежего хлеба с анисом. Лоренцо Кантарини, в бархатном камзоле цвета старого золота, сидел во главе стола. Его взгляд был спокоен, но внимательно-изучающий — он смотрел на людей так же, как смотрел бы на свои торговые книги. По правую руку от него сидела Лукреция в платье из зелёного бархата, с жемчужной нитью в волосах. Она держалась уверенно, но периодически сжимала пальцами салфетку. В её взгляде сквозила тревога и удивление, скорее всего, из-за непонимания до конца, почему отец пригласил её с Бьянкой, да еще и увязавшегося за ними Алессандро. Бьянка, в лёгком платье цвета слоновой кости, с жемчужной шпилькой в волосах смеялась звонко и непринуждённо, но как-то наиграно, и при этом её пальцы нервно играли с бокалом. Она сидела напротив Лукреции и старалась не смотреть на подругу. Рядом с Бьянкой расположился Алессандро. Лукреция бросала на него немного изумлённые взгляды. От его хмельного настроения не осталось и следа, впрочем, как и от запаха граппы. Лицо синьора Даль Пьетро было суровым, как у статуи Юстиции, ни единого лишнего движения, ни одного ехидного замечания. Да и вообще, он больше слушал, а не говорил. Он ел медленно, с достоинством, и лишь время от времени бросал на Лукрецию совершенно равнодушные взгляды.

Слуги подавали изысканные блюда: сперва — минестроне[43] с белыми бобами и шалфеем, затем голуби, фаршированные инжиром и кедровыми орешками, и наконец — торта ди мандорле, миндальный пирог с лепестками роз. На столе стояло два сорта вина — лёгкое белое из Фриули и крепкое красное из Тосканы. Разговоры были скорее вежливые, чем дружественные или семейные. Лоренцо расспрашивал Алессандро о недавнем скандале со знатным патрицием Антонио Гальбо. Правда ли, что он подал прошение о пересмотре несправедливой ссылки на десять лет и штрафа в тысячу дукатов.

— А что же он такого совершил? — воскликнула Бьянка, услышав про наказание.

— Связь с монахиней в монастыре Святой Челестины, — ответил Лоренцо.

— Синьор Гальбо не только посещал монахиню, но и пел ей песни в парлатойо[44] и на лодке под окнами, — Алессандро отвечал сдержанно с каменным выражением лица.

— И всего лишь?! — удивилась Бьянка.

Лоренцо чуть наклонился вперёд, его пальцы легко коснулись края бокала.

— Всего лишь? — повторил он, приподнимая бровь. — Вы слишком легкомысленно оцениваете ситуацию, дорогая Бьянка. Видите, синьор Даль Пьетро, до чего доходит современная распущенность?! «Всего лишь…», — фыркнул Контарини.

Алессандро молчал, но, услышав эти слова от любвеобильного патриция, с одной стороны которого сидела его незаконнорожденная дочь, а с другой — молодая, тайная любовница, его губ коснулась улыбка.

— В любом случае, — подвёл черту в разговоре Алессандро, — если синьор Гальбо заплатит штраф сразу и в полном размере, то наказание будет отменено.

На мгновение повисла тишина, и вдруг разразился хохот. Потом разговаривали не о чём — о премьере оперы «Le nozze di Teti e di Peleo», о композиторах Венецианской школы, о живописи Джованни Баттиста Тьеполо, о литературных и философских тенденциях времени, включая размышления о социальных ролях, морали и человеческих страстях.

— Кстати о книгах, синьор Лоренцо, — начал издалека Алессандро. — Я слышал много лестного о вашей библиотеке. Говорят, вы большой ценитель литературы, особенно редкой.

Лицо Контарини расплылось в хвастливой улыбке.

— Это не столько для меня, сколько для этой молодой синьоры, — и он кивнул в сторону дочери. — В отрочестве она часами могла сидеть там и проводить время с философами и мыслителями. — Алессандро перевёл восхищенный взгляд на Лукрецию. — Одно время, — продолжал Контарини, — она даже подумывала об обучении в университете, переодевшись мужчиной. Но я вовремя выдал её замуж, — хихикнул он. — Но любовь к чтению у неё осталась.

Лукреция сидела молча, с немного покрасневшими щечками и потупив глаза. Алессандро учтиво улыбнулся, стараясь скрыть мимолетное удивление.

— Я тоже занимаюсь приобретением редких рукописей и книг. Возможно, это слухи, но я слышал о существовании у вас одной особенной книги…

— О какой книге вы говорите, синьор? — Тщеславная улыбка сползла с лица Контарини, и в глазах загорелся огонёк, присущий всем купцам и банкирам. — Я, вообще-то, не занимаюсь продажей своих сокровищ, но для вас могу сделать исключение.

Алессандро мысленно расхохотался, а вслух, наблюдая за реакцией хозяина, произнёс низким, заговорщическим голосом:

— Речь идет о «О тенях идей» Джордано Бруно. Говорят, у вас есть подлинный экземпляр, переплетенный в человеческую кожу.

Лукреция вздрогнула и подняла глаза, полные ужаса. У Бьянки, поедавшей инжир, рука остановилась на полпути от чаши до рта. А синьор Лоренцо, понимая, что срубить золота не удастся, лишь разочарованно пробубнил, что такой книги у него точно нет.

— Я так и знал, что это грязные сплетни, — с досадой в голосе, но иронично произнёс Алессандро.

— Зато у нас есть «Диалог о двух главнейших системах мира» Галилео Галилея, — гордо вставила Лукреция.

После несколько секундного ступора и неподдельного интереса в глазах Даль Пьеро взволнованно проговорил:

— Она же запрещена Инквизицией, что делает её редкой и опасной для хранения.

Контарини снова оживился и, потирая руки, спросил, не хотел бы гость её посмотреть.

— С превеликим удовольствием. Почту за честь, если синьора Лукреция мне её покажет.

Они шли в библиотеку, и Алессандро хвалил себя за ловкий трюк, проделанный им, чтобы попасть в домашний кабинет Контарини. Всё было просто, его человек-информатор, служивший в палаццо, сообщил, что сбиро Джироламо Спада принёс хозяину отчёт об убийстве Витторио Кавалли. Алессандро позарез нужна была эта бумага, но он не знал, под каким предлогом навестить синьора Лоренцо. И тут неожиданно подвернулось предложение Лукреция их сопроводить. Фортуна была на стороне Алессандро.

Войдя в библиотеку, он окинул взглядом высокие стеллажи, уставленные книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением. Затем по-свойски развалился в огромном кресле возле письменного стола с изогнутыми ножками. Лукреция подошла к одному из шкафов и, задрав голову, стала искать нужную книгу. В этот момент дверь открылась, и вошёл слуга с подносом, на котором стояла винная бутылка и два хрустальных бокала. Терпкий аромат вишни и кожи, свойственный выдержанному Raboso[45], наполнил комнату, смешавшись с запахом старой бумаги и воска.

— Вино! Как нельзя кстати! — воскликнул Алессандро так громко, чтобы его могла услышать Лукреция, и он вопросительно уставился на слугу — своего информатора, который молча указал глазами на выдвижной ящик под столешней. Алессандро, не опуская глаза, наблюдал за молодой женщиной, и при этом его рука выдвигала шуфлядку. Удача и здесь не подвела Алессандро, он достал из стола сложенные вчетверо листы бумаги и развернул их. Это было то, что он искал.

— Вот она, — услышал он радостный голос Лукреции и сунул бумаги в глубокий карман камзола.

Алессандро встал из-за стола и, взяв полный бокал с вином, подошёл к Лукреции. Она протянула ему книги, а он ей — бокал. Он взял книгу с благоговением, словно держал в руках священную реликвию, раскрыл её и пробежал глазами по искусно нарисованным диаграммам и сложным математическим формулам. Он не был ученым, но понимал, что держит в руках труд, который может изменить представление человечества о Вселенной.

И вдруг неловкое движение, и бокал красного вина оказывается на женском платье.

— Синьора! Умоляю, простит! Я неловкий медведь! — запричитал Алессандро.

— Книга…! Не повреждена…? — Лукреция с ужасом смотрела на запретное инквизицией произведение.

— С книгой всё в порядке, — успокаивал её Алессандро, вот только ваше платье.

— Ерунда! Платье можно переодеть. Ждите меня здесь, я быстро. В палаццо у меня своя комната, и там кое-какая одежда.

— Я как слепая Фемида, — скулил Алессандро. — Мне так неудобно, синьора.

Когда Лукреция вышла, Алессандро приказал слуге встать у двери и быстро развернул бумаги.

Доклад сыщика Джироламо Спада

После повторного допроса двух ночных стражей, патрулировавших район Сан-Заккария, установлено следующее:

1. Нападавшие не тронули синьору Бьянку, не взяли кошелька, украшений или масок. Это исключает ограбление как мотив.

2. Один из стражей утверждает, что видел, как третий человек сел в гондолу у моста дельи Инкуртабили и отплыл в сторону Арсенала. Гондольер найден, но утверждает, что пассажир молчал и платил золотом.

Предварительные выводы:

Убийство было спланировано. Нападавшие действовали профессионально. Присутствие третьего лица, не участвующего в нападении, указывает на наблюдателя или заказчика. Отсутствие кражи и выбор момента (возвращение с карнавала, когда все в масках) говорит о личной или политической мотивации.

Подозреваемые:

1. Синьора Бьянка Кавалли — вдова.

Мотив: по слухам, в последние месяцы между ними были ссоры. После смерти мужа — сохраняет контроль над частью активов, включая личные счета.

2. Джованни Кавалли — младший брат убитого.

Мотив: находился в тени Витторио. Имел долю в торговом доме, но не право голоса. После смерти брата — становится главой торгового дома.

Наблюдение: в день убийства отсутствовал на балу, сославшись на болезнь. Однако слуга видел, как он выходил из дома в маске «баута» — той самой, что описала вдова.

3. Алессандро Даль Пьетро — генуэзский кузен.

Мотив: шпионаж в пользу Дома «Да Виго и сыновья». Витторио мог догадаться об этом. Планируемый брак со вдовой и вхождение в состав совета.

4. Кто-то из совета торгового дома Кавалли.

Мотив: усиление своей позиции при неспособном к руководству брате покойного

Свернув в четверо отчёт, Алессандро положил его на место в ящик стола.

— Figlio di puttana[46], — прошептал он, думая о Контарини. — Решил вести двойную игру?! То, что ты через дочь планировал быть кукловодом Джованни, это было очевидно сразу, а теперь понятно, зачем тебе понадобилась моя связь с вдовой. Вместо обещанной доли и юридического контроля над активами и сделками, ты мне предъявишь потом шпионаж в пользу генуэзцев, и Бьянка, связанная со мной, лишится части своего наследства, потому что совет компании выразит ей недоверие. Ловкий ход, синьор Контарини! Но игра еще только началась.

Алессандро сжал кулаки, чувствуя, как вскипает гнев. Потом взял книгу, сел за стол и погрузился в просмотр творения Галилео. Лукреция, переодев платье, шла быстрыми мелкими шажками обратно в библиотеку, вдруг со стороны картинной галереи послышались странные звуки. Она могла поклясться, что кто-то там придаётся любви. Крадучись, она заглянула в длинный коридор и увидела две фигуры на меридьенне[47], стоявшей у окна. Мужчину она узнала моментально — это был её отец. Лица женщины она не видела из-за задранных юбок, но, впрочем, и не было нужды его видеть, достаточно было взглянуть на лёгкую, материю платья цвета слоновой кости. В глазах потемнело. Лукреция покачнулась и, чтобы не упасть, дотронулась до стены. Она постояла несколько секунд, прикрыв глаза и глубоко дыша, и направилась в библиотеку. В ушах всё еще звенели приглушённые вздохи, короткие вскрики и тяжёлое сопение. В библиотеке Лукреция опустилась в кресло, словно подкошенная. В голове пульсировала одна лишь картина: отец и Бьянка. Алессандро, улыбаясь, подошёл к ней, протягивая книгу, но, заметив её состояние, улыбка сошла с его лица, и он поинтересовался, что произошло.

— У вас такой вид, будто вы переодевались в аду, а не в вашей спальне, — наклоняясь ближе, с тревогой в голосе продолжил он.

— Просто… головокружение. Немного душно в коридоре, — отводя взгляд, дрожащим голосом ответила Лукреция.

Алессандро присел перед ней и, взяв её руки в свои, мягко сказал:

— Не лгите. Ваши руки холодны, а глаза — как у человека, увидевшего нечто, что лучше бы осталось скрытым.

Лукреция посмотрела на Алессандро. Это было так не характерно для него — проявлять заботу, душевное тепло и говорить мягким голосом.

— Иногда истина прячется не в книгах, синьор Даль Пьетро, — кивая на лежащую на коленях книгу, — а за приоткрытой дверью, — горько усмехнувшись, ответила она.

Алессандро немного вздрогнул, он подумал, что она видела, как он интересуется вовсе не книгой, а документом, спрятанном в столе её отца.

— Это связано с вашим отцом? — Алессандро внимательно смотрел на неё, стараясь понять причину её состояния.

Лукреция резко подняла глаза, затем снова опуская.

— Я не хочу говорить об этом. Не сейчас.

— Хорошо. Но если вам надо будет поговорить, знайте — я рядом, — голос был мягким, но настойчивым. — И, Лукреция… — Алессандро сделал паузу. — Иногда то, что мы видим, не всегда то, чем кажется.

— Но боль — она всегда настоящая, — прошептала Лукреция. — И что, если боль — это всё, что осталось от доверия?

— Боль не вечна, она проходит, — поднимаясь на ноги и поднимая с кресла за собой Лукрецию, вздыхая сказал Алессандро. — Даже после самой страшной бури, после самой глубокой тьмы, всегда есть шанс на рассвет.

— Что?! Что вы сказали? — Лукреция не верила своим ушам. Она даже на мгновение представила, что «Пьеро» — это Алессандро, не тот язвительный и плутовской Алессандро, а этот — добрый и понимающий. Но она понимала, это слишком неправдоподобно и нелогично.

— Так говорят в Ломбардии, откуда родом мой отец. Он повторял это всегда, когда мы падали духом и нам казалось, что весь мир рухнул. Это как молитва или псалом, Лукреция. Слова, которые помогали выжить не одному поколению нашей семьи, да и всем северянам.

— Кто вы, Алессандро Даль Пьетро? Какой вы настоящий? — Лукреция смотрела на него пристально, изучающе, словно пыталась залезть в его нутро.

— Я тот, кто я есть. Алессандро Даль Пьетро, человек, который предлагает вам свою помощь. Неужели вы думаете, что я не способен на сочувствие? Что за маску вы мне приклеили, полагая, что я — лишь воплощение цинизма и расчета?

— Да, вы правы. Мы все притворяемся. Каждый день. И иногда, уже сами не знаем, какие мы настоящие, — грустно усмехнувшись, сказала Лукреция. — Идёмте, а то наше отсутствие может стать слишком заметным.

13. Странное предложение

Утренний свет, мягкий и золотистый, проникал сквозь резные ставни лоджии, отбрасывая на мраморный пол узоры, похожие на кружево. Где-то внизу, в канале, лениво плескалась вода, и доносился голос гондольера, напевавшего что-то нараспев. Воздух был наполнен прохладой, но сидящая в большом, обитом зелёным бархатом кресле с высокой спинкой Лукреция не чувствовала холода, укутавшись в тёплую накидку. Волосы, ещё не убранные в дневную причёску, были собраны в свободный узел, из которого выбивались несколько тёмных прядей. В руках она держала томик святого Августина в кожаном переплёте. Под балконом она услышала голоса — один принадлежал её мужу, другой Энцо Д`Амато. Мужчины обсуждали какую-то последнюю городскую сплетню.

— На сей раз охотник превратился в дичь, — весело рассказывал Энцо. — Он её встретил в опере. Весь её вид говорил о её благодетели. На следующий день она предложила сходить в Ридотто[48], чем не мало удивила его. А на третий день она сама предложила встретиться у него на квартире под предлогом посмотреть его знаменитую спальню с зеркальным потолком. И пришла на свидание в монашеском одеянии, под которым ничего не было, ровным счётом, ничего!

— Я представляю вид бедолаги, — рассмеялся Джованни.

— Это всё еще ерунда! — давился от смеха Энцо. — Она сообщила ему, что у нее уже есть серьёзный любовник, который осыпает её щедротами. И она ничего от него не скрывает, но любит его по дружбе и в благодарность.

— Могу предположить, что она подстроила так, что эти два её воздыхателя встретились в одной спальне.

— Хуже, мой друг, хуже! Она пригласила нашего общего друга к себе, сказав, что её благодетель придёт тоже, но будет за ними лишь подсматривать из-за занавески. И за это наш юный сердцеед получит кругленькую сумму.

— Зная его плачевное состояние, он, конечно, согласился?! — предположил Джованни.

— Разумеется! Но, придя в указанный домик на Мурано, он нашел там не эту особу-монашенку, которая его пригласила, а свою постоянную любовницу.

Глаза Джованни вылупилось от удивления, и он лишь ахнул.

— Короче, оказалось, что эти две девицы были подругами и решили его проучить.

Лукреция усмехнулась этой веселой байке и, не став дослушивать, что же там произошло дальше, вернулась к чтению святого Августина.

Но вдруг раздался голос у входа.

— О, чудо! Или я ослеп от вина, или мадонна Лукреция внимает святому писанию. Неужели вы решила спасти душу, прежде чем погубить чью-то репутацию?

Она не подняла глаз.

— Некоторые предпочитают губить репутации словами, некоторые действиями. Я же — мыслями. Это, говорят, изящнее.

Алессандро вошёл, как всегда, не спеша, в его движениях была какая-то ленивая грация, свойственная человеку, которому всё дозволено. Но весь его вид был чуть растрёпанным, как будто он только что встал с постели, ну или с чьего-то дивана, проведя бурную ночь.

— Позволю себе заметить, Святой Августин не поощрял женскую дерзость.

— А вы, должно быть, предпочли бы, чтобы я вышивала ангелов и молилась за вашу душу, которой для покаяния нужен целый Ватикан? — Теперь она подняла взгляд, и в её глазах сверкнула насмешка. От вчерашнего «милого» Алессандро не осталось и следа.

— Если бы вы вышивали так же остро, как колете словами, я, пожалуй, использовал ваши платки вместо оружия.

— Вы бы их скорее проиграл в карты в Ридотто за их золотые нити.

— Как вы могли подумать такое, достопочтенная синьора! — театрально закатывая глаза, парировал ей Алессандро. — Я хожу в церковь Сан-Моизе исключительно исповедоваться.

— Ну разумеется, — Лукреция сделала блаженное-праведное лицо, — заходя в церковь через левое крыло.[49]

Алессандро с притворным негодованием приложил руку к сердцу, как будто его только что оклеветали самым чудовищным образом.

— Вы жестоки, синьора, — произнёс он с мелодраматической обидой. — Я человек добропорядочный, и даже если случайно, я повторю — случайно, оказывался в том месте, то исключительно ради высоких идей.

Лукреция слегка склонила голову, изучая его с улыбкой, её забавляла эта игра.

— Высокие идеи? — её голос был мягким, но проницательным. — Ну тогда вы, наверное, в курсе, сколько стоит фортуна в золотых дукатах?

Алессандро ухмыльнулся, налил себе бокал вина и отсалютовал им Лукреции.

— Фортуна, моя дорогая Лукреция, никогда не меряется дукатами. Она измеряется умением выходить из игры победителем.

Лукреция позволила себе рассмеяться.

— И вы, несомненно, всегда знаете, как выйти победителем.

Алессандро слегка наклонил бокал, наблюдая, как свет играет в рубиновом вине. А потом, даже не глядя на Лукрецию, задал совершенно некстати вопрос.

— Если фортуна измеряется в победах, Лукреция, тогда скажите мне, как измеряется любовь?

Она улыбалась, но её пальцы чуть сильнее сжали край книги.

— Любовь? — произнесла она неторопливо. — Она не терпит счета и не умеет ждать удачного хода.

Её взгляд скользнул по его руке и остановился на перстне судьи, символе закона и власти.

— Вы всё же получили должность?! — восторженно воскликнула она, обрадовавшись, что можно уйти от столь щекотливого разговора.

Алессандро слегка наклонил голову, его губы тронула невидимая улыбка.

— Получил. — Подтвердил он, медленно поворачивая кольцо на пальце, как будто оно само по себе являлось ответом.

Лукреция поднялась с кресла, налила себе вина и, взяв бокал, отсалютовала им в сторону Алессандро.

— Теперь вы человек власти. Вас будут бояться, уважать или осуждать?

Он хмыкнул, переводя взгляд на перстень.

— Бояться меня будут за законы, уважать за хитрость… а осуждать? За что именно, синьора?

Лукреция снова подошла к оставленной книге и неспешно открыла страницу.

— Скажем так, Святой Августин был бы не в восторге от ваших методов.

— Как так? Вы намекаете, что я не следую добродетели? — Алессандро с наигранно-преувеличенным ужасом приложил руку к губам.

Лукреция сдержанно улыбнулась, но в её глазах мелькнул вызов.

— Если бы вы читали «Исповедь», то поняли бы, что истинное покаяние требует отказа от хитростей.

Алессандро задумчиво склонил голову.

— Вы предлагаете мне изменить природу? А если я порекомендую вам читать Макиавелли[50]?

Она перевела взгляд на него.

— Вы хотите сказать, что власть важнее совести?

— Я хочу сказать, что власть принадлежит тому, кто знает, когда следует каяться, а когда играть, — лениво крутя бокал и с такой же леностью в голосе произнёс мужчина.

— Вам следовало бы прочесть хотя бы пару глав, — Лукреция постучала пальцем по странице.

— А вам — пару глав Макиавелли, — усмехнулся Алессандро. — Тогда нам будет о чём поспорить.

— О! Макиавелли — это уже после обеда, — сказала она, закрывая книгу. — А утро — для спасения души.

— Ну, следуя вашей логики, спорить нам придётся ночью.

Лукреция рассмеялась, качая головой.

— О, синьор Даль Пьетро, вы действительно считаете, что ночь предназначена для споров?

— А вы полагаете, что ночь предназначена исключительно для молитвы?

За дверью раздались шаги. Алессандро повернулся. Улыбка сошла с его губ, когда он увидел входящего Джованни. Совершенно деловым тоном со стальными нотками в голосе новоявленный судья сказал кузену, что у него к нему серьёзный разговор. Джованни сделал удивлённое лицо, но ничего не спросил, и они отправились в библиотеку, оставив Лукрецию одну.

Она поправила накидку и, размышляя, пошла к себе в комнату. Она шла по коридору, её шаги были лёгкими, почти неслышными, но внутри всё бурлило. Разговор с Алессандро не выходил у неё из головы. Она шла, то и дело поправляя скользящую по плечам накидку, которая, как будто вторя чувствам сомнения хозяйки, сама не могла решить — укрывать ли её или обнажить. Вдруг Лукреция остановилась, сдвинула брови, закусила губу, словно что-то вспоминая или обдумывая, и, развернувшись, помчалась назад.

Лукреция стояла за стеной кабинета Джованни. Вернее, в кабинете висела картина с изображением молодого Карло Кавалли, с которого начался подъём торгового дома, а вместо глаз были небольшие дырки. И находясь за стеной, можно было подсматривать и подслушивать, что происходит в комнате. Лукреция отодвинула заслонку, и вместо глаз купца, на Джованни и Алессандро смотрели женские глаза. Молодая женщина затаила дыхание, наблюдая за сценой, которая разворачивалась перед ней, будто на театральной сцене, лишь скрытой в раме старинного портрета. Джованни, присев на стол, пальцами сжимал края стола. Его взгляд был непроницаем. Он, не моргая, уставился в одну точку на полу, явно находясь в оцепенении. Алессандро, напротив, держался уверенно, выглядел спокойным, и выражение его лица было деловым и строгим.

— У меня ощущение, кузен, — произнёс Джованни низким голосом, в котором звенела обеспокоенность, — что этот «кто-то», как ты говоришь, никто другой, как Контарини.

Лукреция замерла.

— Хаос не начинается сам по себе, Джованни, — чуть склонил голову, спокойно произнёс Алессандро.

— Купцы отказываются от сделок, и вкладчики выгребают всё под чистую и закрывают счета. Контарини их запугал. Я абсолютно уверен, что это дело рук моего тестя. И дочку он мне подсунул, чтобы затуманить мне разум и прикрыть глаза.

Лукреция боялась пошевелиться, её дыхание даже на какой-то миг остановилось. Алессандро сдержанно скользнул взглядом по лицу Джованни.

— Если ты в этом уверен, кузен, значит, у тебя уже имеются доказательства?

Джованни сжал губы, его пальцы снова легли на край стола.

— Пока нет, но я знаю тактику Лоренцо Контарини. Он сначала предлагает союз, а потом забирает всё, что ему нужно. — Он замолчал, а потом выкрикнул в сердцах, — но я не позволю! Я сделаю Лукрецию своим заложником!

Алессандро хмыкнул, словно в этих словах было что-то знакомое.

— Давайте без лишних эмоций. Если ты хочешь защитить свой торговый дом и своё имя, мне нужно знать все детали.

— Какие эмоции, Алессандро?! Мы не успеем оглянуться, как Кантарини разыгрывает карту Джокера и прикарманит моё дело, а потом отправит меня на тот свет, как это было с Висконти. И Лукреция снова станет «завидной невестой».

В этот момент Лукреция почувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. Она не просто наблюдала за разговором. Она была частью этого разговора. Она машинально вжалась в стену, словно желая пройти через неё и сказать этим двум олухам, что она думает по этому поводу. Алессандро, подойдя очень близко к так и сидящему на столе кузену, говорил что-то очень тихо. Как Лукреция не старалась услышать, до неё лишь долетали незначительные отрывки. Она осторожно отодвинулась от заслонки и медленно закрыла её, чувствуя, как напряжение от прикосновения расползается по её пальцам.

Она в раздумье вышла из своего укрытия и медленно шла к выходу. Ей нужен был глоток свежего воздуха, чтобы развеять хаос мыслей, который стремительно накатывал. Каждый шаг по каменному полу отдавался в её голове приглушённым эхом. Ей нужно было не просто свежий воздух, а пространство, чтобы понять, что делать дальше. Проходя через внутренний двор, она заметила у выхода Энцо Д`Амато с каким-то незнакомым ей человеком. Она, поддаваясь какому-то внутреннему порыву, встала за колонну и наблюдала за ними. Словно почувствовав наблюдение, Энцо обернулся, и его взгляд скользнул по двору. Лукреция вжалась в колонну. А когда выглянула из-за неё, у ворот никого не было.

Алессандро и Джованни, проведя час в библиотеке, наконец, покинули её. Муж Лукреции, выглядевший очень озабоченно, немедленно отправился в контору, а Алессандро вышел во двор и, заметив стоявшую за колонной Лукрецию, предложил ей прогуляться по саду.

— Сад… звучит неплохо, — немного суетливо произнесла она, складывая руки перед грудью, словно не зная, куда их засунуть.

Алессандро, конечно же, заметил её напряжённость. Он шагнул ближе, предлагая руку так непринуждённо, что это не выглядело как жест заботы, скорее как обычное светское приглашение.

Помедлив лишь мгновение, она приняла его руку. Ее пальцы были холодными и слегка дрожали, что Алессандро не мог не почувствовать. Он лишь улыбнулся, но ничего не сказал. Сад был прекрасен в своем осеннем увядании. Золотые и багряные листья устилали дорожки, хрустя под ногами. Воздух был прохладным и свежим, наполненным ароматом опавшей листвы и последних цветущих роз. Они шли молча, Алессандро стараясь не нарушать хрупкое равновесие, установившееся между ними. Он чувствовал ее беспокойство, видел, как она украдкой поглядывает в сторону дома, словно ожидая, что кто-то вот-вот выйдет и прервет их. Наконец, Алессандро остановился у старой каменной скамьи, увитой плющом.

— У меня будет немного странное предложение к вам, синьора, — начал Алессандро.

Лукреция, под впечатлением от услышанного в библиотеке, внимательно смотрела на Даль Пьетро.

— Я бы хотел предложить вам… хм… прогулку, — наконец произнёс он, но тут же с усмешкой покачал головой. — Хотя это звучит слишком невинно, учитывая место, куда я собирался вас пригласить.

Лукреция не моргнула и не позволила себе даже легкой усмешки, она просто ждала.

— Составьте мне компанию в Казино Ридотто, — на одном дыхании выпалил Алессандро.

— Вы собираетесь играть, синьор? — в глазах Лукреции висело откровенное удивление.

— Вы, наверное, единственный человек в Венеции, который думает, что в игорном доме только играют. Нет, моя дорогая Лукреция, это место, где решаются судьбы, заключаются тайные союзы и меняются владельцы богатств. Это арена политических интриг, заговоров и, подчас, расправ с неугодными людьми.

Лукреция смотрела на Алессандро с непониманием и опаской.

— И с какой из этих целей идёте вы туда?

— Я как раз иду играть, — с хитрой улыбкой ответил Алессандро, — и вы мне нужны, как отвлекающая от моей персоны ненужные взгляды и интересы.

Первым желанием Лукреции было послать Даль Пьетро по девяти кругам ада вслед за Данте[51], но природное любопытство взяло верх. Во-первых, она никогда не была в казино, а во-вторых, она надеялась хоть что-то выпытать у Алессандро из его разговора с её мужем. Она скрестила руки, позволив себе мгновение раздумья.

— Отвлекать ненужные взгляды? — произнесла она тихо. — Это звучит не как просьба, а как использование.

Алессандро ухмыльнулся, явно не смутившись.

— В Венеции всё используют, продают и покупают, Лукреция. Вы можете притворяться и делать вид, что это не так, но это есть факт.

— И что мне надо будет делать? — Она почувствовала, как внутри неё загорелось что-то похожее на азарт.

— Просто отвлекать от игры одного не добропорядочного синьора. Наденьте что-то вызывающее и моретту[52] на лицо.

— Но она не даст мне возможности разговаривать! — Не веря своим ушам, возмутилась Лукреция.

— Вот и отлично, зачем вам надо, чтобы вас узнали по голосу?!

Лукреция прищурилась, изучая его с долей недоверия.

— Вы хотите, чтобы я была безмолвной приманкой?

Алессандро улыбнулся, скрестив руки.

— Не совсем. Вы будете загадкой, синьора. А загадки привлекают внимание сильнее, чем слова.

Она хмыкнула, но в её взгляде уже не было полного отказа.

— И кому именно я должна быть загадкой?

— Одному графу. Он играет опасно, но его слабость — женщины, загадочные и недоступные.

Лукреция сдержала усмешку.

— Но вы забываете, синьор Алессандро, что я замужем. И как я объясню Джованни своё отсутствие.

— Я вас умоляю! — с издёвкой воскликнул мужчина. — Мы живём в Венеции, а не в Мадриде[53]. И потом, оставьте мне объяснения с вашим мужем. И если вы согласны, синьора, ближе к полуночи вас заберет гондола, я вас буду ждать у Ридотто.

Лукреция на мгновение задержала взгляд на Алессандро, словно оценивая не его слова, а саму ситуацию.

— Вы слишком уверены в себе, синьор Даль Пьетро, — произнесла она, покачав головой.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнул холодный расчет.

— Уверенность — это моё второе имя. Ну, а потом, как без уверенности можно сорвать куш?!

Она отпустила легкую усмешку, но не дала ответа сразу. Сделав паузу, скорее для проформы, она, наконец, произнесла:

— Полночь. Гондола. Ридотто.

Алессандро стоял с явным видом победителя. Его губы тронула самодовольная улыбка. Эти три слова были для него ключом, пропуском в игру, где ставки будут высоки, и призом будет нечто большее, чем просто деньги.

14. Казино Ридотто

Незадолго до полуночи Лукреция, укутавшись в теплый плащ, с мореттой на лице, шагнула на гондолу. Гондольер, ничего не спросив, налёг на весло, явно давая ей понять, что у него имеются специальные распоряжения. Несмотря на то, что лодка и перевозчик выглядели вполне обыденно, Лукреция смотрела на него, как на безмолвного проводника в какой-то другой мир, мир интриг и тайн. Ровно в полночь на Часовой башне Святого Марка пробил колокол, и гондола причалила к левому крылу церкви Сан-Моизе. Алессандро уже ждал её на пристани. Он выглядел беспечно элегантным, но каждая деталь была продумана — тёмно-синий камзол с золотистой вышивкой, намекающий на изысканный вкус, и золотой перстень с монограммой, указывающий на принадлежность к аристократии.

Лукреция скинула накидку и, подав руку Алессандро, шагнула на каменную брусчатку. Он оценивающе и бесцеремонно разглядывал женщину. Её наряд был слишком смелым. Платье из тёмного бархата было глубоко декольтированным, с узкими рукавами, обнажающими запястья, и длинным шлейфом, который тянулся по земле. Моретта на лице скрывала её черты и делала её загадочной. Явно удовлетворённый увиденным, Алессандро легким жестом указал на дверь и таинственно произнёс:

— Ну что ж, синьора, вы — загадка сегодняшнего вечера.

Алессандро надел на лицо белую, ничем не примечательную волто[54], и они вошли в просторный зал, освещенный свечами в массивных бронзовых канделябрах. Их шаги были глухими на отполированном каменном полу, но заинтересованных взглядов постояльцев им избежать было невозможно. Вдоль стен, украшенных гобеленами, стояли мужчины в парчовых камзолах, их пальцы лениво касались бокалов с вином, а маски скрывали истинные выражения их лиц. Лишь повороты головы в сторону Лукреции говорили сами за себя. Лукреция удивилась, увидев такую роскошь в этом месте — изысканные кресла с бархатной обивкой, позолоченные зеркала, столы из тёмного дерева, на которых были рассыпаны карты и золотые дукаты. В воздухе витал запах воска, вина и лёгкий аромат духов. В некоторых залах звучала музыка и показывались представления. В Ридотто не кричали от радости выигрыша и не вздыхали от поражения — здесь любая эмоция была частью маски, которую выбирали игроки.

Прежде чем подойти к одному из столов, Алессандро отвёл Лукрецию в сторону.

— Слушай меня внимательно, — с напряжением зашептал он, от волнения даже перейдя на «ты». — Чтобы не произошло, ты не издаёшь ни звука.

Лукреция, с зажатым штырём от маски во рту, развела руки в стороны и покачала головой, явно показывая, что она это при желании не сможет сделать.

— Я повторяю, — он взял её за руки. Прикосновения были тёплыми, но не успокаивающими, в них была скрытая тревога и напряжённость момента. Он сжал её пальцы чуть крепче, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Чтобы не произошло, всё должно выглядеть естественно. — Его голос был низким и волнительным. — Ты загадка. Ты отвлечение. Ты не вмешиваешься.

Лукреция пристально смотрела на Алессандро, не позволяя себе выразить протест.

— За последним столом сидит граф Альвизе, он из Неаполя, но в Венеции, у него несколько мануфактур, — продолжал Алессандро. — Он без маски. Именно его внимание должно быть приковано к тебе. Он будет играть с человеком по имени Луиджи Барбариго. Вот он, — и он повернул Лукрецию в другую сторону, где стоял неприметный человек в такой же неприметной маске волто. Ты будешь прогуливаться между столами так, чтобы быть у Альвизе в поле зрения. Когда Барбариго подойдёт к столу, ты сделаешь вид, что очень близко с ним знакома. Во время игры ты встанешь за его спиной, как раз напротив графа. — Алессандро приблизился к Лукреции почти вплотную, его голос стал ниже, почти хриплым. — Запомни, Лукреция, твоя роль — привлекать внимание. Чтобы не случилось — верь мне! У меня всё под контролем.

Лукреция слушала Алессандро с лёгкой иронией в глазах.

— Здесь далеко не всё безопасно, синьора, — произнёс он тихо, глядя в сторону столов, где монеты перекатывались по сукну.

Женщина чуть склонила голову набок, словно спрашивая, почему он так уверен в этом.

— Потому что, — он едва заметно улыбнулся, — в Ридотто играют не только дукатами. Здесь ставки куда выше, чем кажется.

За их спинами часы отбили первый удар. Алессандро поклонился Лукреции, и они расстались. Женщина медленной, неторопливой походкой, плавно покачивая бёдрами, двигалась между столами. Она скользила взглядом по лицам в масках, желая угадать, кто скрывается за ними и останавливалась у столов, делая вид, что интересуется игрой. Моретта делала её неузнаваемой, и Лукреция ловила на себе заинтересованные, порой похотливые мужские взгляды. Граф Альвизе сначала заметил её лишь краем глаза. Но когда он действительно встретил её взгляд, даже через моретту, внутри него что-то ёкнуло. Слишком смелое платье для венецианки будоражило его кровь, но слишком уверенная осанка выдавала в ней благородную синьору. Когда она приблизилась к столу, он уловил тонкий аромат жасмина, исходящий от ее платья. Моретта не скрывала идеально очерченный овал лица и бездонные, полные огня и ума глаза. Она намеренно задела его плечом, проходя мимо. Достаточно, чтобы привлечь его внимание, но недостаточно, чтобы вызвать гнев. Их взгляды на мгновение встретились, и его пальцы медленно сжались вокруг бокала. Граф поймал себя на мысли, что желает узнать, кто скрывается за этой маской уверенности и загадочности.

Лукреция заметила подходящего к столу Луиджи Барбариго с «вольто» на лице. Его камзол, некогда богатый и изысканный, теперь потерял блеск, но всё ещё нёс отголоски былого величия. Его руки то и дело нервно сжимались в кулаки, а взгляд был поверхностный, словно он старался не смотреть на присутствующих. Приблизившись к Лукреции, он взял её руку в свои и поклонился ей. Первой реакцией женщины было отдёрнуть её и отвесить хорошую оплеуху разорившемуся наглецу. Но, вспомнив слова Алессандро, она свободной рукой погладила Луиджи по голове. Граф Альвизе лениво потянулся к бокалу, его взгляд скользнул по Луиджи, будто оценивая, достоин ли он вообще находиться здесь, а потом, переведя глаза на женщину, он протянул с оттенком насмешки:

— Барбариго, надеюсь, вы пришли наблюдать, как другие делают ставки?

— Я пришёл играть, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Граф усмехнулся, повернув дукат между пальцами.

— Играть? Или снова проигрывать?

Тишина зависла между ними.

— У меня есть ставка, — Луиджи сделал вдох и сел за стол. — Что скажете, если я рискну всем, что у меня осталось? Моим именем и титулом, — протянув руку, он показал золотой перстень с монограммой.

Граф вскинул бровь, и его глаза, до этого полускрытые тенью, вспыхнули интересом. Он перестал играть с монетой, и та, звякнув, упала на стол.

— Игра на жизнь? Если ты проиграешь, безумец, ты исчезнешь из Венеции, тебя заставят покинуть республику под чужим именем.

Лукреция вздрогнула и автоматически положила ладонь на плечо Луиджи и сдавила его, словно желая сказать, что это глупо, что это не стоит того. Одновременно она стала глазами искать Алессандро. Увидев его тёмно-синий костюм, она облегчённо выдохнула.

— А если выиграю, — игрок накрыл своей рукой женскую ладонь, — получу шанс вернуть своё состояние.

— Ты никогда не выигрывал, неудачник Барбариго. С чего ты должен выиграть сейчас? — усмехнулся граф.

— Сейчас у меня есть фортуна, — говоря это, он повернул голову к Лукреции.

Граф Альвизе скользнул взглядом по Лукреции, его глаза чуть сузились, словно он пытается решиться на что-то.

— Фортуна?! Неплохой выбор, Барбариго, если она действительно приносит тебе удачу.

Лукреция стояла неподвижной, но внутри она чувствовала, как зарождается страх. Она снова в толпе выхватила тёмно-синий камзол. Алессандро вертел головой, нервно дёргая руками, что даже маска не скрывала его волнения.

— У меня предложение получше, — донеслись до неё слова графа. — Мы играем на вашу фортуну. Выиграете — я верну всё то, что вы проиграли, проиграете — она моя.

В предвкушении азарта к столу стала подтягиваться толпа, окружая игроков. Лукреция пошатнулась и схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть, но, понимая, что это не может быть серьёзным разговором, лишь презрительно фыркнула сквозь маску. Она даже не смотрела на графа, но чувствовала на себе его изучающий взгляд, оценивающий, словно он уже мысленно выигрывал её и решал, что делать дальше.

— Вы шутите, граф?! Моя фортуна не товар, чтобы ею вот так разбрасываться за игорным столом, — с презрением бросил Луиджи. — Вы играете жестоко, Альвизе, — произнёс он с лёгкой усмешкой, но в его голосе скользнул холодный металл.

И во всём его виде — во вдруг расправленных плечах, вскинутой голове и закинутой ноге на ногу — было видно, как его завораживает дерзость этого предложения. Проиграть все и получить шанс вернуть утраченное — это ли не искушение для игрока до мозга костей?! Граф склонился над столом, его тон стал почти ленивым.

— Жестоко? Или просто азартно? И что вы теряете, Барбариго?! — отпивая вино, ехидно ответил граф. — Если эта обворожительная, таинственная маска ваша фортуна, то вы не проиграете. А если она иллюзия, то зачем она вам нужна?!

— Она стоит дороже, граф, — торговался Луиджи. — Если я отыграю всё то, что проиграл, я поставлю свою фортуну, а вы — своё палаццо у моста Риальто.

Все вокруг ахнули. Луиджи обвел взглядом толпу, наслаждаясь произведенным эффектом. Ставки были подняты. Казино затаило дыхание, ожидая ответа графа Альвизе, взгляд которого оставался спокойным, но в уголках губ мелькнула тень усмешки.

— Я принимаю вашу игру, безумец, — наконец ответил граф. — Во что вы предпочитаете проиграть?

— Я предпочитаю выиграть в «Пикет», — уверенно ответил Луиджи.

— На сколько мне память не отшибает, именно с этой игры началась череда ваших проигрышей, — иронично подметил граф.

— Надеюсь, именно с этой игры начнётся череда моих выигрышей, — в тон ему ответил Барбариго.

Карты легли на стол. Атмосфера в казино накалилась до предела. Лукреция стояла ни жива — ни мертва, и в голове только стучало: «Верь мне!» Граф Альвизе лениво переложил карту, его пальцы двигались неторопливо, но в его глазах висел расчет и ожидание момента, когда Барбариго дрогнет. Но тот, скрытый под маской, отвечал уверенным манёвром. Игроки собирали комбинации карт, повышая свою очковую сумму. Лукреция, оставаясь неподвижной, ловила на себе взгляды — графа Альвизе, стоявшего неподалёку Алессандро, да и всех присутствующих, и ей даже казалось, что сама судьба смотрит на неё. Граф играл осторожно, проверяя тактику, но Луиджи отвечал резким манёвром, вынуждая его раскрыть игру и заставляя ошибаться. Альвизе сделал еще ход и лениво улыбнулся.

— Ну же, Барбариго, ваша муза вдохновит вас?

Луиджи не торопился раскрывать свои карты. Он позволял графу думать, что тот контролирует игру. Все вокруг замерли, а Лукреция, впившись пальцами в плечо Луиджи, буравила глазами спину Алессандро. Граф сделал последний ход, уверенный, что загнал Барбариго в угол. Но когда Луиджи аккуратно открыл карты, толпа ахнула. Комбинация была сильнее, чем ожидал Альвизе. Барбариго перехитрил его, заставив поверить в собственное превосходство. Граф медленно откинулся назад, его пальцы крепко сжали край стола, но он не произнёс ни слова. Он проиграл. Толпа наблюдала, и никто не осмеливался нарушить тяжёлую тишину, повисшую в воздухе. Моретта скрывала эмоции Лукреции. Она от радости чуть не вскрикнула, и только необходимость удерживать штырь маски во рту остановила её. Все ждали реакции графа — то ли он предложит реванш, то ли его накроет волна гнева, то ли после мучительного, постепенного осознания, он смирится с поражением. Но вдруг из соседнего зала раздался душераздирающий женский крик. Никто уже не думал ни о реакции Альвизе, ни о герое дня Луиджи Барбариго, ни о таинственной «фортуне» в моретте. Лукреция инстинктивно шагнула вперёд, а потом, поддаваясь всеобщей панике, побежала, следуя за толпой. Луиджи двигался рядом, его пальцы касались её локтя, словно он боялся потерять её в толпе.

За порогом второго зала люди уже толпились, создавая круг вокруг фигуры, неподвижно лежащей на полу. Лукреция бросила взгляд на игровой стол, там сидело несколько человек, среди которых она узнала своего отца. Синьор Лоренцо Контарини был без маски, и его лицо было искажено злостью и страхом одновременно. Молодая женщина застыла. Взгляд её отца был прикован к телу на полу. Толпа вокруг уже загудела. Шёпот перешёл в гул — вопросы, догадки, испуганные возгласы. До Лукреции долетали обрывки слов — яд, бокал, вино, отравление, расплата. Луиджи схватил её за руку и потащил к выходу. Она дернулась, но крепкие пальцы сжали крепче её запястье. Барбариго тянул её к выходу, его шаги были быстрыми, почти лихорадочными. Она безмолвно отбивалась, крутила головой в поисках Алессандро, но Луиджи не отпускал её, не давая ей остановиться и взглянуть назад. Наконец, они выскочили из казино, и мужчина затолкнул Лукрецию на гондолу.

15. Спасительный побег

Обезумевшая Лукреция выплюнула штырь, маска мгновенно упала на дно лодки, и женщина, что было сил, ударила похитителя в пах. Она уже готова была выскочить на пристань, как за её спиной раздался жалобный голос Алессандро. Согнувшейся пополам мужчина одной рукой держался за причинное место, а другой срывал маску со своего лица.

— Я же просил доверять мне.

Лукреция, сжав кулаки, повернулась со злостным выражением лица, но, увидев страдальческий вид Алессандро, весело произнесла:

— Che il diavolo ti porti[55], Алессандро Даль Пьетро! — В её голосе уже не было и следа прежней ярости, лишь легкий укор и отголоски недавнего страха. Она подбежала к нему и осторожно коснулась его плеча. — Ты хоть понимаешь, как меня напугал? Зачем все это?

Алессандро, все еще согнувшись, попытался выпрямиться и виновато посмотрел на Лукрецию. Его лицо, обычно исполненное уверенности и обаяния, сейчас искажала гримаса боли, но глаза при этом светились радостью. Лукреция почувствовала, как напряжение медленно отступает. Алессандро махнул гондольеру, и лодка плавно отчалила от пристани. Вода была тёмная, как атлас, отражающая редкие огни фонарей. Туман, стелющийся над каналом, и прохладный ноябрьский воздух, пропитанный влагой лагуны, делали погоду промозглой.

— Зачем тебе понадобился этот балаган? А если бы ты проиграл?! — спросила его Лукреция, усаживаясь и кутаясь в тёплый плащ. Её пробирала дрожь то ли от холода, то ли от того, что ей пришлось пережить и увидеть сегодня ночью.

Вдалеке раздался звук колоколов, и Лукреция непроизвольно вздрогнула. Алессандро пересел ближе к ней, обнял её и прижал к себе. Ей стало так удобно и спокойно рядом с ним.

— Во-первых, — ответил он ей почти на ухо, и она почувствовала его горячее дыхание на своей коже, — я спас человеку его имя, более того, он вернул назад наследство отца. А во-вторых, я приобрёл дом. Заметь, бесплатно. Не могу же я вечно жить у кузена, если я получил должность в Венеции.

Лукреция медленно выдохнула, чувствуя, как тепло его рук прогоняет холод.

— Ты — игрок, — сказала она, голос её был мягким, но с оттенком упрёка.

Алессандро хмыкнул, не пытаясь спорить.

— Игрок? Или стратег?

Она слегка приподняла голову, её взгляд встретился с его.

— Стратег, играющий жизнями? — спросила она, голос ее стал более твердым.

Алессандро провел большим пальцем по ее щеке, нежно касаясь кожи.

— Я играю только в те игры, в которых намерен выиграть.

Слова Алессандро одновременно пугали и завораживали ее, она понимала, что речь идёт не о выигранном палаццо, и отдавала себе отчёт, что сейчас она ввязывается в опасную игру. Но что-то внутри тянуло её к этому человеку. Алессандро улыбнулся. Он словно наслаждался моментом предвкушения того, что может произойти дальше. Он смотрел на Лукрецию, не отводя взгляда, и затем склонился ближе. Его дыхание было тёплым, но в следующий миг — поцелуй в лоб. Он был нежным, осторожным, словно не претендовал на большее, будто боялся спугнуть, проявляя слишком большую страсть. Лукреция замерла и не пыталась остановить этот момент. Но Алессандро, закутывая её в плащ, лишь прижал ближе к себе.

— Ты хитрец, Алессандро. Но мне кажется, ты не всё мне рассказал, — долетело до его ушей. Он наклонился ближе, его голос был низким, почти заговорщицким.

— А ты хочешь знать всё?

Что-то в этой фразе, вернее, в интонации, в манере произношения, напрягло Лукрецию, но она не придала этому значения.

— Я хочу лишь знать, что произошло за столом, где играл мой отец. И причастен ли он как-то к этой смерти.

Романтический момент был испорчен.

— Обещаю, я это выясню, — немного обиженным голосом ответил Алессандро.

Гондола подошла к палаццо Кавалли. И каково же было удивление их обоих, когда, войдя в дом, они увидели Бьянку. Она стояла в полутени у массивной колонны, и на её лице не было привычной лёгкой улыбки. Лукреция замедлила шаг, чувствуя, как внутри неё пробежала холодная догадка. Алессандро напрягся.

— Ты ждала нас?

Бьянка медленно перевела взгляд, её пальцы играли с кольцом, переворачивая его взад-вперёд.

— Если бы ждала, то с вином, а не с вопросами.

Лукреция покосилась на Алессандро, который смотрел на Бьянку изучающим взглядом.

Вдова медленно подошла к креслу, её движения были неторопливыми, почти ленивыми, но Лукреция видела в них сознательно создаваемое напряжение.

— Ты вернулась слишком быстро, — в голосе Алессандро звучали нотки недовольства.

Бьянка приподняла бровь.

— А ты рассчитывал, что меня не будет вовсе?

Лукреция чувствовала себя отвратительно — злость, предательство, обида, всё смешалось в её сердце. Ей хотелось сбежать, раствориться в тумане над лагуной, только бы не находиться сейчас здесь. Она опять чувствовала себя так, как тогда, после смерти Вито. Опять она стояла между подругой и ЕЁ мужчиной. Лукреция перевела взгляд на Алессандро, ожидая его реакции. Он улыбнулся, но ничего не ответил. Бьянка тоже не торопилась. Для каждого из них момент перерос в вечность.

— Я хотела побывать в казино, — робко, оправдываясь, заговорила первая Лукреция. -Джованни уехал по делам, да он и не любитель такого. Я попросила Алессандро сопроводить меня. Но… я не знала…, — заикалась от волнения Лукреция, словно ком в горле мешал ей говорить.

— В казино?! — С яростным удивлением воскликнула Бьянка и посмотрела на Алессандро так, будто глазами метнула огненную стрелу в его сторону. — А как же договор?!

— А! Ты хочешь обсудить наш договор? — С напыщенной иронией ответил ей Даль Пьетро. — Отлично, Лукреция как раз станет свидетелем.

Имя подруги подействовало на Бьянку как смирительная рубашка, огонь в глазах угас, черты лица смягчились, и она заговорила лилейным голосом.

— Я просто подумала: если вас увидят вместе, что подумают обо мне? — Она сделала паузу и добавила, — и о Джованни?!

Алессандро улыбался, но это не была ни дружелюбная улыбка, ни откровенный вызов, в его улыбке было что-то непредсказуемое. Бьянка напряглась.

— В подобные заведения, моя дорогая, приличные дамы ходят в масках. Впрочем, как и сопровождающие их мужчины, — наконец, спокойно начал объяснять Алессандро, но в его глазах висело опасное предупреждение. — Так что, можешь быть спокойна, наши имена не будут обмусоливаться завтра на площади Сан-Марко.

Лукреция перевела взгляд на Бьянку — её подруга уже не выглядела разъярённой, но что-то в её виде всё ещё выдавало напряжение.

— А что за договор? — поинтересовалась она, вспомнив увиденное в доме отца.

На лице Бьянки появилась печать страха, а в глазах, устремлённых на Алессандро, повисла мольба. Даль Пьетро поставил ладони на поясницу и, скорчив гримасу, прогнулся в спине, растягивая её.

— Да всё очень просто, синьора Лукреция, Бьянка и…, — он не успел договорить, как Бьянка упала в обморок. Выругавшись, как последний гондольер, Алессандро поднял её на руки и понес в спальню, одновременно выкрикивая служанке принести нюхательную соль.

Лукреция не могла уснуть. Образ Алессандро преследовал ее. Она понимала, что это какая-то ошибка судьбы. Неужели на место запретных чувств к «Пьеро», к человеку в маске, пришли не менее запретные чувства к Алессандро. Нет, не к Алессандро, холодному, расчетливому любителю вина и женщин, а к тому, каким он был в палаццо Кантарини, тогда, когда она сравнила его с «Пьеро». Неужели, ослепленная призрачным сходством, она снова идет по ложному пути?

На следующее утро Лукреция, отдав распоряжения слуге и мажордому, взяла корзину с письмами, принесенными гонцом, и направилась в библиотеку ознакомиться с ними. Увидев через окно стоявших у фонтана Алессандро и Бьянку, она, сама не понимая, зачем это делает, направилась к ним. Алессандро что-то рассказывал смеющейся Бьянке. Его голос был лёгким и беззаботным. Лукреция прошла мимо них, не найдя повода и не решившись остановиться, и лишь слегка склонила в приветствии голову. Алессандро даже не посмотрел в её сторону. Сердце Лукреции сжалось. Сделав круг по саду, она снова оказалась рядом с фонтаном. Алессандро что-то шептал на ухо Бьянке, а она весело смеялась.

— Алессандро, — позвала, подходя ближе, Лукреция. — Я хотела бы поговорить с вами.

Он повернулся к ней с лёгкой улыбкой, как будто она была просто гостьей в доме или проходящей мимо знакомой дамой.

— Конечно, синьора. Но, боюсь, сейчас я занят. Если ваш разговор не важен и может подождать, мы могли бы поговорить немного позже, скажем, после ужина.

— Нет… не особенно, — ответила она, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Вот и прекрасно, — сказал он и снова повернулся к Бьянке.

Лукреция чувствовала себя, как выброшенная на берег рыба. В её груди росло чувство тревоги, почти паники. Вчера он был так добор к ней, если не сказать больше, выглядел влюблённым в неё. А сейчас — будто ничего этого не было.

Лукреция медленно шла в крыло, отведённое под контору Дома Кавалли. Джованни, нахмурив брови, стоял у стола, судорожно перебирая какие-то бумаги. Сконцентрировавшись на бумагах, он даже не заметил прихода жены.

— Ты не находишь, что синьор Даль Пьетро слишком загостился у нас?! — Прямо с порога, властно произнесла она. — Тем более сейчас, когда он стал судьёй, ему надо подумать о своём доме. Нечего быть приживалой у кузена. У нас не приют для…

Она не закончила, как Джованни перебил её.

— Не волнуйся за это. Через несколько дней мы покидаем Венецию и едим в Верону, я буду вести дела оттуда. А Алессандро нашёл дом, и пока решаются юридические вопросы, он может оставаться в нашем палаццо сколько захочет.

Лукреция стояла, как громом поражённая. Слова Джованни эхом отдавались в её голове. «Покидаем Венецию… Верона…». Она медленно подошла к столу, её пальцы сжали край мраморной столешницы, как будто только это удерживало её от того, чтобы не закричать.

— И ты решил это без меня? — Голос её был тихим, но в нём звенела сталь.

Джованни, не отрываясь от бумаг, пожал плечами.

— Это деловое решение. В Вероне сейчас больше возможностей. А ты сказала, что устала от масок и маскарадов.

— Я говорила, что устала от лицемерия, а не от Венеции.

Он поднял на неё усталый, равнодушный взгляд. И всё же он сдержанно улыбнулся.

— Присядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Лукреция присела на край кресла, скрестив руки. Джованни подошёл к ней и, присев, взял её пальцы в свои ладони. Он говорил спокойно, но с заметным внутренним напряжением.

— Я тебе не рассказывал… Я не был уверен…, — он сделал паузу, пристально глядя жене в глаза. Лукреция нервно поёрзала на кресле, заметив в его взгляде мольбу. — В Вероне открывается возможность, которую мы не можем упустить — союз с семьёй Мальвазия. Они занимаются шерстью и вином. И их продукцией заинтересовались в Германии. Если мы заключим с ними соглашение, наш торговый дом получит доступ к рынкам, о которых мы только мечтали.

— И ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?

Джованни медленно кивнул.

— Ну логичнее было бы взять Энцо.

— Нет. Я не просто хочу, чтобы ты меня сопровождала. Мне это необходимо. Ты — Контарини. В Вероне это имя откроет двери, которые для меня, Кавалли, останутся закрытыми. Ты, как женщина, можешь видеть то, что ускользает от мужчин: выражения лиц, интонации, скрытые намерения. А главное — я тебе доверяю. В этом деле я не могу позволить себе ошибок. И не хочу быть там один.

Лукреция смотрела на мужа, как будто пыталась рассмотреть не только его лицо, но и то, что скрыто за словами.

— Скажи честно — ты хочешь, чтобы я поехала как союзник… или как «щит» Кантарини?

Он не ответил. Но его молчание сказало ей больше, чем любые заверения.

— Я поеду, — сказала она, вставая. — Но знай: если ты просишь меня быть рядом, я буду рядом, не как украшение на приёмах, а как равноправный союзник.

Не дожидаясь ответа Лукреция вышла из комнаты, оставляя за собой аромат жасмина. Она шла в полумраке коридора, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, пока не побежала. Она чувствовала, как в груди поднимается странное, почти облегчённое волнение. Поездка в Верону… Слова мужа звучали как приглашение, но для неё это было больше. Это был побег. Побег от Алессандро, от его взглядов, вызывающие у неё волнительную дрожь, от его слов, которые выводят её из равновесия. Это был побег от самой себя, не от страха за то, что может произойти, а от того, что она может не отвергнуть этого. И это пугало её больше всего. Лукреция вбежала к себе в спальню и перевела дыхание. «Я — Контарини. Я не имею права чувствовать то, что чувствую». И всё же — она чувствовала. И знала, что если останется в Венеции, это чувство будет расти, как трещина в мраморе.

«Спасибо тебе, Джованни, — мысленно поблагодарила она мужа. — Ты даже не подозреваешь, что спасаешь меня не от интриг, а от самой себя».

16. Тень над зелёным сукном

Смерть в казино не давала Алессандро покоя. Он выяснил, что умершим был Антонио Кальбо, представитель старинной, но ослабевшей семьи, стремящейся вернуть влияние через участие в выборах и торговых альянсах. Алессандро не покидало ощущение, что это не просто смерть. Слишком чисто. Слишком многолюдно было вокруг, что создавало определённые удобства. И он начал копать — не для службы, а для себя самого, для того, чтобы понять этот город и людей, живущих в нём. Он поговорил с несколькими знакомыми, игравшими в той же комнате, что и Кальбо. Все сказали, что умерший выглядел не больным, а напряжённым. Он несколько раз оглядывался, будто кого-то ждал. Антонио Кальбо перед тем, как встать из-за стола, проиграл крупную сумму, но лицо его было спокойным. Он сделал лишь шаг от стола и рухнул, как марионетка, у которой перерезали нити. Без крика, без предсмертной судороги. Просто — умер.

Алессандро шёл по узкой улочке в районе Сан-Поло. Голова раскалывалась от постоянных мыслей о смерти Кальбо, от версий — от простой остановки сердца до отравления и убийства. Было ощущение, что истина где-то рядом, просто виляет хвостом перед ним, но он никак не мог поймать её. Впереди он увидел тёмно-зелёную деревянную вывеску — по середине красовалась золотая змея с блестящей чешуёй, обвивающая чашу, а внизу надпись Apotheca Herbaria Venetiana. Сама лавка аптекаря располагалась в полуподвале, за тяжёлой деревянной дверью с потускневшей латунной ручкой в форме змеи. Алессандро вошёл в лавку, и приглушённый звон колокольчика над дверью отозвался в тишине, как капля в колодце. Внутри пахло сушёными травами, уксусом и чем-то металлическим. На полках стояли флаконы с мутными жидкостями, мешочки с порошками, стеклянные банки с надписями на латыни. За прилавком стоял аптекарь — худой, с лицом, словно вытесанным из старого дерева, и глазами, в которых отражалась вселенская усталость.

— Синьор судья, — сказал он, не поднимая голоса, узнавая на пальце посетителя судейскую печатку, — вы выглядите так, будто носите на плечах не только мантию, но и весь наш город.

Алессандро слабо усмехнулся, но не ответил. Он приложил пальцы к вискам.

— Голова. Словно молот бьёт изнутри. С самого утра.

Аптекарь кивнул, не задавая лишних вопросов. Он повернулся, достал с полки небольшой мешочек, затем — флакон с янтарной жидкостью. Его движения были точны, почти ритуальны.

— Это настой из коры ивы с мятой и каплей настойки белладонны. Сильнее, чем обычный отвар, но безопасен, если не пить больше половины флакона за раз. Выпейте перед сном. И не думайте слишком много. Мысль — самый коварный яд, синьор судья.

Он поставил флакон на прилавок, затем протянул маленький мешочек.

— А это — для висков. Масло лаванды и шалфея. Втирайте, когда боль вернётся. Или когда не сможете заснуть.

Алессандро взял флакон и мешочек, заплатил и, поблагодарив кивком, хотел уже уходить, но вдруг в голову пришла идея.

— Да, вы правы, наши мысли отравляют нашу жизнь. Сегодня у меня был разговор с одним моим приятелем, его отец стар и очень болен. И эта болезнь причиняет ему мучения. Недавно он попросил сына дать ему что-то, вызывающее остановку сердца. Чтобы без боли и без следов покинуть этот мир. Но мой приятель сказал, что это убийство. И я сегодня думаю целый день об этом. С одной стороны, это действительно преступление, но с другой — это избавление от страшных мучений. Быстрая смерть против долгой, мучительной и неизбежной. Что выбрать?! А потом, я сам себе сказал, слава Богу, что нет такого средства, чтобы людей не мучил этот вопрос.

Лекарь прищурил глаза и исподлобья смотрел на Алессандро.

— Ну почему нет?! Есть. Совсем недавно таким средством у меня интересовался один синьор, говорил, что для старого родственника. Просил что-то быстрое. Без мучений. Я дал ему infusio belladonnae — в нужной дозе она делает именно это.

Алессандро внутренне сжался, но старался сохранить спокойствие на лице.

— И кто именно интересовался веществами, вызывающими остановку сердца? — Он пристально смотрел на аптекаря таким взглядом, каким смотрит змея на кролика.

Аптекарь не удивился вопросу. Он только поправил очки и кивнул в сторону задней комнаты.

— Мы не ведём запись имён, синьор судья, — спокойно ответил он.

— Имя? — настойчиво повторил Алессандро и, достав из кармана кожаный кошель, положил на прилавок несколько монет.

— Я не спрашивал. Но это синьор носит перстень с гербом Контарини, — еле слышно проговорил аптекарь и сгрёб монеты в кулак.

Алессандро кивнул. Он не показал ни удивления, ни гнева.

— Спасибо, — сказал он и положил на прилавок весь кошель. — Это вам за молчание.

Аптекарь с сожалением отодвинул от себя деньги, но уверенно произнёс:

— Я ничего не видел, синьор. И ничего не помню.

Следующим шагом Алессандро был визит в дом Кальбо. Он не стал мудрствовать и лукавить и заявился туда чуть ли не в мантии судьи.

Слуга, молодой человек с тревожным взглядом и нервно двигающимися руками, сидел напротив Алессандро, не поднимая глаз.

— Я не хотел говорить, синьор, — начал он. — Но теперь, когда синьор Кальбо мёртв, я не могу молчать.

Он сглотнул, будто слова были горькими.

— За день до его смерти в дом пришёл человек. Поздно вечером. В чёрном плаще, с капюшоном. Я открыл дверь — он не назвался, только сказал, что его ждут. Синьор Кальбо вышел в холл сам, увидел его, и сразу помрачнел. Я никогда не видел его таким. Он велел мне уйти, но я слышал, как он сказал: «Ты пришёл слишком рано. Или слишком поздно?»

Алессандро наклонился вперёд.

— Ты узнал этого человека?

Слуга кивнул, но как-то неуверенно.

— Я видел его раньше. Несколько раз я относил письма хозяина в нотариальную контору. И этот человек служит там. Я не знаю имени, но он всегда ходит с кожаной папкой и носит перстень с гербом — чёрный лев на серебре.

Алессандро замер. Он знал этот герб. И знал, что теперь у него есть не просто подозрение, а след. Но что делать с этим следом?! Передать дело Совету или замять всё, не поднимая шума?!

Алессандро сидел у окна своей комнаты, глядя на канал, по которому медленно скользила гондола. В руке он держал перо, но пергамент перед ним оставался пуст. Он мог бы написать донос. Мог бы вызвать нотариуса, собрать свидетелей, передать дело в Совет. Но и в Совете Десяти, и в Совете Сорока сидели родственники синьора Лоренцо, да и сам додж Франческо Эриццо был дружен с семьёй Контарини. Алессандро, бывая в Венеция с раннего детства знал, что в этом городе истина — не всегда добродетель. Иногда она — валюта. Иногда — яд. А иногда — ключ, который лучше держать в кармане, чем вставлять в замок. Нет, он не пойдёт против Контарини. Это было бы безумием и равносильно подписанию себе смертного приговора. Не говоря уже об ударе, который будет нанесён Лукреции. Подумав о молодой женщине, Алессандро неприятно передёрнулся и растёр пятернёй шею, словно зажатую кем-то зубами.

И всё же он был профессионал и должен был довести дело до конца, хотя бы для самого себя. Он направился в нотариальную компанию, услугами которой пользовался Дом Контарини. Комната была узкой, с толстыми каменными стенами. За столом сидел нотариус — мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой, в чёрной сутане, с перстнем на пальце. Он держался спокойно, но глаза выдавали тревогу. Алессандро вошёл без приветствия, сел напротив и положил на стол пергамент — показания слуги Кальбо.

— Он видел вас. Слышал, как Кальбо сказал: «Ты пришёл слишком рано. Или слишком поздно?» Что это значило?

Нотариус побледнел. Он понял, что лгать бессмысленно.

— Я не знал, что его убьют, — прошептал он. — Я только передал слова. Синьор Контарини сказал: «Если он не выполнит обещание — он потеряет всё.» Я думал, это угроза… деловая. Не… смерть.

— Про какое обещание идёт речь?

— Это деловой договор между Контарини и Кальбо. В нём была прописана доля в поставках меди.

Алессандро молчал, лишь монотонно постукивая пальцем по деревянному столу.

— Я лично передал Кальбо договор, а позже синьор Лоренцо приказ «уладить вопрос». Ну я не знаю причину, синьор судья, клянусь вам.

Алессандро прекратил стучать пальцем. «Уладить вопрос»? Это звучало двусмысленно, но в контексте смерти Кальбо приобретало зловещий оттенок. Он пристально посмотрел на нотариуса, пытаясь оценить степень его вовлеченности в это преступление. Если Лоренцо Контарини действительно был причастен к смерти Кальбо, дело принимало совсем иной оборот. Алессандро понимал, что коснулся верхушки айсберга, и дальнейшее расследование может быть крайне опасным. Он молчал, обдумывая услышанное, в комнате лишь раздавалось тяжёлое дыхание нотариуса.

— Вы понимаете, что являетесь соучастником преступления? — Голос Алессандро стал жестче. — Вы передавали угрозы, зная, что они могут привести к насилию.

Нотариус, напоминающий затравленного зверька, испуганно смотрел на Алессандро.

— Я… я не хотел этого! Я лишь выполнял приказы. Я боялся ослушаться синьора Контарини. Он бы меня уничтожили. У меня семья!

— Я понимаю ваш страх, синьор нотариус, — наконец произнёс Даль Пьетро голосом, в котором слышалось сожаление, — но закон есть закон. — Он хотел добавить: «И правосудие должно свершиться, даже если в деле замешаны самые влиятельные люди республики», но благоразумно промолчал, потому что расследование было не официальным.

Алессандро вышел на улицу, и в лицо ему ударил влажный, тяжёлый, солоноватый воздух Венеции. Канал рядом был спокоен, но в его глубине, казалось, шевелилось нечто тёмное, как и в душе самого Алессандро. Он остановился у перил, глядя на своё отражение в воде. Всё было ясно. Кальбо был устранён. Не случайно, не в пылу страсти, а хладнокровно и расчётливо. И за этим стоял человек, которому он, скорее всего, был обязан своей карьерой. Лоренцо Контарини. Он сжал перила, чувствуя, как в груди поднимается глухая боль от осознания, что он стал частью мира, где справедливость — это не закон, а сделка.

На мгновение перед глазами возникло лицо Лукреции — ясное, умное, живое. Что будет с ней, если правда всплывёт? Если имя её отца окажется в списке убийц? Алессандро закрыл глаза. Он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Он принял решение. Делу хода не давать. Но он должен поговорить с Контарини.

17. Свой среди чужих

В просторной зале собрался малый совет торгового дома Casa di Cavalli[56]. Потолок, расписанный символикой мореплавания, отражался в полированном дереве длинного стола, за которым сидели люди, чьи судьбы были связаны с шёлком Востока, специями Леванта и золотом Фландрии. Во главе стола восседал синьор Джованни Кавалли. Он сидел, небрежно развалившись в кресле, и на первый взгляд казался спокойным. Но палец с перстнем, отстукивающий на столешнице глухой барабанный ритм, выдавал его внутреннюю напряжённость. Рядом с ним — и это было новшеством для совета — с гордым видом сидела его жена Лукреция. Однако каждый из присутствующих видел в ней не столько супругу главы дома, сколько представителя семьи Контарини. За столом также находились: как всегда, уверенный в себе старший советник Энцо Д’Амато; худощавый, с чернильными пальцами, казначей Бартоломео и юрист Фортунато — в чёрной мантии и с очками на носу, он напоминал, скорее, университетского профессора, случайно оказавшегося в мире торговли и финансов. Наконец, дверь открылась, и слуга представил прибывшего.

— Синьор Просперо Росси.

Это был мужчина лет тридцати пяти, сдержанный в манерах, но с тем особым выражением лица, которое выдаёт людей, привыкших наблюдать и запоминать. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на висках уже проступала первая седина. Он был одет скромно, но со вкусом: чёрный камзол, расшитый серебряной нитью, тонкая льняная рубашка и снятые перчатки, зажатые в левой руке. Родом из Милана, он не принадлежал к венецианской знати, но за плечами имел годы службы в торговых конторах Милана и Вероны. Он поклонился совету с лёгкой, почти военной точностью и, не дожидаясь приглашения, занял пустое место в середине стола — не слишком близко к патрону, но и не в тени. Совет начался, как обычно, с молитвы, а потом следовала череда чисел в разном контексте. Но перед этим Джованни представил нового клерка.

— Синьор Росси хорошо зарекомендовал себя в Вероне, и я пригласил его на службу к нам. В компании синьора Гримальди он занимался анализом цен и поставок, составлением контрактов, и из-за знания французского и испанского на нём была переписка с партнёрами. У нас он будет делать ту же работу. Нам нужен сейчас свежий аналитик, чтобы реально увидеть, насколько наша ситуация близка к катастрофе.

— А ведение счетов? — ревностно поинтересовался Энцо.

— Нет, друг мой, счета — это твоя ответственность.

— Вы игрок? — вдруг задала неожиданный вопрос Лукреция, пристально наблюдая за реакцией нового аналитика. Её смутило кольцо с монограммой на его пальце. Это было то же самое кольцо, что было на руке Алессандро, когда он выдавал себя за Луиджи Барбариго.

— Я — не игрок, но знаю правила и могу отличить «трапполу» от «бассета»[57].

Синьор Росси слегка улыбнулся, этот вопрос явно не был для него неожиданностью.

— Мой опыт подсказывает, — продолжил он, — что в любом деле есть свои правила — как писаные, так и негласные. И чтобы добиться успеха, необходимо их знать и уметь ими пользоваться. Я внимательно изучил вашу компанию и вижу, что ситуация, как вы выразились, близка к катастрофе. Но я также вижу и потенциал, который пока не раскрыт.

Энцо недовольно хмыкнул, но промолчал. Лукреция продолжала сверлить взглядом нового аналитика, будто пытаясь разгадать его истинные намерения.

— Я готов предложить вам свой опыт и знания, чтобы помочь вашей компании выбраться из этого хаоса. Я не обещаю чудес, но гарантирую, что приложу все усилия, чтобы найти оптимальные решения и разработать эффективную стратегию. Но для этого мне понадобится ваша поддержка и доверие.

Он закончил свою речь и на этот раз улыбнулся открыто, искренне, без тени иронии. Энцо Д’Амато наблюдал за Просперо Росси с холодной настороженностью. С первого взгляда он не понравился ему — слишком уверенный, слишком гладкий, слишком деловой.

«Он говорит правильно, чересчур правильно, — мысленно размышлял Энцо. — Словно заранее знал, что именно мы хотим услышать. А такие — самые опасные. Они входят в дом не как гости, а как будущие хозяева». Энцо знал, как работает власть в Венеции: не громко, не открыто, а через намёки, взгляды, доверие, которое зарабатывается годами. А этот Росси — пришёл, сел, заговорил, будто уже часть семьи. И Джованни, казалось, слушает его очень внимательно. Энцо не боялся конкуренции — он её ненавидел. Особенно когда она приходит в дорогом камзоле и с улыбкой, за которой прячется расчёт. После заседания совета все разошлись, но Энцо, замешкавшись у выхода, всё же остался. Он должен был поговорить с другом.

— Джованни, — начал он, подходя к столу, где тот просматривал бумаги, — я по поводу Росси. Твой отец никогда не доверял тому, кто…

Энцо не договорил, как Джованни, не отрываясь от бумаг, перебил его очень сухим и деловым тоном:

— Просперо умен. Говорит по делу. Нам сейчас нужен кто-то, кто умеет работать с цифрами и бумагами, а не только с воспоминаниями о былой славе.

— Безусловно. Но ты ведь знаешь, как легко можно произвести впечатление, особенно на фоне хаоса, — голос Энцо был мягкий, но с нажимом. — Он говорит красиво, но за словами пока нет дел. А ты уже дал ему слишком много свободы.

— Ты думаешь, он опасен? — поднимая на друга глаза и внимательно смотря на него, спросил Джованни.

Энцо сделал паузу и потом тихо произнёс:

— Я думаю, он не так прост, как хочет казаться. Он чужак. Не из Венеции. А чужаки редко работают без скрытых намерений. Особенно те, кто умеет улыбаться, когда говорят о катастрофе.

Джованни устало вздохнул.

— Ты просто ревнуешь и думаешь, что он тебя подсидит. Но у каждого своё место, Энцо.

— Я просто осторожен, — сухо ответил Д’Амато.

— На днях я уезжаю в Верону, все дела здесь оставляю на тебя. Ты доказал свою преданность Дому Кавалли, и я тебе доверяю.

Энцо не верил своим ушам. Он — главный управляющий большого филиала. Он тут же забыл о своих подозрениях к новичку и отбросить прочь все сомнения.

— Спасибо, Джованни. Я тебя не подведу, — произнес Энцо, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности и благодарности. Он крепко пожал руку друга, чувствуя, как волнение и возбуждение переполняют его.

Лукреция, покинув заседание совета, медленно шла по пустому коридору, рассматривая на полу тени, откидываемые высокими окнами. Ложась длинными полосами, они были похожи на клетки. Лукреция усмехнулась, сравнив свою жизнь с птицей в клетке, в золотой, но всё-таки клетке. И вдруг — шаги. Ровные и уверенные. Лукреция остановилась. Из-за поворота вышел Алессандро. Он тоже остановился. И на мгновение повисла тишина. Только где-то вдалеке скрипнула дверь. Алессандро был в дорожном камзоле, волосы чуть растрёпаны, взгляд — спокойный, почти равнодушный. Почти.

— Синьора, — кивнул он, как будто они были едва знакомы.

— Синьор Даль Пьетро, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он сделал шаг в сторону, уступая ей дорогу. Не сказав больше ни слова, не задержав взгляда. Она прошла мимо, чувствуя, как сердце стучит в горле. На секунду — всего лишь на секунду — его рука коснулась её. Возможно, только случайно, но за этим последовала дрожь во всём теле. Лукреция прошла дальше, не оборачиваясь. Дойдя до поворота, она всё же повернулась и окликнула его.

— Вы тоже покидаете палаццо?

Алессандро остановился, его пальцы сжались в кулак, но он быстро нацепил на лицо дежурную улыбку и, поворачиваясь, сообщил ей, что должен отлучиться по делам всего на несколько дней.

— А мы после Рождества уезжаем в Верону, — как бы, между прочим, сказала Лукреция.

Его взгляд на мгновение задержался на её лице.

— Верона? — переспросил он, как будто это слово было ему незнакомо. — Надолго?

— Джованни говорит — на зиму. Возможно, дольше. Всё зависит от дел.

Она говорила спокойно, но в голосе триаккордом проскальзывали вызов, надежда и страх, которые она не могла скрыть. Алессандро кивнул, будто это не имело значения. Но пальцы его всё ещё были сжаты в кулак.

— Верона — прекрасный город. Тихий. Уютный. Вам понравится.

— А вам? — спросила она, глядя прямо в глаза. — Вы же будете навещать Бьянку, если она поедет с нами.

Он выдержал её взгляд, но в его глазах мелькнуло ни то боль, ни то сожаление, ни то желание.

— Мне? Я не люблю тишину.

Он снова улыбнулся — той самой улыбкой, за которой прятался, как за маской. Потом слегка поклонился.

— Прошу простить, синьора. Меня ждёт ваш муж.

И ушёл, не обернувшись.

Лукреция осталась стоять в коридоре, чувствуя, как в груди нарастает пустота. Он не сказал ни слова. Ни одного. Но почему тогда казалось, что он только что попрощался с ней?

После разговора с Джованни, Алессандро шёл по площади Сан-Марко и, чтобы отвлечься от отъезда семьи Кавалли в Верону, думал о деле Контарини. Он не зная, как поступить: навестить Лоренцо в его резиденции или отправиться во Дворец дожей. Алессандро шёл медленно, будто надеясь, что сама площадь подскажет ему верное решение. Каменные львы, стерегущие вход в базилику, казались ему особенно суровыми сегодня, словно предупреждали его, что день сулит нечто большее, чем простой разговор с патрицием. Солнце, пробиваясь сквозь легкую дымку, играло бликами на мозаике собора Святого Марка, отбрасывая смешные тени на голубей, копошившихся у его ног. Проходя мимо колонн Лоджии, он заметил фигуру в тени — слишком неподвижную, чтобы быть случайным прохожим. Алессандро не замедлил шага, но взгляд его скользнул в сторону: тёмный плащ на широких плечах, капюшон, скрывающий лицо, на ногах кожаные сапоги с металлическими вставками на носках. Алессандро знал только одного человека, владельца таких сапог — Джироламо Спада. «Значит, Лоренцо во Дворце».

Он нашёл синьора Контарини в административном крыле дворца, разговаривающим с чиновником из торговой комиссии. Узкий коридор, выложенный камнем, глушил шаги, а высокие окна пропускали лишь рассеянный свет, делая лица собеседников почти скульптурными. Заметив Алессандро, Контарини махнул ему рукой, пригласив присоединиться. Судья, будто бы случайно оказавшись рядом, подошёл к разговаривающим, сохраняя невозмутимость. Он знал: в этих стенах даже жест может быть истолкован как заявление или вызов.

— Синьор Даль Пьетро, — сказал Лоренце, — вы как раз вовремя. Мы обсуждаем поставки шёлка из Смирны. Кажется, кто-то пытается обойти налоговую пошлину.

Чиновник из торговой комиссии, сухощавый человек с пергаментной кожей и глазами, как у ястреба, кивнул, не скрывая подозрительности.

— Или кто-то пытается скрыть нечто большее, чем просто шёлк, — добавил он, глядя на Алессандро.

Судья не ответил сразу. Он перевёл взгляд на Контарини, который, состроив недвусмысленное лицо, едва заметно качнул головой — знак, понятный лишь тем, кто знал, что за этим разговором стоит не только торговля, но и политика.

Алессандро слегка приподнял бровь, будто удивившись наивности собеседника.

— Закон Республики ясен, — произнёс он ровным голосом. — Тот, кто пытается обойти пошлину, посягает не только на казну, но и на саму основу доверия между торговцем и государством. А за подрыв доверия, как вы знаете, предусмотрено не только взыскание, но и временное отстранение от торговли. Иногда — навсегда.

Контарини выслушал ответ судьи с лёгкой полуулыбкой, в которой сквозило не столько одобрение, сколько понимание — мол, ты всё сказал правильно, но теперь пора говорить иначе.

— Синьор Джулиано, прошу извинить нас, — сказал он чиновнику, слегка поклонившись. — Некоторые вопросы требуют не столько закона, сколько… тишины.

Он положил руку на локоть Алессандро и мягко, но настойчиво повёл его в сторону, вглубь коридора. За одной из дверей, ведущих в служебную галерею, открывался узкий проход, где стены были выложены старым кирпичом, а воздух пах пылью и воском. Алессандро, не ожидавший такого поворота, шёл за Контарини, теряясь в загадках о том, что хочет ему поведать старый лис. Они оказались в полутёмной галерее между залом Сената и архивом. Каменные арки, ведущие к архиву, казались чередой открытых пастей, готовых поглотить любого, кто осмелится говорить здесь слишком громко, нарушая тишину и покой.

— Ты слишком хорошо знаешь, как звучит закон, Алессандро, — тихо, по-свойски обращаясь к судье, сказал Контарини, когда они оказались вдали от чужих ушей. — Но скажи мне, что ты знаешь о тех, кто стоит за этими поставками? Однозначно, этот вопрос обсуждался в Совете Сорока. Потому что если слухи верны, то шёлк — это только прикрытие.

— Вопрос на вопрос, ответ за ответ, синьор Лоренцо, — хитро улыбаясь, голосом торгашу на рынке ответил Алессандро.

Контарини рассмеялся.

— Ты, конечно, доктор права, Даль Пьетро, но многовековое купечество твоей семьи у тебя в крови. По рукам. Согласен. Отвечай.

— В последние недели, — приблизившись к Контарини, Алессандро заговорил так тихо, что старик даже подставил одно ухо, чтобы лучше его слышать, — в порту разгружались суда без надлежащей регистрации. В списках грузов значится шёлк, но вес не совпадает. И еще…, один из писцов, работавших с этими документами, исчез.

Контарини кивнул, будто подтверждая собственные догадки.

— Совет Сорока молчит, — продолжал Алессандро, — потому что многие из нас получили письма без подписи. Только печать — львиная лапа. Вы понимаете, что это значит, синьор?!

Лоренцо сжал губы. Он знал. Это был знак Совета Десяти — когда они не хотят, чтобы кто-то задавал лишние вопросы, и желают, чтобы глаза держали закрытыми.

— Чтоб их чума схватила! — Выругался Контарини. — Значит, мы уже внутри игры, — тихо сказал он. — Осталось только понять, играем ли мы по их правилам или против них.

— Я бы посоветовал вам, синьор Лоренцо, пока не станет это понятно, держать нейтралитет. Чтобы не вышло, как с Кальбо.

Контарини, не ожидавший услышать это имя, испуганно смотрел на Алессандро, пока тот рассказывал ему всё, что знает по этому делу. Когда Алессандро замолчал, Контарини не отрицал ничего.

— Кальбо был полезен, — сказал он, глядя в тёмные проёмы арок. — Перед выборами в Совет Сорока он пообещал поддержку моему кандидату. В обмен на долю в поставках меди. Я согласился. Мы подписали договор. Но, как сообщил мне один из моих нотариусов, — он повернулся к Алессандро, — Кальбо солгал. Он не проголосовал. Он предал меня.

Алессандро молчал. Он уже знал, к чему патриций ведёт этот рассказ.

— Я не мог позволить, чтобы это сошло ему с рук. Если бы он остался жив, другие бы подумали, что можно брать и не платить. А я не банк, Алессандро. Я — Контарини.

— Вы его отравили, — тихо сказал Алессандро.

— Я восстановил справедливость, — ответил Лоренцо. — Ты стал судьёй благодаря мне, Алессандро. Ты — мой человек. Я не прошу тебя покрывать меня. Я прошу не мешать мне.

Алессандро чувствовал, как внутри него поднимается холод. Он посмотрел на Лоренцо. На человека, который дал ему власть и теперь требовал за неё цену.

— Вы просите меня предать справедливость, синьор Контарини? — Наконец, произнес Алессандро, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Вы требуете, чтобы я закрыл глаза на убийство и, таким образом, стал соучастником вашего преступления?!

— Я не прошу тебя предать справедливость, Алессандро, — ответил он, стараясь смягчить тон. — Я прошу тебя проявить мудрость. Вспомни, кто ты есть и кому обязан своим положением. Неужели ты готов разрушить все, чего достиг из-за одного ничтожного Кальбо?

Алессандро смотрел в глаза Лоренцо, и в его душе боролись долг и совесть. Он понимал, что от его решения зависит не только его карьера, но и его честь, его достоинство. Он знал, что любой другой на его месте давно бы согласился. Но Алессандро был не таким. Он был доктор права из Падуи, и его долг был служить закону, а не прихотям власть имущих. Он долго молчал, переваривая услышанное, и морщил нос, будто вокруг воздух наполнился запахом гнили и предательства. Контарини тоже молчал, давая ему время на принятие решения. Каменные стены, казалось, впитывали в себя его сомнения, а через арки над головой улетучивалась неуверенность. Алессандро провёл рукой по лицу. Он был судьёй. Он знал, что такое справедливость — не как идею, а как механизм. И он знал, что этот механизм ломается, если в него бросить правду слишком резко. «Я не прошу покрывать меня. Я прошу — не мешать». Слова Контарини звучали в голове, как приговор. И всё же в них не было угрозы. Только расчёт. Только напоминание о долге, который нельзя вернуть монетой. Алессандро выпрямился. Он не оправдывал Контарини и не прощал его. Он просто это принял. Контарини, услышав согласие Алессандро, довольно улыбнулся и сделал шаг ближе, словно между ними больше не было преград — ни моральных, ни политических.

— Вот и хорошо, — сказал он, понижая голос. — В этом городе выживают не те, кто прав, а те, кто умеет выбирать момент. Ты выбрал правильно.

Он положил руку на плечо Алессандро. Это был жест, в котором было и одобрение, и напоминание о долге.

— Теперь мы оба знаем, на что способны. И это делает нас опасными… для других», — хитро прищурив один глаз, добавил Лоренцо.

Алессандро дружески улыбался, а у самого в голове крутилась мысль: «Я сохраню всё — документы, показания, имена. И если ты когда-нибудь решишь, что можешь управлять мной, то ты узнаешь, что Алессандро Даль Пьетро умеет не только молчать, но и наносить удар».

Утро было серым, как пепел, и лагуна дышала туманом. Двухмачтовое парусное судно покачивалось у причала палаццо Кавалли, готовое к долгому пути. Слуги сновали туда-сюда, перенося сундуки, свёртки, дорожные плащи. Лукреция стояла на верхней ступени лестницы, укутанная в тёмный плащ с капюшоном. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах — напряжённая тень. Она знала, что Бьянка и Алессандро сейчас выйдут. Под ложечкой неприятно засосало. Но подруга вышла одна, лишь в сопровождении своей служанки. Губы Лукреции расплылись в улыбке.

— Ты уверена, что хочешь поехать с нами? — спросила она Бьянку. — Впрочем, ты всегда сможешь вернуться, если Алессандро вдруг заскучает по тебе.

— Не заскучает, — язвительно ответила Бьянка. — У него много дел в Совете, он и сейчас там, даже не придёт проводить нас.

С одной стороны, для Лукреции это было облегчением, не видеть его. Не ловить на себе взгляд, от которого становилось жарко под кожей, даже в прохладе утреннего тумана. Не слышать голос, в котором звучало слишком много того, что нельзя было называть вслух. А с другой — это ранило. Потому что часть её, та, которую она прятала даже от самой себя, всё же надеялась, что он придёт, что появится в последний момент и скажет хоть слово. Но он не пришёл. И это было правильно, но больно. Она опустила взгляд, поправляя складку плаща, и сказала ровно:

— Что ж, значит, он умеет расставлять приоритеты. Это, говорят, ценное качество для мужчины.

— Ты как-то спрашивала про наше с ним соглашение? — приблизившись ближе к подруге, тихо спросила Бьянка. — Так вот, между нами ничего нет, он лишь щит, ограждающий меня от охотников за вдовьем наследством.

Лукреция чуть приподняла бровь, но промолчала.

— Щит — вещь полезная в бою, — немного грустно улыбнулась Бьянка. — Но неудобная в дороге и на отдыхе. Я просто устала от Венеции. От взглядов, от шепота за спиной, от интриг. Верона — звучит как передышка.

Лукреция кивнула.

— Значит, мы едем не только за контрактами и шерстью. Мы едем за тишиной.

Они обменялись взглядами — коротким, но полным понимания того, что в эту поездку каждая из них взяла с собой не только багаж, но и то, от чего пытается убежать.

Джованни уже сидел на борту, перебирая какие-то бумаги. Его лицо было сосредоточенным, как будто он уже мысленно находился в Вероне, среди контрактов, цифр и переговоров. Капитан бригантины подал знак — всё готово к отплытию. Лукреция и Бьянка направились к шхуне. И вдруг Лукреция остановилась. Что-то, не звук, не слово, а скорее ощущение, заставило её обернуться. Она знала, что Алессандро не должен быть в палаццо. Но… Он стоял на втором этаже у большого окна, скрестив руки на груди. Просто смотрел. Долго и неподвижно. И она смотрела в ответ. Лишь мгновение — но в этом взгляде было всё: то, что не было сказано, то, что не должно было случиться, и то, что, возможно, уже случилось в их молчании, в их мыслях, в их снах.

Бьянка тронула её за локоть.

— Лукреция.

Она кивнула, будто проснулась, и отвернулась от окна. Поднялась на борт, не оглядываясь больше. Но в груди осталась тяжесть — не от прощания, а от того, что оно было без слов.

Бригантина тронулась. Вода зашуршала под веслами, и Венеция начала медленно отступать. Их путь лежал по каналу Brenta до Падуе, а оттуда в дорожной карете по римской дороге Via Postumia, проходящей через Виченцу, в Верону.

Венеция оставалась позади — с её золотыми куполами, мраморными лестницами и опасными чувствами, от которых хотелось сбежать.

 Тип маски

 Простая белая маска

 Совет был одним из самых могущественных органов власти Венецианской республики

 Жизнь продолжается! (итал.)

 Дворцы, принадлежащие семье Контарини

 «Suora» в итальянском языке означает «сестра» и используется в обращении к монашкам.

 «Дворец Кавалли

 Торговля (ит.)

 Живой и энергичный танец

 Один из самых богатых и престижных монастырей

 В Венеции прошения и жалобы могли подаваться в Совет Десяти через специальные ящики, известные как «Bocche dei Leoni» (пасти льва). Ящики были выполнены в виде пасти льва

 Временно исполняющая обязанности настоятельницы

 Улица Менял

 Мечта моя (итал.)

 Сказка «Красная Шапочка» была впервые записана Шарлем Перро в 1697 году. Однако её сюжет существовал в устных народных традициях Франции и Италии ещё со Средних веков

 Традиционная таверна, где подавали вино и простую еду

 Узкий кинжал с длинным тонким клинком

 Цветки похожие на ромашку

 Мечта моя (ит.)

 Малышка (ит.)

 Няня

 Дорогая моя (ит.)

 Канал Тишины

 Малышка (итал.)

 Баута — традиционно белая атласная маска c резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз. Интересно, что нижняя часть её была устроена таким образом, что человек мог есть и пить, не обнажая лица. Также благодаря своей форме, голос человека менялся, позволяя оставаться неузнаваемым.

 Sbiro (ит.) — городской стражник

 Юсти́ция Августа — в древнеримской мифологии богиня правосудия

 Инструменты, популярные в Древнем Риме

 Совет Сорока занимался финансовыми и судебными вопросами

 Падуанский университет — один из старейших университетов Европы и Италии

 Популярные вина в Древнем Риме

 Знаменитая итальянская певица 17 века

 Более сложная версия лиры, с глубоким звучанием

 Моё сокровище (ит.)

 В эпоху Ренессанса и Барокко невесты держали в руках небольшие пучки ароматных трав и цветов

 Навеки, любовь и верность (ит.)

 Сорта вин

 от исп. Zorro — «лис»

 Искатель приключений (устар.) Прототипом Зорро называют ирландского авантюриста Уильяма Лампорта (1615—1659), сожжённого на костре в Мехико по обвинению в ереси

 Согласно христианской традиции, Гавриил открывает тайное знание Бога

 Намёк на то, как Парис похищает прекрасную Елену, что становится причиной Троянской войны

 Орфей спускается в подземный мир, чтобы вернуть свою возлюбленную Эвридику. Он получает разрешение увести её обратно, но с условием: не оглядываться до выхода. Он не выдерживает — оглядывается, и Эвридика исчезает навсегда

 Блюдо итальянской кухни, лёгкий суп из сезонных овощей

 Специальное помещение в монастыре, предназначенное для общения монахов с посетителями

 Сорт красного вина

 Итальянский аналог выражения «сукин сын»

 (Мéridienne) — разновидность кушетки с асимметричной спинкой, популярная в салонах того времени

 Первое официальное казино в Венеции

 «Ридотто» находилось в левом крыле церкви Сан-Моизе

 Итальянский мыслитель, политический деятель, философ, писатель

 В «Божественной комедии» Данте Алигьери ад представляет собой девять кругов

 Овальная женская маска из чёрного бархата, которую держали зубами за специальный штырёк с внутренней стороны

 Намёк на строги социальные нормы в Испании 17 века

 Классическая, полностью скрывающая лицо маска

 Чтоб тебя забрал дьявол! (итал.)

 Дом Кавалли

 Названия карточных игр, популярных в то время в Венеции

Часть 2

1. Город студентов и торговцев

Ночь опустилась, как бархатный занавес, скрывший от глаз всё, что осталось позади. Бригантина скользила по тёмной воде почти бесшумно, лишь изредка слышался плеск вёсел и скрип дерева, когда судно слегка раскачивалось на волнах. Лукреция стояла у борта, укутанная в плащ, и смотрела в темноту. Вдали мерцали огоньки — то ли рыбацкие лодки, то ли фонари с вилл венецианской знати, стоявшие на берегу вдоль канала. Ветер с воды был прохладным, но она не чувствовала холода. В груди всё ещё пульсировало напряжение. В каюте Джованни уже спал, утомлённый дорогой и мыслями о предстоящих делах. Он не задавал ей лишних вопросов, не касался её руки, не искал взгляда. И это было привычно. «Брак — это соглашение, а не романтические отношения», — усмехнулась Лукреция пришедшей на память фразе. Бьянка в соседней каюте тихо переговаривалась со своей служанкой, но вскоре и там всё стихло. Только вода и ветер — два вечных спутника тех, кто уходит. Лукреция закрыла глаза. Она не молилась и ничего не просила, она лишь хотела покоя и простого счастья.

Когда она, наконец, вернулась в каюту, свеча уже догорела. Она легла рядом с Джованни и долго смотрела в потолок, слушая, как скрипит дерево над головой. И только когда глаза начали слипаться, она прошептала — не вслух, а где-то внутри: «Пусть эта дорога будет долгой. Пусть она даст мне время забыть».

Бригантина пришвартовалась у одного из речных причалов Падуи. Город встретил их мягким светом, запахом свежего хлеба и влажного камня. Колокола собора Святого Антония только что отзвонили утреннюю мессу, и улицы начинали наполняться жизнью. Джованни сошёл на берег первым, беседуя с капитаном и местным агентом. Он планировал задержаться здесь на день-два — проверить счета у партнёров и обсудить возможные поставки с местными торговцами.

Падуя была другой — не такой, как Венеция. Здесь не было воды под ногами, но были каменные мостовые, арки, и ощущение, будто город дышит глубже, спокойнее. Бьянка, прикрыв лицо вуалью, оглядывалась с интересом.

— Здесь можно было бы остаться на дольше, — сказала она.

Лукреция усмехнулась.

— Падуя — город студентов и философов. Здесь даже камни умеют спорить. Нам с тобой было бы не скучно.

Они остановились в небольшом, но изысканном постоялом дворе у площади. Комнаты были прохладными, с высокими потолками и окнами, выходящими в сад с апельсиновыми деревьями. Вечером Джованни ушёл на встречу с купцами, оставив женщин одних. Бьянка решила пройтись по Падуе, но Лукреция отказалась, сославшись на бессонницу на шхуне и усталость после утомительного путешествия.

Бьянка в платье из тёмно-зелёного бархата, подпоясанного серебряным поясом и накинутым на плечи плаще, вышла из постоялого двора. Падуя в лучах заходящего солнца, казалась волшебной. Узкие улочки, мощёные камнем, вели к величественным площадям, где жизнь била ключом. Торговцы зазывали покупателей, уличные музыканты играли весёлые мелодии, а дети играли в догонялки, смеясь во весь голос. Бьянка бродила по городу, наслаждаясь его атмосферой. Она заглядывала в лавки, полные диковинных товаров, разглядывала произведения искусства, выставленные на продажу прямо на улице, и вдыхала ароматы жареных каштанов и свежеиспечённого хлеба. Её сердце наполнялось радостью от этой внезапной свободы, от возможности просто быть собой, без присмотра Алессандро и постоянных визитов к Лоренцо Контарини.

Ночные сумерки опустились на Падую. Лукреция не спешила зажигать свечи. В темноте была какая-то утешительная тишина, позволяющая мыслям течь свободно. Она сидела у открытого окна, вдыхая прохладный воздух. Всё было спокойно и безмятежно — до тех пор, пока тишину не прорезал звук приближающихся шагов. Лукреция напряглась. Шаги были уверенные, но не торопливые. Они становились всё громче, пока не остановились прямо под её окном. Затем — свист. Тихий, короткий, но до боли знакомый. «Пьеро». Сердце Лукреции сжалось. Она замерла, не в силах поверить своим ушам. Она встала и медленно, как во сне, подошла к окну. Дрожащими руками она дотронулась до подоконника и посмотрела вниз. Человек в черной маске и плаще, увидев её, достал из-под полы подвеску в виде слияния Солнца и Луны и начал раскачивать, словно маятник между пальцами. Лукреция вскрикнула и, отбежав от окна, ринулась к двери. Но как только она её открыла, попала в объятия «Пьеро», стоявшего на пороге.

Он был в том же чёрном плаще, в той же маске, как в ту ночь, когда они расстались. Его руки обняли её крепко, но бережно, как будто он боялся, что она исчезнет, если он сожмёт сильнее. Она застыла, прижавшись к его груди, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты… — прошептала она наконец. — Этого не может быть.

— Мечта моя, — тихо проговорил он голосом, который она слышала в своих снах.

Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, но маска всё ещё скрывала его черты. Только глаза — тёмные, глубокие, полные боли и желания — смотрели на неё так, как никто больше не смотрел.

— Как ты узнал, что я здесь? — тихо спросила она. — Всё это слишком фантастично.

— Случай. Сегодня я увидел тебя в порту. Наверное, судьбе угодно нас сталкивать.

— А что ты делаешь в Падуе?

— Проездом. Я еду в Феррару.

И в этот момент она поняла: всё, что она пыталась забыть, всё, что хоронила в себе неделями, живо. И теперь оно стояло перед ней, в ночи, в Падуе, в её жизни.

— А мы направляемся в Верону.

— Верона…, — «Пьеро» произнёс это слово с каким-то отвращением и неприязнью. — Это слово как похоронный звон. Город Ромео и Джульетты, город несбывшихся надежд и трагической любви. Зачем ты едешь туда?

— По делам мужа, — пожимая плечами, ответила Лукреция.

Губы «Пьеро» тронула едва заметная улыбка.

— Дела? Или попытка скрыться от прошлого?

Она вскинула голову, её взгляд стал твёрже.

— Ты говоришь, будто знаешь, что меня ждёт там.

— Что ждёт там — не знаю, но знаю, что ждёт тебя сегодня ночью.

Лукреция прищурилась и хитро сказала:

— Сегодня ночью меня ждет тихий сон и бокал Речото[1].

«Пьеро» рассмеялся тихим, мелодичным смехом, от которого у Лукреции по коже пробежали мурашки.

— Неужели? А мне казалось, в твоих глазах я вижу нечто иное. Хотя, Речото звучит неплохо.

И наконец, он сделал то, что так долго оттягивал, словно распыляя желание от слабых угольков до всепоглощающего пожара. Он притянул Лукрецию к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Сон и Речото мгновенно испарились из её мыслей, уступая место обжигающей волне страсти, которая накрыла её с головой. Она ответила на поцелуй с такой же пылкостью, забыв обо всем на свете. Его руки скользнули вниз по её спине, притягивая её всё ближе и ближе, пока между ними почти не осталось воздуха. Лукреция почувствовала, как её тело охватывает дрожь, а сердце бешено колотится в груди. Она была готова отдаться во власть захлестнувшей её чувственности. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, в глазах Лукреции горел огонь. Она смотрела на «Пьеро» с вызовом и одновременно с мольбой, не зная, чего хочет больше — чтобы он остановился или продолжил. Его взгляд был таким же голодным и жаждущим, как и её собственный.

— Идём! — взяв её за руку, лишь сказал он и потянул в сторону лестницы. Лукреция смотрела на него непонимающим взглядом. — Ну ты же сказала, что хочешь Речото.

Лукаво улыбаясь, она молча кивнула в предвкушении того, что ждет её сегодня ночью, и это будет пьянее вина и намного слаще, чем любой десерт. Выйдя с постоялого двора, Лукреция и «Пьеро» пересекли небольшую площадь и оказались возле дома, возвышающегося среди узких улочек. За массивными дверями открывался внутренний двор, окружённый колоннадой. В центре тихо журчал фонтан, каменная чаша которого была украшена фигурами мифических существ. Внутри тёплый свет свечей освещал своды потолков и изящную лестницу, поднимающуюся на второй этаж в просторную залу с тяжелыми портьерами, бархатной мебелью и столиками из резного дерева. Даже привыкшей к роскоши Лукреции дом показался изысканным и аристократичным.

— Чей это дом? — Наконец, спросила она, когда «Пьеро» открыл перед ней тяжёлую дубовую дверь, за которой оказалась спальня, декорированная темными резными панелями.

— Горожане иногда сдают частные комнаты, — неопределённо ответил он.

Внутри был полумрак, лишь отблеск свечей, дрожащий на старинных гобеленах, и блики тлеющего массивного камина с каменными львами по бокам.

…Удовлетворённые и насытившиеся друг другом, они распивали Речото и болтали ни о чём, и разговор как-то неожиданно пошёл о Вероне.

— Верона — это не просто рынок, а сложная сеть интересов, даже запутаннее, чем венецианская, — закинув ноги на стол, говорил «Пьетро». — Там невозможно заключить выгодный контракт, не понимая, кто за кем стоит. Некоторые купцы связаны с влиятельными аристократами, чьи решения определяют движение товаров. Другие ведут дела так, чтобы не вступать в конфликты между семьями, которые веками соперничают за влияние. Так что запомни: в Вероне вам придётся торговать не только товарами, но и доверием.

— Откуда такое познание в купеческих делах? — Лукреция внимательно изучала «Пьеро», словно видела его впервые. — Ты ломбардец?!

Он усмехнулся, чуть склонив голову набок, будто взвешивая, стоит ли отвечать честно.

— Не все знания приходят из книг, Лукреция. Иногда их приходится зарабатывать — деньгами, временем, ошибками. Если долго наблюдать, начинаешь понимать, что покупают не товар, а возможность.

Её взгляд остался твёрдым.

— Возможность чего?

Он чуть улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень осторожности.

— Выбора. Всё зависит от того, что человек боится потерять.

— Ты говоришь как будто не о торговли, а о человеческой жизни.

— А разве это не одно и то же? Торговля — это лишь зеркало, отражающее человеческие страсти и желания. В каждой сделке, в каждой цене заложена история, страх или надежда. Купец, как хороший актер, должен уметь читать эти истории, видеть за цифрами лица.

Лукреция медленно кивнула, соглашаясь с ним.

— Тебе пора возвращаться, — с сожалением вздыхая и с тоской в голосе вдруг сказал «Пьеро». — Мужу скажешь, что была на Площади Синьории, смотрела уличное представление.

— Так поздно? — откровенно удивилась Лукреция.

— Падуя город студентов и купцов, у тех и других жизнь начинается заполночь, — с сарказмом ответил «Пьеро» — Я провожу тебя до угла постоялого двора, где вы остановились.

Лукреция бросила последний взгляд на кровать с бархатным балдахином в тон покрывала, смятого в предательском беспорядке, и направилась к выходу.

Они стояли в темноте улицы, прижавшись друг к другу. Лукреция не знала, когда она увидит его снова, может завтра, а может никогда.

— Я боюсь, что ты однажды станешь прошлым и лишь историей в моей жизни.

— Кстати об истории, — отстраняя женщину от себя, серьёзно сказал «Пьеро». — Прежде чем заключить сделку, узнай, как этот человек заключал её раньше. У кого он брал в долг? С кем судился? Кому не заплатил? У кого купил товар, который вдруг «исчез» в пути?

В глазах Лукреции мелькнул лёгкий оттенок насмешки.

— Тебе что, больше сказать мне нечего на прощание?!

Пьеро задержал взгляд на ней, его пальцы невольно дрогнули, словно он хотел коснуться её щеки, но удержался.

— А что ты хочешь услышать, мечта моя? Ложь красивую, как венецианский закат? Или правду, горькую, как испорченное вино?

Она чуть склонила голову, оценивая его.

— Мне нужно что-то настоящее.

Он усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем обычного лукавства.

— Настоящее? Хорошо. Я не хочу становиться твоей историей, но, возможно, у меня нет выбора. А возможно, однажды, всё обернётся для нас наилучшим образом, — добавил он голосом, в котором звучала бодрость и уверенность.

2. Тень прошлого

Вернувшись, Лукреция сначала заглянула к Бьянке, но её в комнате не оказалось. Удивившись, она пошла к себе, но Джованни тоже не было. Облегченно вздохнув, Лукреция легла спать и тут же попала в объятия сна.

А Бьянка, вдыхая полной грудью воздух свободы, гуляла по узким улочкам Падуи, пока наконец не оказалась на большой площади, неожиданно раскрывшейся перед ней, как сцена. Впрочем, на ней действительно должно было состояться представление, судя по деревянному помосту, украшенному алыми тканями. Толпа уже собралась — торговцы, студенты, дамы, многие из которых были в масках, все ждали начала. Уличные фонари отбрасывали длинные тени, превращая колонны и арки домов, окружающих площадь, в призрачные силуэты. В центре возвышалась Часовая Башня, отсчитывая время до лицедейства. И вот, актёры вышли на импровизированную сцену. Представление началось, и Бьянка почувствовала, как её сердце замерло. Она остановилась на краю площади, её взгляд задержался на сцене, где разыгрывался сюжет, отзывающийся в её душе. Юная героиня стояла в роскошном убранстве, её руки покоились в ладонях старого знатного господина — покровителя, но не избранника её сердца. Зрители замерли, когда из толпы шагнул молодой мужчина, его голос прорезал ночной воздух, и полные страсти слова разорвали завесу предопределённого.

— Ты живёшь в золотой клетке, но в ней нет свободы!

Бьянка, не отрывая взгляда от сцены, подошла ближе. То, что происходило на помостах, было ей так знакомо и заставляло её сердце биться быстрее. Она огляделась. В глазах зрителей, завороженно наблюдающих за развернувшейся драмой, читалось сочувствие к героине, неприкрытое восхищение смельчаком и немой вопрос: решится ли она на побег из «золотой клетки». Взгляд Бьянки остановился на фигуре, стоящей у колонны, чуть в стороне от толпы. Высокий мужчина в чёрном, простом, но элегантном камзоле наблюдал за представлением, но его взгляд не был просто любопытным — он изучал, словно видел в пьесе не забавную историю, а истину, которую хотели скрыть. Сердце Бьянки замерло на мгновение, но не от страха, а от неясного предчувствия, и она решилась подойти к незнакомцу.

— Вы наблюдаете так, синьор, будто знаете конец пьесы, — произнесла она мягким, но уверенным голосом.

Мужчина медленно перевёл на неё взгляд.

— Все истории заканчиваются одинаково, вопрос только в том, как долго мы притворяемся, что конец можно изменить.

Бьянка слегка нахмурилась.

— Вы говорите так, будто уже видели подобную пьесу. Или подобную судьбу?

Незнакомец не ответил, лишь пристально уставился на женское лицо.

Игра актеров набирала обороты. Героиня колебалась, разрываясь между долгом и любовью. Старый господин, воплощение власти и богатства, пытался удержать ее, напоминая о ее обязательствах. Но слова юноши, полные страсти и надежды, звучали все громче и убедительнее.

— Как вы думаете, — спросила Бьянка у мужчины, — какой будет финал?

— В жизни или на театральной сцене? — Вопрос звучал так провокационно, что ей на секунду показалось, что он знает, что это пьеса, отражение её самой.

В кульминационный момент девушка сделала свой выбор. Она вырвалась из объятий старого господина и протянула руки юноше. Толпа замерла, а затем разразилась аплодисментами. Бьянка почувствовала, как слезы навернулись на ее глаза. В этот момент она поняла, что тоже должна принять решение выбрать между старым Лоренцо и свободой, которая, возможно, принесет ей настоящую любовь. Она снова повернулась к незнакомцу, взгляд её был хитрый, вызывающий и где-то даже немного заигрывающий.

— А вы смогли бы сделать то, что сделал этот юноша?

— А что он сделал?! Вырвал её из сытой, обеспеченной и беззаботной жизни?! И что он ей предложил в замен?! — Голос незнакомца был холодный, расчётливый, но в нем звучали нотки печали. — Голодную смерть и прозябание в нищете?! Романтику?! Любовь?! Это все сказки для наивных дурочек, синьора. Жизнь — это не театр. В реальности любовь быстро меркнет перед голодным желудком и дырявой крышей над головой.

Бьянка усмехнулась.

— Вы так говорите, будто сами это пережили. Или, может быть, пожалели, что в свое время не вырвали кого-то из объятий богатства?

Мужчина помрачнел.

— Я просто констатирую факты. Юношеский максимализм быстро проходит. А вот последствия необдуманных решений остаются на всю жизнь.

Где-то в глубине души слова мужчины зацепили её. Она придвинулась ближе, почти касаясь его руки.

— А если риск оправдан? Если любовь стоит того, чтобы отказаться от всего?

В его глазах мелькнула тень.

— Нет такой любви, синьора. Есть только инстинкты и стремление к выживанию. Все остальное — иллюзии. Иллюзии, которые разбиваются о жестокую реальность.

Бьянке вдруг стало жалко этого мужчину, явно разочарованного когда-то в своих чувствах. Она наклонила голову чуть набок, наблюдая, как напряжение в его плечах выдавало неуверенность, которую он не хотел показывать.

— Но ведь иллюзии иногда важнее реальности, не так ли?

Он ничего не ответил и лишь усмехнулся от её слов, и Бьянка добавила: «Именно поэтому мы готовы платить за них любую цену».

Мужчина задержал взгляд на ней, и в его глазах мелькнуло нечто новое — не отстранённость, не осторожность, а почти едва уловимое желание рискнуть.

— Так почему бы хотя бы этой ночью не позволить себе поверить в них? — лукаво спросила его Бьянка.

Пауза, казалось, длилась вечность, но затем мужчина наклонился вперёд со скрещёнными руками на груди и, загадочно улыбаясь, тихо произнес:

— Но только на одну ночь.

Бьянка улыбнулась, и её пальцы скользнули по его запястью, чуть сжимая его руку. Она чувствовала его напряжение, ощущала, как под ее пальцами бьется пульс, выдавая его сомнения и одновременно нарастающее любопытство.

— С первыми лучами солнца я, как и положено иллюзии, растворюсь в утреннем тумане, — смеясь ответила Бьянка. — И покину Падую. А пока… прикрой глаза, — в ее голосе звучала магия, обещающая исполнение желаний.

Он колебался лишь мгновение, а затем подчинился. Она приблизилась к нему и коснулась его губ своими, нежно, словно прикосновение крыла бабочки.

— Представь, — прошептала она, отстранившись, — что все возможно. Что нет никаких преград, никаких ограничений. Что ты можешь быть кем угодно, делать все, что пожелаешь. Почувствуй это, поверь в это хотя бы на одну ночь.

Он открыл глаза, и в них было столько смятения и надежды, что у Бьянки защемило сердце.

Улицы Падуи раздвинулись перед ними, исчезая в полумраке фонарей, и они шагнули в эту ночь иллюзии — только желание, только мгновение, которое будет принадлежать им двоим…

С восходом солнца Бьянка вернулась на постоялый двор. Эта ночь стала для неё спасением, возможностью вырваться из замкнутого круга, в котором она жила. И пусть это чудо длилось всего лишь до рассвета, она теперь очень хорошо понимала Лукрецию и её чувства к совершенно незнакомому ей «Пьеро». Теперь у неё была своя тайна. Тайна по имени — Просперо.

В голове все еще звучал его голос, чувствовалось тепло его рук на ее теле, на губах страстные, горячие поцелуи. Просперо… Даже имя его звучало как обещание чего-то невероятного, как зов туда, где не властны ни условности, ни предрассудки. Она знала, что это безрассудство. Знала, что ей предстоит вернуться в унылую реальность, в жизнь, лишенную красок. Но эта короткая ночь, украденная у судьбы, стоила того. Бьянка закрыла глаза, стараясь удержать в памяти каждый миг и упоительные ощущения от их встречи. Она знала, что никогда больше не увидит Просперо, и именно поэтому не сказала своего имени, назвавшись именем сестры — Катарина. Она умылась холодной водой, стараясь выглядеть немного свежее после бурной, бессонной ночи, и вышла из комнаты, готовая встретить новый день. День, который, несмотря ни на что, теперь казался ей немного ярче, чем все предыдущие.

Лукреция уже была внизу в ожидании завтрака. Они бросили друг на друга лишь один взгляд и понимающе рассмеялись звонким смехом, похожим больше на перезвон колокольчиков. Бьянка опустилась на скамью напротив Лукреции, чувствуя, как тепло утреннего солнца пробирается сквозь узкие оконные проёмы.

— Ты выглядишь… удовлетворённой, — Лукреция наклонила голову, её глаза лукаво блеснули.

— Это всего лишь хороший сон, — ответила Бьянка, стараясь скрыть румянец, заливающий её щеки. Она откусила кусочек хлеба, наслаждаясь его хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной.

— Явно этот хороший сон был не на жесткой кровати постоялого двора, — подколола подругу Лукреция.

— Ну, следуя твоей логики, ты тоже провела ночь не на твёрдом матрасе. У тебя лицо невыспавшееся, но довольное.

Принесли завтрак, простой, но сытный — сыр, оливки, орехи, яйца и кукурузные лепёшки со специями. Лукреция сделала глоток разбавленного вина и загадочно улыбнулась.

— Я была с «Пьеро», — заговорщическим тоном произнесла она.

— Что…?! — Бьянка замерла, её пальцы застыли над кубком с вином. Глаза широко раскрылись, словно она услышала нечто невероятное. Она резко наклонилась вперёд, словно пытаясь уловить в голосе Лукреции хоть намёк на шутку. — Ты сейчас серьёзно?!

Лукреция склонила голову набок, её улыбка была едва заметной, но глаза блеснули лукавой искрой.

— Ты ведь знаешь, что самые интересные истории не рассказывают до конца!

Бьянка всё ещё не могла поверить. Она прищурилась, словно пытаясь прочитать между строк.

— Ну тогда и я тебе скажу лишь одно — его звали Просперо, — она хихикнула и показала подруге язык.

Теперь настала очередь Лукреции сделать круглые от удивления глаза.

— Ты блефуешь, Бьянка. Мне нужны подробности, чтобы я поверила в это.

— «Самые интересные истории не рассказывают до конца», — передразнила она Лукрецию. — Но ночь была… насыщенной. И давай скажем так — он не разочаровал меня.

Лукреция всплеснула руками и рассмеялась искренним, полным недоумения и восхищения смехом.

— Ты невероятна.

Бьянка усмехнулась, делая глоток вина.

— Я знаю.

В локанду[2] вошел Джованни, и подруги мгновенно замолкли, словно увидели призрак прошлого. Муж Лукреции остановился у дверного проёма, его взгляд пробежался по женщинам, изучая едва заметные следы эмоций, которые они так поспешно пытались скрыть.

— Что за заговор вы тут плетёте?

Лукреция усмехнулась первой, её пальцы лениво коснулись края кубка.

— Разве у нас есть повод для заговоров?

Джованни усмехнулся, но в его взгляде блеснуло нечто, что заставило Лукрецию отложить кубок.

— Я бы предложил вам продолжить обсуждение, но… думаю, вам будет интереснее узнать, кто нагнал нас в Падуе.

Бьянка и Лукреция переглянулись.

— Кто? — Почти одновременно спросили они.

Джованни не ответил сразу, лишь сделал пару шагов к двери, явно наслаждаясь моментом.

— Пожалуй, лучше вам самим увидеть.

Невольная дрожь пробежала по спинам обеих женщин. Они вышли во двор. В дальнем углу стоял человек, его фигура частично скрывалась за колонной, но даже на расстоянии чувствовалась его уверенность и осторожность. Он не смотрел прямо на них, а будто ждал, что именно они сделают первый шаг. Лукреция замедлила шаг, а Бьянка почувствовала, как её сердце едва заметно ускорило ритм. Подойдя ближе, они узнали человека Кантарини — сыщика Джироламо Спада. Он поклонился подошедшим к нему синьорам и, приветствуя их, протянул два послания — одно Лукреции, другое — Бьянке.

— Синьор Кантарини отправил меня с этим.

Лукреция протянула руку, но Спада лишь чуть склонил голову, не выпуская письма, предназначенного для неё.

— Сначала выслушайте меня, синьора. Наедине.

Лукреция и Бьянка недоуменно переглянулись, и Бьянка пошла в сторону постоялого двора, прочесть послание.

— Я буду краток, синьора, — взволнованно начал Спада. — В Брешии[3] появился человек, выдающий себя за Маркантонио Висконти.

Перед глазами Лукреции всё поплыло. Она схватилась за горло, словно её что-то душит изнутри. Ноги стали ватными, она покачнулась, но сильные руки сыщика не позволили рухнуть.

— Это невозможно, — голос Лукреции был почти шёпотом. — Вы уверены, что это не самозванец?

Спада медленно покачал головой.

— Слишком много совпадений, синьора. И хозяин получил письмо из Милана.

Лукреция стиснула пальцы, словно пытаясь удержаться за реальность.

— Если это он… Если он действительно жив, это меняет всё.

Спада ждал, не перебивая, чувствуя, как напряжение сгущается. Лукреция говорила медленно, обдумывая каждое слово.

— Во-первых, его титул. Он может потребовать всё, что принадлежало ему и моё придано.

Спада кивнул.

— Во-вторых…, — она сделала паузу, — если он вернулся, значит, он либо хочет меня найти как жену, либо наказать за то, что произошло.

— Синьор Контарини не думает, что Висконти опасен. Если он появится, можно будет просто откупиться от него.

Лукреция хрипло и истерично рассмеялась, но в этом смехе была неуверенность и откровенный страх.

— Тогда мой отец глупец, думая так! Одно очевидно: всё, что казалось когда-то решённым, теперь снова в руках судьбы.

Лукреция провела дрожащей рукой по виску, её мысли метались, как беспокойные чайки над лагуной.

— Если вы правы, синьора, тогда надо решить, что вы будете делать, если он появится.

Лукреция вскинула взгляд, её глаза сверкнули решимостью.

— Да уж, синьор Спада, ирония судьбы бьёт в самое сердце сильнее и больнее любого клинка. Сначала выясним, что он хочет, а потом будем решать.

— Может, синьора Лукреция, вам лучше скрыться, пока не будет больше сведений о Висконти.

— Нет, синьор Спада, — отрицательно покачала головой Лукреция. — Верона дело решенное. Поживём — увидим.

Спада пристально посмотрел на неё, будто пытаясь прочесть в её лице сомнения, которых она сама не признавала.

— Вы уверены, синьора?

Лукреция сжала губы, но её голос оставался твёрдым.

— Уверена. Бежать из-за теней прошлого? Нет. Если судьбе угодно, я встречу то, что мне предначертано здесь, в Венецианском республике. Спасибо, что предупредили меня, синьор. Встреча с Маркантонио не будет неожиданностью, если он действительно ищет меня.

Попрощавшись с Джироламо Спада, Лукреция вернулась в комнату и развернула письмо отца.

Лукреция, моё сокровище,

Я не знаю, насколько правдивы эти слухи, но если Маркантонио действительно жив, ты должна быть осторожна. У тебя два пути. Уехать. Но Верона — не лучшее место. Уезжай с Бьянкой в Рим, к родне твоей матери. Или, наоборот, возвращайся в Венецию.

Не будь упрямой, дочь моя!

Лукреция сжала письмо в руке, она понимала, что отец хотел предостеречь её, но его тревога только раздражала её. Она вышла на воздух, где её ждал Джованни и Бьянка. Их встревоженный и растерянный вид говорил о том, что они знают о цели приезда Спады.

— Надеюсь, всё готово к отъезду? — уверенным голосом спросила она у мужа.

— И куда мы едим? — смущенно спросил Джованни.

— Ты что, дорогой супруг, память оставил там, где провёл сегодняшнюю ночь? — наигранно-ревниво фыркнула Лукреция и села в дорожную карету, попутно осведомившись у Бьянки от кого было письмо для нее.

— Алессандро накидал пару строк, — равнодушно ответила Бьянка.

Дорога в Верону была спокойной. Бьянка смотрела на проплывающие холмы и виноградники, вспоминая своё блудливое безумство. Во взгляде Лукреция читалась сосредоточенность и обдумывание, временами чередуясь с мечтательной улыбкой. А Джованни, делая вид, что погружен в просмотр бумаг, то и дело ёрзал на сидении, периодически выглядывая из окна кареты.

3. Обман Джованни

Дом, в котором остановились Джованни, Лукреция и Бьянка, находился на улице Via delle Fogge и был типичным для Вероны — с массивными каменными стенами, узкими окнами и арочными проходами. Внутренний двор был просторным, с колоннами и небольшим фонтаном, в котором тихо журчала вода. Комнаты были прохладными, с высокими потолками и деревянными балками, а мебель — тяжёлая, резная, с бархатными подушками.

— Чей это дом? — поинтересовалась Лукреция, снимая пыльные перчатки.

— Один приятель предложил мне остановиться в его доме, пока он сам вынужден жить в Венеции, — уклончиво ответил Джованни.

Лукреция удивлённо взглянула на мужа.

— Via delle Fogge — одна из центральных улиц города, и на ней живут состоятельные торговцы и влиятельные семьи.

— Хозяин этого дома тоже не безбедный человек, — ухмыльнулся Джованни и приказал разнести багаж по спальням.

Дни не тянулись от тоски, они были насыщенны встречами, переговорами, поисками информации. Лукреция поймала себя на мысли, что «Пьеро» очень чётко обрисовал всё то, что происходило в торгово-деловой Вероне. Она была динамичной, полной слухов и возможностей. И далеко «не тихим местом», как сказал о ней Алессандро. Лукреция, занимаясь делами, старалась не думать ни о «Пьеро», ни об Алессандро, ни о вдруг «ожившем» Маркантонио.

Целью Джованни и Лукреции был союз с семьёй Мальвазия. Они собирали сведения о торговых связях семьи, изучали их влияние и возможные интересы. Джованни организовал встречу с представителями Мальвазия, на которой блистала Лукреция, показывая своё ораторское искусство и знание дела.

— Ваше вино прекрасно, но его можно сделать легендарным, — произнесла она, перебирая кубок с алым напитком.

Глава семьи Мальвазия наблюдал за ней, склонив голову, его пальцы неторопливо касались края стола.

— Легендарным?

Лукреция улыбнулась, но в её глазах не было легкомыслия.

— Если вы хотите выйти за пределы Вероны, вам нужно не просто торговать. Вам нужно имя. Вам нужна история. Я могу вам её дать.

Джованни наблюдал за каждым движением, за каждым словом. Он видел, как Лукреция преобразовывала простую на вид сделку в нечто большее — в своё влияние, в свою власть.

— Мы не привыкли менять наши устои, синьора, — медленно произнёс один из сыновей семьи.

Лукреция сделала паузу, затем откинулась в кресле, её голос был мягким, но несгибаемым.

— Тогда вы привыкнете. Потому что сейчас перед вами не просто союз. Сейчас перед вами будущее. И это будущее — продвижение к берегам Рейна.

Тишина повисла в воздухе, но в ней уже не было сомнений. Мальвазия молча обменялись взглядами. Лукреция не пошевелилась, но внутри себя уже знала — момент перелома настал. Джованни сдержанно кивнул, как бы подтверждая её слова.

— Мы согласны.

Лукреция позволила себе лёгкий выдох, чувствуя, как напряжение медленно рассеивается. Наконец, после нескольких встреч и обсуждений условий сделки, включая распределение прибыли и логистику, соглашение было заключено. Довольные, Лукреция и Джованни вернулись в дом на улице Via delle Fogge, где их поджидал приехавший из Венеции Энцо Д`Амато. После заключения соглашения Джованни выглядел сытым и удовлетворённым. Несколько дней он с другом где-то пропадал, давая тем самым почву Лукреции и Бьянке для перемывания им косточек.

— Где они пропадают, что они там делают, а? — Театрально-ревностно спрашивала Лукреция. — Уж не в карты ли все деньги наши проматывают?

Бьянка, склонившись над вышивкой, делала вид, что увлечена своим занятием, но уши ее были навострены, чтобы не пропустить ни слова. Она подняла глаза, иронично приподняв бровь.

— Ты же знаешь Джованни, дорогая. Он скорее удавится, чем позволит себе проиграть хоть один грош. Скорее всего, он занят каким-нибудь хитрым делом. Ты же видела, как он сиял после подписания соглашения с Мальвазия.

Лукреция фыркнула.

— Сиял он, как медный таз на солнце! Если бы не я, видел бы он это соглашение, как свои уши. Ну ничего, скоро мы все узнаем. Рано или поздно правда выплывает наружу.

А в это время Энцо и Джованни сидели в остерии, и Д`Амато уже несколько часов уговаривал друга поехать на карнавал в Венецию.

— Джованни, старина, послушай меня, — Энцо лениво взял бокал вина и ухмыльнулся. — Венеция! Карнавал! Красавицы в масках, тайные вечера, танцы до утра. Без жен. Без обязательств. Ты что, собираешься провести это время дома, считая медные монеты и слушая очередные жалобы на дорогие ткани?

Джованни покачал головой, напряжённо сжимая перстень на пальце.

— Это… неразумно. А если Лукреция узнает?

Энцо рассмеялся, откинувшись назад.

— Узнает только, если ты проболтаешься. Ну же, друг мой. Мы ведь не собираемся совершать преступление, всего лишь немного развлечений. Вспомни, как мы кутили! В память о Витторио! Венеция зовёт!

Джованни закрыл глаза, будто ведя внутреннюю борьбу, но в конце концов медленно кивнул.

— Хорошо. Но если меня потом за это казнят, ты будешь обязан заказать мне великолепный памятник.

— Ещё какой! — Энцо довольно ухмыльнулся. — Но до этого момента живи, как король. Завтра утром мы отправляемся!

— Что я скажу Лукреции?!

— Соври что-нибудь про Бергамо.

Вечером Джованни зашёл в спальню Лукреции и сказал, что Энцо приехал не просто так, в Бергамо возникли проблемы, и он вынужден туда поехать.

Лукреция, расчёсывая волосы, недоверчиво в зеркале взглянула на мужа.

— Бергамо? Там всегда всё сложно, чем этот раз отличается от других?

Джованни на миг замешкался, затем уверенно кивнул.

— Дело срочное. Эти торговые переговоры очень важные. Ты же знаешь, рынок нестабилен, и если я не поеду…, — он не закончил, лишь покачал головой.

Лукреция скрестила руки на груди.

— Отправь Энцо вести переговоры, раз он здесь. Почему ты сам собрался ехать?

Он с лёгкой улыбкой покачал головой, изображая нетерпение.

— Энцо… Ему нужно возвращаться в Венецию, и на этот раз в Бергамо нужно моё личное присутствие. Всё слишком тонко, нужно имя Кавалли. И, конечно, мне хотелось бы взять тебя с собой, но…

Она прищурилась.

— Но?

Он тяжело вздохнул, будто ему жаль.

— Ты же слышала о Марко Альбризи. Он никогда не допустит женщину на переговоры. Честное слово, я бы хотел, чтобы ты была рядом, но не в этом случае. Это политика. И потом, тебе лучше пока быть здесь, если у Мальвазия появятся какие-то вопросы.

Лукреция немного помедлила, затем, склонив голову, спросила:

— И сколько ты пробудешь там?

Джованни, уже чувствуя вкус свободы, поспешно ответил:

— Всего пару дней. Быстро улажу вопросы и вернусь.

Она усмехнулась.

— Значит, я могу рассчитывать на новые кожаные перчатки с вышивкой?[4]

Он рассмеялся, подходя ближе.

— Конечно, самые лучшие.

Через несколько часов после отъезда Джованни на запад в Бергамо, а Энцо — на восток, в Венецию, Бьянка в амазонке[5] с заговорщическим видом вошла в библиотеку, где Лукреция читала о Голландской Ост-Индской компания, формирующей новые принципы международной торговли.

— Ты знаешь, где сейчас твой муж и этот прохвост Энцо Д`Амато?

Лукреция приподняла бровь, изобразив безразличие.

— Разумеется. Один на полпути в Бергамо. По делам. Другой — в Венецию.

— О, по делам? Как интересно. Катаясь верхом, я случайно увидела, как они встретились на дороге в Борго Рома и направились в сторону Падуи.

Мир вокруг Лукреции замер. Всё, что ещё минуту назад казалось ей логичным, теперь рухнуло. Она не хотела верить.

— А еще я стала свидетелем, как Энцо выбирал маски, дорогие шелковые накидки и наряды для карнавала в лавке Фальконе. Ты правда думаешь, что Джованни поехал обсуждать торговые соглашения?

— Зачем покупать костюмы для карнавала в какой-то занюханной лавке в Вероне, если они, как ты говоришь, едут вместе на карнавал. В Венеции выбор, однозначно, побольше. Возможно, Энцо покупал какой-то подарок из Вероны своей жене?!

Бьянка с хитрой улыбкой скрестила руки на груди и медленно произнесла:

— Ты даже не представляешь, как тщательно они подошли к выбору костюмов.

Лукреция нахмурилась.

— Говори уже.

Бьянка чуть склонила голову, наслаждаясь моментом.

— Твой дорогой супруг будет одет как благородный венецианский кавалер. Широкополая шляпа с павлиньими перьями, бархатный плащ глубокого винного цвета, изящная маска, скрывающая половину лица. Образ синьора, покорителя сердец.

Лукреция сжала губы.

— Думаешь, кто-то подписывает контракты в бархатных плащах и масках? — хихикнула Бьянка.

Лукреция стиснула зубы. Это было слишком.

— Мужчины любят придумывать оправдания, чтобы делать то, что им действительно хочется. Увы, твой не исключение, — усмехнувшись, подметила Бьянка.

Лукреция недоверчиво смотрела на подругу, пытаясь понять, шутит ли она.

— Ты предлагаешь поехать за ними? — Её голос прозвучал тише, чем она хотела.

Бьянка усмехнулась, накручивая на палец золотое украшение на шее.

— А почему бы и нет? Ты узнаешь, чем они там занимаются, и, возможно, развеешь сомнения. Или наоборот — подтвердишь их. В любом случае, тебе нужно увидеть всё своими глазами.

Лукреция замерла. Это было безрассудно, рискованно, но невероятно заманчиво.

— И где мы остановимся? Мы же не можем вернуться домой или даже в палаццо моей матери.

Бьянка рассмеялась:

— О, дорогая, нет. Мы остановимся у Катарины. Никто даже не подумает искать нас там.

Лукреция подняла бровь.

— Ты хочешь сказать, что я буду прятаться от мужа под крылом монастыря? Это гениально и ужасно.

Бьянка пожала плечами, её улыбка стала дерзкой.

— Это удобно. Никто не задаёт лишних вопросов. Решайся! У нас есть карнавал, маски и отличная возможность вывести твоего муженька на чистую воду.

Лукреция задумалась. Идея была смелой.

— Рискованно, — она вскинула взгляд на Бьянку. — Но, возможно, это единственная возможность узнать правду.

Бьянка усмехнулся, словно уже знала, что подруга согласится.

— Вот и отлично. Завтра утром мы отправляемся. А на карнавале…, — её глаза сверкнули, — ты сможешь увидеть Джованни так, как он не хочет быть увиденным.

4. Маски карнавала

Молодой художник Элио Брандини прибыл в Венецию из Флоренции в поисках вдохновения. Он мечтал запечатлеть на холсте красоту и величие города. Он бродил по узким улочкам, словно зачарованный. Он жадно впитывал каждый образ, каждый звук, каждую деталь, надеясь, что вскоре сможет выразить все это в красках. Однако вдохновение не приходило. Элио чувствовал себя потерянным в этом калейдоскопе впечатлений. Он пытался писать этюды, но они казались ему бледными и безжизненными, не отражающими и доли той красоты, что окружала его. Разочарование нарастало, и он начал сомневаться в своем таланте. Он шёл по набережной Рива-дельи-Скьявони и взгляд его поймал женскую фигуру, стоящую на самом краю канала. Голова женщины была поднята, словно она пыталась что-то увидеть на небесах или… молилась, прижав руки к груди. Было ощущение, что она сейчас опустит голову и шагнёт в воду. Сердце Элио болезненно сжалось, и он медленно и беззвучно пошёл в сторону женщины, стараясь не спугнуть её.

— Прекрасный вечер, не правда ли? — тихо произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах. Голос его прозвучал мягко, с нотками искреннего участия.

Девушка вздрогнула и медленно повернулась. Элио увидел её лицо, молодое, бледное и измученное. Глаза, полные печали, смотрели сквозь него, словно он был лишь призраком. Капюшон упал с её головы, и длинные чёрные волосы развевались на ветру, словно чёрные знамёна безысходности. Вдруг лёгкая улыбка тронула губы девушки, и.… она шагнула в тёмную, как её отчаяннее, водную пучину. Элио сначала от неожиданности замер, а потом бросился в воду. Холод сковал его грудь, когда вода сомкнулась над головой. Он на мгновение ослеп от тьмы, поглотившей его. Сердце колотилось, но не от холода. Он знал, что секунды решают всё. Наконец, его пальцы коснулись ткани. Он потянул её вверх, из этой безмолвной бездны, будто вырывая из самой пасти небытия. Они вынырнули почти одновременно. Девушка не сопротивлялась, но и не помогала — будто уходила не телом, а духом. Он обхватил её за плечи и потащил к берегу.

— Зачем вы это сделала? Как ваше имя?

Элио застыл на коленях у берега, волосы прилипли ко лбу, руки дрожали от холода и напряжения. Девушка посмотрела на него и, медленно приподнимаясь и обхватывая колени дрожащими руками, еле слышно прошептала:

— Джулия. Я сбежала из монастыря Сан-Заккария.

— Но ведь это грех, — зажимая открывшейся рот рукой, сквозь пальцы проговорил юноша. — Вас подвергнут телесному наказанию, не говоря уже о том, что семья отвернётся от вас.

— Семья заплатила за меня взнос, но пока он не принадлежит монастырю. Только после пострига обитель получит деньги. А подстриг после карнавала. Если я умру, деньги останутся семье.

— Но зачем?! — откровенно удивился Элио. — Лишать себя жизни ради…

Он не успел договорить, как Джулия, вставая на ноги, оборвала его.

— У моей семьи сейчас финансовые трудности, и я должна помочь брату.

— Ценой своей жизни? — в душевном порыве выкрикнул художник.

— Я уже мертва, понимаете меня?! Всё, что я любила, всё, во что верила, увяло за монастырскими стенами.

Элио передернулся, то ли от холода, то ли от слов девушки.

— Но вы замерзли, — взяв его за руку, сказала Джулия. — Идёмте. Вам надо переодеться. Мой брат живёт здесь неподалёку.

— Но…, что он скажет? — нерешительно, заикаясь, спросил Элио.

— Ничего, — улыбнулась улыбкой ангела юная послушница. — Он с женой сейчас в Вероне…

Бьянка и Лукреция двигались по узким венецианским улочкам, где тишина казалась глубже, чем обычно. От влажных каменных стен веяло прохладой, а редкие солнечные пятна, пробивающиеся сквозь балконы, дрожали на гладкой поверхности мостовой. Здесь, вдали от суеты Гранд-канала, воздух был насыщен запахом морской соли, старого дерева и едва уловимого ладана, исходящего от монастыря впереди. Несмотря на карнавал, в этом уголке Венеции город казался почти безмолвным — только плеск воды и редкие шаги, раздающиеся в каменном лабиринте. Наконец, впереди показалась арка монастыря Сан-Заккария. Его тяжелые ворота были полуоткрыты, как будто монастырь ожидал их визита.

— Она знает, что мы придём? — тихо спросила Лукреция, переводя взгляд на Бьянку.

— Она всегда в ожидании. Особенно тех, кто приходит с сомнением в сердце и ищет покоя.

Дом для путников при монастыре Сан-Заккария, расположенный рядом с монастырскими воротами, чтобы не нарушать уставную тишину обители, оказался скромным, но надёжным укрытием. Внутри было тихо. Каменные стены, маленькие окна с плотными ставнями. В общей зале с печью горела ровная свеча, запах воска смешивался с сухими травами, развешанными под потолком.

Бьянка сняла накидку и огляделась:

— Нас тут точно не будут искать. Это не тот Венецианский блеск, где ищут женщин с кольцами Кантарини и Кавалли на пальцах.

Лукреция молча села на скамью, аккуратно расправляя складки платья. Она огляделась: простые кровати, застеленные соломой и грубой тканью, икона в углу, бочка с водой. Стук посуды из кухни подтвердил, что в здании кто-то ещё есть. Но монахини не вмешивались — если ты не нарушаешь правила, им не было дело до тебя.

— Странное чувство, — наконец, сказала она, — я чувствую себя здесь безопаснее, чем в собственном доме. Как мы встретимся с Катариной?

— Встреча с помощницей настоятельницы монастыря для простого путника редкость, — усмехнулась Бьянка. — Можно обратиться к сестре, дежурившей у ворот или в этом доме. Она передаст просьбу внутрь обители. Но мы же не можем себя выдать, значит, будем действовать иначе, — как великий стратег, подняв палец, торжественно говорила Бьянка.

Лукреция и Бьянка отправились в храм на молебен. Во время богослужения сестра Катарина, заметив среди молящихся Лукрецию и свою сестру, сделала лёгкий, почти незаметный жест рукой, и одна из послушниц осторожно подошла к женщинам.

— Мать-наместница[6] Катарина просит вас пройти в ризницу.

Бьянка кивнула, как будто ожидала этого. Ризница оказалась неожиданно просторной. Свечи освещали полки с литургическими тканями, стеклянные витрины с сосудом и старинными книгами. И среди этого клерикального добра стояла Катарина, почти точная копия Бьянки, но более спокойная, неподвижная, с глазами, в которых стояло послушание и терпение.

— Полагаю, ты опять влезла не в своё дело, Бьянка, — произнесла она, но голос был не резким, а почти тёплым. — Входите. Вы не должны были приходить без предупреждения, но теперь уж…, — она не договорила, лишь махнула рукой.

Бьянка усмехнулась, привычно дерзко.

— Сколько лет прошло, а ты всё так же приветствуешь гостей, сестра.

Настоятельница покачала головой и повернулась к Лукреции.

— Я слышала, теперь ты тоже Кавалли. Тебе нужна защита? Зачем вы пришли?

— Мне не нужна защита, сестра Катарина. Мне нужна правда.

— За этими стенами вы в безопасности. Вам выделят комнату на втором этаже странноприимного дома[7] — ту, что обычно предлагают вдовам, путешествующим по религиозным причинам. Позже я навещу вас.

Лукреции и Бьянке переглянулись. Мать-наместница окликнула дежурную монахиню и попросила проводить гостей в отведённую им келью. Комната была скромной, но чистой — каменный пол с циновкой, одно узкое окно с тканевой занавесью, два простых ложа с шерстяными покрывалами, два табурета и маленький стол, в углу — умывальная чаша с кувшином прохладной воды, а на стене — потемневшая икона Богоматери.

Бьянка огляделась и хмыкнула:

— По здешним меркам мы почти королевы. Надеюсь, хоть мыши — благочестивые.

Лукреция подошла к окну и приоткрыла ставни. Снаружи был слышен далёкий отзвук карнавала.

— Если нас узнают…, — начала она, но Бьянка перебила:

— Нас не узнают. Мы будем выходить только в масках.

…Джулия и Элио пришли в палаццо Кавалли. Здесь не было обычной суеты, многолюдья и шума.

— Я же говорила, что брат с женой в отъезде, — улыбнувшись, сказала девушка. — Идём, надо переодеться. Я попрошу слуг дать тебе что-то из гардероба Джованни.

Но не успели они войти во внутренний двор, как на встречу им вышел Алессандро Даль Пьетро. Он сразу узнал девушку.

— Кузина! — Быстро подходя к ней и взяв за плечи, обеспокоенно заговорил он. — Что произошло? Почему твоя одежда мокрая? И почему ты не в монастыре? — Он бросил колкий, неприятный взгляд на стоявшего рядом Элио.

— Кузен Алессандро! — Джулия обняла его. — Я гуляла по набережной слишком близко к воде, и, подскользнувшись, упала в канал. Этот молодой человек мне помог.

Алессандро прищурился, отстраняясь от Джулии.

— Гуляла одна? — Голос был ровным, но под ним скрывалось недоверие. — И мать-настоятельница разрешила тебе покидать монастырь без сопровождения?

Элио стоял неподвижно, желая провалиться под землю, лишь бы быть не замеченным этим заносчивым, пахнущим дукатами синьором. И всё же Алессандро медленно повернул к нему лицо.

— А ты, значит, герой дня. И художник, судя по виду.

Элио кивнул и вжал голову в шею.

— Ну, ты храбрый, раз пришёл в этот дом с монашкой в бегах, — продолжал монотонно-неприятным голосом Алессандро. — Надеюсь, ты понимаешь, что для неё это была не совсем обычная прогулка.

— Алессандро, прошу. Я просто хочу высохнуть, переодеться и немного побыть дома. Это всё. Мы не задержимся.

Он задумался, потом шагнул в сторону, отводя взгляд:

— Делайте, как знаете, — голос его стал немного мягче. — Но если Джованни вернётся и застанет вас, я не стану твоим прикрытием, Джулия.

Она кивнула.

— Я и не прошу.

— Идёмте, — вдруг неожиданно сказал Алессандро и, махнув им рукой, приказал следовать за ним.

Зайдя в гардеробную Джованни, он дал Элио панталоны, блузу и камзол. Потом, поразмыслив, достал из коробки маску доктора-чумы и передал её художнику.

— В таком виде твой спаситель вполне сойдёт за синьора Кавалли. — Алессандро, от души подавляя ухмылку, махнул рукой, — даже, если сам Джованни увидит тебя в этом наряде, возможно, просто решит, что напился раньше времени.

Джулия быстро обняла Алессандро и чмокнула его в щеку.

— Только без баловства, детки, — загадочно произнес он, подмигнув им. А потом, поразмыслив, добавил, — а вообще-то, время карнавала, развлекайтесь. Но с колоколами к заутреней вы должны быть здесь. Я вернусь, и мы решим, что с вами делать.

Элио переоделся, надел маску и посмотрел на своё отражение в медной пластине над столиком. С удлинённым клювом и пустыми глазницами он казался кем-то совсем иным — не тем юношей, приехавшим в Венецию за вдохновением, а фигурой из потустороннего мира. Всё произошло внезапно. Сначала — мужской хохот у ворот, потом — ритмичные шаги и хлопок тяжёлой двери палаццо. Джулия застыла, держась за вышитую ленту платья. Элио посмотрел на неё, потом на дверь. Девушка подбежала к окну и тут же отскочила от него.

— Это он, — в страхе прошептала она. — И Энцо, — произнеся это имя, губы её сложились в отвращение и брезгливость.

Внизу раздался немного хмельной голос.

— Слуги бездельничают, запах сырости в холле. Кто-нибудь скажет, что здесь происходило в моё отсутствие?

Энцо засмеялся громко, напоказ, впрочем, как всегда.

— Ты переоцениваешь своё влияние, Джованни. В доме всё как прежде. Даже тени на стенах те же.

Джулия бросилась к двери и заперла её на внутреннюю щеколду.

— Мы не можем остаться здесь. Если он поднимется…, — еле слышно прошептала она

Лицо Элио было бледным, а взгляд сосредоточенным.

— Есть тайный ход? — Также еле слышно, спросил он.

— В гардеробной. Он ведёт в боковой коридор, через который можно выйти во внутренний сад.

Снизу послышался звук шагов на лестнице.

Молодые люди замерли. Шаги прошли мимо и, удаляясь, растворились в коридоре. Джулия и молодой художник, улыбаясь друг другу, облегчённо выдохнули и обнялись. В этом объятии не было ничего порочного, лишь благодарность и немного нервного напряжения.

— И что теперь? — тихо спросил Элио, чуть отстраняясь.

Девушка сразу не ответила, она еще несколько секунд стояла, наслаждаясь тишиной и осознанием маленькой победы, перед тем как предложить ему сумасшедший план.

— Если брат вернулся в компании своего друга, а не жены, однозначно, он тайно приехал на карнавал. И это значит, что дома его почти не будет. До конца праздника мы можем остаться в моей комнате, пока я не найду решения, что мне делать дальше. Выходить будем только в карнавальных костюмах и только через потайной ход, ведущий в сад.

— Но как только в монастыре поймут, что ты сбежала, поднимут шум и первым делом придут сюда, — отрицательно качая головой, упавшим голосом проговорил Элио.

— Если Джованни здесь инкогнито, спрашивать обо мне будет не у кого, — хихикнула Джулия.

Художник неопределённо пожал плечами. Джулия взяла его за руку и, отодвинув гобелен на стене, открыла потайную дверь.

Сквозь полумрак венецианского вечера, озарённого мягким светом фонарей и отражениями в тёмных водах каналов, по брусчатке, отделяющей дома и канал, шла молодая женщина. Она ступала с такой грацией, свойственной лишь героиням сказок или баллад трубадуров. Её фигура, стройная и изящная, была окутана роскошным карнавальным нарядом, сотканным из бархата цвета ночного неба и расшитым золотыми звёздами. На плечи спадала накидка из тончайшего шёлка, а на лице — загадочная маска, украшенная перьями павлина и крошечными зеркалами. Глаза женщины, едва видимые сквозь прорези, сверкали живым огнём — то ли от волнения, то ли от тайны, которую она старалась сохранить. На голове — высокая причудливая причёска, украшенная жемчугом и лентами, а в руках — веер из кружева, которым она играла с ленивой грацией, скрывая улыбку или взгляд. Дойдя до театра Ла Фениче, где было многолюдно, слышался перезвон колокольчиков и в воздухе витал аромат благовоний, женщина затерялась среди масок. Со стороны могло показаться, что площадь перед театром — это большая сцена, где каждый прохожий — актёр. Звуки лютни и скрипки, доносящиеся из-за колонн, сливались с весёлым смехом и витающей в воздухе интригой. Кто-то танцевал прямо под открытым небом, кто-то исчезал в тёмном переулке, увлекая за собой загадочную фигуру в маске.

Женщина перекидывалась взглядами с другими масками, словно пытаясь заглянуть за них и узнать знакомые лица. Взгляды встречались, задерживались и исчезали в толпе. Её глаза вырвали из этого многолюдья высокого, с прямой осанкой и лёгкой походкой синьора. Его костюм был произведением искусства — тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, напоминающей морозные узоры на стекле, плотно облегал фигуру, подчёркивая статность и изящество. На плечах — плащ из чёрного атласа, подбитый алым шёлком, который вспыхивал, как пламя, при каждом его движении. Манжеты и воротник украшены тонкими, как паутина, венецианскими кружевами. На ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, отполированные до зеркального блеска. Его лицо скрывала маска Джокера — белая, с тонкой золотой каймой, длинным носом и выразительными бровями, придававшими взгляду ироничную загадочность. На голове шляпа с широкими полями, украшенная перьями и драгоценными камнями, небрежно наклонённая чуть набок, что делало синьора каким-то самоуверенным и нагловато-развязным. В одной руке он держал трость с серебряным набалдашником, в другой — кружевной платок, которым небрежно играл. Подходя к женщине, он замедлил шаг и, наконец, остановившись, откровенно стал её рассматривать. Она лишь отвела глаза от пристального мужского взгляда и, скрывая свой интерес, проследовала мимо, но её еще долго преследовал шлейф благородной пряности, смешанной с табаком. Но сегодня он её не волновал. Сегодня она должна поймать на лжи Джованни.

Женщина свернула на улицу Calle Vallaresso как раз в тот момент, когда из дома Кавалли вышли двое. Женщина замерла на углу, её сердце громко билось в груди. Мужчина в шляпе с павлиньими перьями и бархатном плаще винного цвета держал за руку девушку, чьё лицо почти полностью было скрыто под маской, но это не мешало ей улыбаться — откровенно и нагло. Мужчина, а это был Джованни Кавалли, остановился, вытащил из-под плаща маску, и девушка помогла ему её завязать. Лукреция вжалась в стену дома, ей казалось, что она задыхается — не от ревности, а от предательства. Двое прошли мимо, не обратив на неё никакого внимания. Они двигались так непринуждённо, так раскрепощённо, что создавалось впечатление, что они знакомы сотню лет. Девушка что-то шепнула мужчине, а он склонился к ней, легко касаясь губами её виска. Лукреция сняла маску, чтобы вздохнуть полной грудью и подставить лицо лёгкому ветру. Она еще раз посмотрела вслед удаляющейся паре. И, не отдавая себе отчёта, что делает, пошла за парочкой.

В то время, как Лукреция подходила к театру Ла Фениче из ворот монастыря вышла еще одна женщина в роскошном красном платье из шелка, украшенное золотыми нитями. На её плечи была накинута накидка с капюшоном с меховой отделкой, а на лице красовалась маска в форме полумесяца. Волосы цвета спелой пшеницы спадали на плечи крупными локонами. Женщина испытывала лёгкое волнение. С одной стороны, несмотря на маску, она боялась, что кто-то её узнает, а с другой — необычный, дерзкий вид и скрытое лицо позволяли ей оставаться инкогнито, и это добавляло уверенности и свободы. Сначала она чувствовала себя немного неловко и смущенно, однако по мере того, как вечер продолжается, она начала наслаждаться вниманием. Взгляды других давали ей ощущение признания и восхищения, чего она никогда не испытывала в своей обычной жизни. Она чувствовала себя загадочной и привлекательной, что добавляло ей решимости. Люди улыбались ей, мужчины делали комплименты её костюму, и это вызывало у неё радость и чувство принадлежности к этому яркому и волшебному празднику. Вскоре она начала отвечать на взгляды других лёгкими улыбками или кивками. Она восхищалась красотой и разнообразием костюмов, наслаждалась музыкой и танцами, которые наполняли улицы Венеции. И между тем, росло её удивление, как люди свободно выражают себя, не боясь осуждения. И это вызывало чувство восхищения, с которым приходило понимание, как важно иногда позволять себе такие моменты радости и временно забыть о своих заботах и проблемах, погружаясь в атмосферу веселья и свободы, даже если они противоречат твоим обычным убеждениям и образу жизни. Она была благодарна сестре, согласившейся подарить ей эти волшебные и неповторимые моменты. Ей вспомнился их утренний разговор…

Она вошла в комнату для гостей. Лукреции не было, а Бьянка, забравшись с ногами на кровать, листала святое писание.

— Костюмы принесли? — спросила она, садясь на скамью.

— Лукреция отправила послание няни Розе, и та должна прислать посыльного.

Катарина кивнула.

— Помнишь, как мы однажды сбежали на карнавал ночью? — улыбаясь, спросила она у сестры.

— Конечно, помню, — рассмеялась Бьянка. — Скрутили плащи и положили под одеяла. Няня заходила проверить, спим ли мы, и, увидев «тела» на кроватях, удовлетворённая уходила.

— Да, было весело! — с грустью в голосе произнесла Катарина.

— А почему так тоскливо?!

— У меня к тебе одна необычная просьба, сестра.

— Конечно, что случилось?

— Ровным счётом — ничего, за исключением того, что в Венеции карнавал, а я снова не могу на нём быть. Я, как помощница настоятельницы монастыря, не могу себе этого позволить.

— Почему? — искренне удивилась Бьянка. — Это же Карнавал, маска скрывает всё.

— Это да, но всё дело в том, что я должна быть здесь. На днях приезжает визитёр из Ватикана. — Катарина замолчала, глубоко вздыхая, а потом, не глядя на Бьянку тихо спросила, — ты могла бы заменить меня на несколько дней?

— Ты хочешь, чтобы я притворилась тобой? — От удивления Бьянка даже вскочила, и книга, лежащая у неё на коленях, упала на пол. — Но…, но это довольно рискованно, — заикаясь от волнения и, не зная куда засунуть руки, говорила куда-то в сторону Бьянка. — Что если кто-то узнает?

— Мы так похожи, что никто не заметит подмены. Помнишь, как мы разыграли отца, переодевшись друг в друга. Он вернулся с рынка и начал разговаривать с тобой, думая, что ты — это я. Он спросил, как прошёл день, имея в виду занятия в монастыре, а ты стала рассказывать, как ходила к белошвейке за новыми кружевами.

— Он был в полном замешательстве! — хохотнула Бьянка. — Мы так смеялись, когда он наконец понял, что мы поменялись местами. Он сказал, что никогда не сможет нас различить, если мы решим снова так сделать.

— Ну так если нас отец не мог различить, почему кто-то должен заметить подмену?! Я научу тебя всему, что нужно знать. Это будет всего на несколько дней. Пожалуйста, сестра, это мой единственный шанс. Я снова хочу почувствовать свободу и радость, которые дарит карнавал. Я хочу сбежать от этой скромности и простоты хотя бы на несколько дней.

Бьянка подошла к сестре и, обняв её, прошептала на ухо:

— Хорошо, я согласна. Только расскажи мне всё, что нужно знать, чтобы никто не заподозрил подмены. Иначе порки и покаяния нам не избежать.

Карнавал шумел, музыка становилась всё громче, а маски, скрывая лица, делали людей готовыми к разным приключениям — начиная от простого флирта до серьёзных потасовок на узких улицах. Грань между реальностью и вымыслом, между дозволенным и запретным практически была уже стёрта.

Лукреция преследовала мужа. Её ноги двигались сами по себе, следуя за ним, но мысли уже завихрились в другую сторону. Она вспомнила тот вечер, когда он уверял её в своей занятости и необходимости личного его присутствия в Бергамо и обещал вернуться, как только «решит дела». Её бесило не то, что он с девицей, а то, что он обманул её. Вокруг веселились люди — танцевали, смеялись, пели, но она ничего этого не видела, она двигалась, как в тумане, и сама не знала, зачем она это делает. У неё не было ревности. У неё была лишь злость и чувство, что её предали. Мужчины в масках хватали её за руки, некоторые пытались с ней заигрывать, но её это мало интересовало. В её голове зрел план мести. Джованни остановился в узком переулке прямо под уличным фонарём и, прижав женщину к стене, откровенно задрал ей юбку. Лукреция остановилась неподалёку. Оставаясь в тени, она наблюдала за происходящим и чувствовала, как внутри неё нарастает волна ярости. Злость обжигала, требуя выхода. Она сжала кулаки до побелевших костяшек, готовая в любой момент сорваться с места и обрушить свой гнев на мужа. Но что-то её останавливало. Инстинкт. Расчёт. Понимание, что мгновенная вспышка ничего не решит, лишь принесет ей мимолетное удовлетворение. Когда Джованни и его любовница наконец скрылись в одном из домов, Лукреция вышла из тени. Лицо её было непроницаемым, а в глазах не читалось ни гнева, ни обиды. Лишь холодный, расчетливый блеск. Она медленно развернулась и пошла прочь, вглубь карнавальной ночи, улыбаясь пришедшей внезапно, как вспышка, в голову мысли. Её сердце билось быстрее, чем обычно, но не от страха — от предвкушения победы…

В то же самое время настоятельница, одетая в карнавальный наряд, стояла в толпе маскарада, её движения были немного скованы, но глаза блестели азартом.

А Бьянка в монашеском одеянии шла по коридорам монастыря уверенными шагами, но её сердце трепыхалось в груди. Она не привыкла к тишине, к тяжёлому покрывалу, к взглядам послушниц, принимающих её за мать-настоятельницу. Но для неё это тоже был своего рода Карнавал.

5. Место, где нет Бога, а лишь тьма и лицемерие

Ближе к утру вдали от Сан-Марко, от карнавального шума, неподалёку от монастыря бенедиктинок на площади Кампо Сан-Заккария было тихо. Она была окружена узкими улочками и каналами, что создавало атмосферу уединения и спокойствия. Одновременно с разных сторон к церкви, находящейся посередине площади, шли два человека. Лицо одного было скрыто под маской Джокера, а другого — Арлекина. Джокер двигался неторопливо, словно наслаждаясь каждым шагом. В его походке чувствовалась нарочитая небрежность, но внимательный взгляд мог бы заметить напряжение, скрытое за этой маской беспечности. Арлекин, напротив, почти бежал, его разноцветный наряд мелькал в полумраке узких переулков. Он то и дело оглядывался, будто опасаясь преследования. В его движениях сквозила тревога и боязнь опоздать. У самой церкви они встретились. Джокер остановился, опираясь на трость с серебряным набалдашником в виде черепа. Он оценивающе посмотрел на запыхавшегося Арлекина, чья маска, казалось, выражала немой испуг. Тишину нарушали лишь плеск воды о стены домов и отдаленный шум карнавала, доносящийся как призрачный отголосок праздника. Арлекин перевел дыхание и, не говоря ни слова, протянул Джокеру небольшой запечатанный конверт.

— То, что надо! — Произнес Джокер, пробежав по тексту глазами.

Арлекин лишь молча кивнул.

Джокер сел на паперть церкви, прислонившись к колонне, и, снимая маску, проговорил уставшим голосом:

— Как же я утомился, друг мой Просперо! От глупости и тупости людской.

— Когда ты согласился на предложение Кантарини, разве ты мог знать, что всё зайдёт так далеко, Алессандро.

Просперо тоже снял маску и сел рядом с другом.

— Контарини хочет не просто контроль над торговым домом зятя, он хочет заграбастать всё.

— И ты думаешь, что это он стоит за смертью Витторио и покушением на Джованни? — неуверенно спросил Просперо Росси.

— Возможно, — предположил Алессандро. — Но во время покушения на Джованни Контарини вёл себя как человек, который явно ничего не знал об этом и даже не предполагал, что это возможно. В его глазах был страх.

— Трудно поверить. Этот человек годами плетёт интриги и манипулирует людьми как марионетками. И как-то страх не вяжется с его образом, — потирая подбородок, сказал Просперо.

— Именно поэтому я и делаю такой вывод, что он понятия не имел о покушении. Ну, либо он премьер комедии дель арт[8], — усмехнулся Алессандро.

— Может, кто-то использует Контарини, и он только пешка в более крупной игре? — предположил Просперо.

— Маловероятно. Торговый дом Кавалли слишком мелок, чтобы такая фигура, как Контарини, была пешкой. В любом случае, нам с тобой, друг, предстоит выяснить, у кого была причина желать смерти всем Кантарини, начиная с Карло. Копай глубже изнутри, Просперо. Проверяй все финансовые потоки и торговые связи Контарини. Финансовые махинации, скрытые долги, тайные сделки — все это оставляет следы. А я продолжу копаться в личном дерьме каждого, кто близок семье. Возможно, это тщательно спланированная вендетта — уничтожить род Контарини до последнего человека. Рано или поздно мы наткнемся на след.

Просперо поднялся на ноги.

— Энцо привёз из Вероны Джованни. И никто не знает о его приезде.

Алессандро неприятно сморщился и достал из внутреннего кармана плаща трубку из оливы, с немного потемневшим мундштуком. Он набил её крепким, с терпким ароматом табаком, привезённым из Нового Света.

— Значит, я не ошибся, — усмехнувшись, тихо произнёс он, — у театра, недалеко от дома Кавалли, я видел Лукрецию.

— Она не приехала с мужем, — отрицательно покачал головой Просперо.

— Это не означает, что она не приехала без него.

Алессандро, вслед за другом, тоже поднялся на ноги и, подойдя к фонарю, приоткрыл его створку. Пламя внутри стеклянного корпуса дрожало, освещая его лицо — уставшее, с резкими чертами и потускневшими глазами. Из внутреннего кармана он достал тонкую лучину, заранее обугленную на конце. Поднёс к пламени. Дерево вспыхнуло, и он, не торопясь, поднёс огонь к чаше своей трубки. Табак зашипел, затлел, и Алессандро сделал первую затяжку. Дым поднимался вверх, смешиваясь с опускающимся туманом. Он закрыл фонарь и, бросив взгляд на виднеющиеся неподалёку стены монастыря Сан-Заккария тихо проговорил:

— У меня к тебе личная просьба, Просперо. Джулия Кавалли сбежала из святой обители, — он кивнул в сторону монастыря. — Надо выяснить, мать-настоятельница прознала об этом или еще нет.

— Сбежала из Заккарии? — Росси смотрел на друга, будто перед ним было явление Христа народу. — Это невозможно. — Просперо покачал головой, словно отгоняя наваждение. — Невозможно, — повторил он уже более уверенно. — Заккария — одна из самых строгих обителей Венеции. Там не то что сбежать, там мышь не проскочит незамеченной.

Алессандро выпустил клуб дыма.

— Тем не менее, Джулия сбежала. И мне нужно знать, монастырь в курсе этого или нет. Если нет, то у нас есть шанс опередить события. Если да — ситуация осложняется многократно.

Он замолчал, словно обдумывая дальнейшие действия. Туман сгущался, обволакивая стены монастыря призрачной пеленой. Просперо вздохнул. Он знал, что спорить с Алессандро бесполезно. Если друг что-то задумал, его не остановить.

— Хорошо, — сказал он. — Я займусь этим. Только это легко сказать, чем сделать. Как я появлюсь там? У меня даже родни нет в монастыре, которую я мог бы якобы навестить. Почему бы тебе самому…

— Потому что обязанности настоятельницы, — оборвал его Алессандро, — исполняет сестра Бьянки, вдовы моего кузена Витторио. И мать Катарина знает меня очень хорошо. А ты можешь заявиться под видом какой-то неожиданной проверки из Ватикана.

— Ты хочешь, чтобы я, переодевшись папским легатом, обманул доверие монашек?!

— Именно, — подтвердил Алессандро, не выказывая ни малейшего смущения. — Это единственный способ. Подумай сам, кто станет перечить папскому легату, особенно когда речь идет о монастыре такого уровня, как Сан-Заккария.

— Допустим, я соглашусь на это безумие. Но где я возьму облачение и документ, подтверждающий мою личность? Алессандро, ты просишь меня совершить сразу несколько тяжких грехов: ложь, обман и выдача себя за другое лицо.

Алессандро усмехнулся.

— Никакого обмана, это время карнавала. Облачение я достану к утру. А документ… Ну, здесь, дорогой мой Просперо, потребуется немного твоего таланта к каллиграфии и, возможно, небольшая доля лжи. Но вспомни, чей ты друг.

— Слишком умного и образованного пройдохи Алессандро Даль Пьетро, который ради спасения невинной души, готов рискнуть головой друга. Хотя, я уж не знаю, так ли она невинна, эта Джулия Кавалли, если сбежала из монастыря.

— Ну, зачем так сразу пройдохи. У меня, между прочим, репутация человека, способного распутать любой клубок, даже состоящий из лжи, убийства и яда. К тому же, я уверен, что Джулия не просто так сбежала. За этим кроется какая-то история, возможно, даже опасная. A риск — наша профессия, Просперо! И мы просто обязаны помочь девушке.

И, выпуская кольцо дыма, Алессандро растворился в ночном переулке, как призрак, оставив за собой только запах табака и ощущение, что он, как всегда, прав. Просперо, постояв несколько минут, надел маску Арлекина и скрылся за церковью.

Алессандро вернулся в палаццо Кавалли. Ему надо было поговорить с кузиной Джулией.

— Я не вернусь туда больше, Алессандро, никогда. Я хотела покончить с собой, но Бог послал мне ангела в лице художника Элио. Он мне рассказал о мире, в котором столько много интересного. Я не хочу запирать себя в стенах монастыря, тем более что я не чувствую призвания к этому. Я хочу посмотреть мир. Элио позвал меня с собой. И если вы меня вернёте в Сан-Заккарию, я снова сбегу оттуда.

— Как тебе удалось сбежать из монастыря? — Голос его был спокойный, без нажима, но глаза выдавали волнение.

— Дудки! Я тебе расскажу, и у меня больше не будет способа удрать.

Алессандро глубоко вздохнул.

— Послушай, Джулия! — Тихо заговорил от. — Я противник всех этих монастырских заточений, но жизнь одинокой женщины очень тяжелая, она должна быть с мужчиной, иначе ей не выжить в этом мире.

— Я буду с Элио. Буду его натурщицей, и у нас будут деньги на хлеб. А монастырю нужна не я, а мой взнос, так пусть его получают… без меня.

— Они должны сообщить об этом Джованни, а зная твоего брата, он никогда не пойдёт на это.

Джулия застыла, словно кто-то одним словом оборвал её мечту, перекрыл ей воздух для дыхания. Её пальцы дрожали не от страха, а от ярости, сжавшейся внутри в тугой, жгучий комок.

— Если я вернусь, — прошептала она, — я умру там, если не телом, то душой, голосом, взглядом, уж точно. И в этом будет и твоя вина, кузен.

Отчаяние сочилось из каждого её слова. Алессандро разрывали на части желание помочь ей и долг перед семьёй и законом. Он знал, что ему грозит за сокрытие подобного. Он опустил взгляд. Не потому, что стыдился — потому что не мог больше смотреть в её лицо, в котором исчезал свет.

— Я не хочу быть твоим палачом, — сказал он глухо. — Но я — это закон. Если меня спросят, где ты, и я солгу — это будет не только предательство закона. Это будет предательство тех, кого я должен защищать. Ваш дом, семью Кавалли.

Джулия шагнула ближе.

— А меня ты не должен защищать? — В голосе не было истерики, только тихая ярость. — Разве я не семья? Или моё имя стало ничем, когда меня сослали в монастырь?

Он тяжело выдохнул. Проклятый внутренний голос долга не утихал. Они стояли напротив друг друга, как два очерченных силуэта на фоне света из окна. И за этим светом — шумная Венеция, пряный воздух, свобода, которую она глотнула этой ночью.

— Что произошло в монастыре, что ты вдруг восстала против пострига? — Алессандро буравил кузину своим колючим взглядом, пробирающим до костей. Его голос был резким, как удар хлыста, и в то же время в нем сквозила болезненная нота. Где-то глубоко в душе он надеялся, что его предчувствия обманывают, и ничего крамольного не случилось. Он не хотел этого разговора, но должен был задать ей этот вопрос. — Что произошло в обители? — снова повторил он, но уже мягче.

Джулия отвела взгляд, не в силах выдержать его пронзительного взора. Воспоминания хлынули потоком, обжигая сознание.

— Ты не поймешь, Алессандро. — Она произнесла это тихо, почти шепотом. — Там… там нет Бога. Там только тьма и лицемерие.

Он подошел ближе, сокращая дистанцию между ними. Его тень накрыла ее, заставляя почувствовать себя загнанной в угол.

— Ты знаешь, что тебя ждет, если ты не вернешься? Вечный позор для семьи. Ты обрекаешь нас всех. Почему ты так поступаешь?

— В тот день в обитель должен был прибыть легат из Ватикана — кардинал Альдобрандини, — склонив голову и пряча глаза, тихо, еле слышно, заговорила Джулия…

…Приезд кардинала был неожиданным, но не случайным. Он проверял монастыри на предмет «чистоты духа и тела». Его сопровождали двое священников и писарь.

Мать-настоятельница Агата, приняла его с поклоном, в котором было больше политики, чем смирения.

— Ваше Высокопреосвященство, вы, должно быть, устали с дороги. Позвольте нам позаботиться о вашем отдыхе.

Позже, в тишине своей кельи, она подозвала Джулию.

— Ты — самая красивая из наших послушниц, — сказала она, глядя на девушку, как на предмет искусства. — Сегодня ты послужишь Церкви. Кардинал — человек святой, но и он нуждается в утешении. Ты принесёшь ему это успокоение для его души и тела. Он будет добр к нам, если ты будешь добра к нему.

Джулия побледнела. Она не поняла сразу. Или не хотела понять.

— Но… я должна дать обет…

— Ты дашь его позднее. А сегодня — ты послушна. Или ты хочешь, чтобы твой брат узнал, что ты отказалась повиноваться воле Церкви?

Джулия не ответила. Она только кивнула. И пошла.

Вечер опустился на монастырь, зажигая в окнах тусклые огоньки. Джулия шла по коридору, как во сне. Она не могла поверить, что мать настоятельница отправила её «дать успокоение для души и… тела». И кому?! Кардиналу! Она смотрела на иконы на стене, на крест в большом проёме между окнами, и всё это казались ей теперь насмешкой. Она чувствовала себя грязной, преданной, словно ее вера была растоптана грязными сапогами.

У двери кардинала ее ждал один из священников. Он молча кивнул и открыл дверь. Комната была освещена свечами, на столе стояли фрукты и вино. Кардинал Альдобрандини сидел в кресле, его лицо казалось усталым и разочарованным. Он посмотрел на Джулию долгим, изучающим взглядом.

— Дитя мое, — произнес он медленно, — ты пришла ко мне по воле настоятельницы. Но я вижу в твоих глазах смятение. Я не хочу, чтобы ты делала что-либо против своей воли.

Джулия молчала, не зная, что сказать. Она ожидала грубости и принуждения, но слова кардинала застали ее врасплох.

— Расскажи мне о себе, — продолжил он, — о своей вере, о своих надеждах. Может быть, вместе мы найдем путь к истине.

Джулия присела на стул напротив него и начала говорить. Она говорила о своей любви к Богу, о своем желании служить Ему, о своих страхах и сомнениях. Она рассказывала долго, и кардинал слушал внимательно, не перебивая. Он смотрел на её губы, облизывал свои, и в глазах стала появляться страсть. Он не улавливал значения сказанного, утопая в бархатистом тембре голоса, который ласкал слух, как шёлк кожу. Она говорила о религии, но для него это были лишь звуки, услаждающие его похоть. Его разум рисовал картины, где она, эта женщина с острым умом и нежной кожей, принадлежала только ему. Власть, богатство, влияние — всё это меркло перед желанием обладать ею. Кардинал подавил сухой кашель, пытаясь вернуть себе самообладание. Но похоть змеёй, свернувшаяся в его груди, становилась всё сильнее. Он посмотрел на распятие на стене, но даже святой символ не мог усмирить бушующий в нём огонь.

Джулия закончила говорить и вопросительно посмотрела на кардинала, который медленно поднялся, и его тень упала на её лицо. В тишине комнаты слышалось лишь его тяжёлое дыхание. Он нежно коснулся пальцами девичьего лица, отчего еще щечки моментально запылали, как маков цвет, делая её невинной, очаровательной и ангельски стыдливой. Кардинал желал это юное создание. Джулия невольно вздрогнула под его прикосновением, но не отстранилась. В её глазах читалось смятение, смесь страха и какого-то странного, неясного чувства. Кардинал наклонился ближе, его дыхание опаляло её шею. Он прошептал что-то неразборчивое, слова, полные страсти и похоти. Джулия закрыла глаза и голос разума отчаянно кричал о том, чтобы она бежала. Но её ноги словно приросли к полу. Её страх и неподвижность возбуждали кардинала. Его руки скользили по её одеянию, стараясь поднять подол выше, оголяя ноги. Дыхание кардинала участилось, он чувствовал, как кровь приливает к лицу. Она казалась такой хрупкой и беззащитной, словно испуганная птичка, попавшая в его сильные руки. Власть, которую он ощущал над ней, опьяняла, разжигала запретное пламя желания. Его пальцы задрожали, когда коснулись нежной кожи её колен. Она вздрогнула, но не попыталась отстраниться. В её глазах плескался ужас, смешанный с какой-то странной покорностью. Кардинал наклонился, его губы коснулись её шеи. Он почувствовал слабый трепет её пульса. И похоть, словно дикий зверь, вырвалась на свободу, затмевая разум и совесть…

— Я молчала и терпела, — продолжала рассказывать Джулия. — После случившегося я молилась так, как никогда до этого. Молилась, чтобы забыть. Но забвение не пришло. Пришёл только ужас и понимание, что если я останусь, это может повториться.

Слова Джулии, тихие, но с бунтарским вызовом, висели в воздухе, отравляя Алессандро густым ядом. Он чувствовал тяжесть в груди, словно на него навалилась каменная глыба. Его маленькая кузина, чья чистота и кротость казались ему незыблемыми, теперь говорила о себе как о жертве, принесённой во имя чужого покоя. Она была отдана как вещь на поругание похотливому старику, облеченному властью и саном. Для «успокоения его души и тела». Лицемерная, мерзкая эвфемизма[9], скрывающая за собой грязную, отвратительную правду.

Лицо Джулии оставалось спокойным, почти отрешённым, как у тех, кто уже перешёл грань между миром живых и миром духа. Но в её глазах — в этих ясных, когда-то смеющихся глазах — он увидел тень. Не страх, не сожаление, а пустоту. И эта пустота была страшнее любых слёз. Алессандро понял, почему она решила покончить с собой. Потому что внутри тела она была уже мертва.

Внутри Алессандро боролись два мира: один — мир веры, традиции, подчинения, другой — мир справедливости, любви, человеческого достоинства. И оба рушились. Он физически испытывал, как в его душе одна волна сменяет другую — сначала это было недоумение, затем боль, а потом стыд. Стыд за себя, если он ничего не сделает и не защитит девушку. Он знал, что не может изменить прошлого, не может стереть то, что уже было сказано и сделано. Но он мог — и должен — не позволить этому повториться.

Алессандро подошёл к окну, опёрся о подоконник и долго молчал, будто собирался с силами не для какого-то особенного поступка, а для прощения самому себе того, что он намеревался сделать.

— Я не выдам тебя, — наконец, поворачиваясь лицом к кузине, сказал он.

Её глаза наполнились не слезами…, а надеждой.

— Они будут искать меня, — прошептала она.

— И не найдут, — отозвался он. — Ты не останешься здесь. Я знаю лодочника в Арсенале. Он может отвезти тебя до Мурано, а там — хоть в Падую, хоть в Болонью. — Выражение лица Алессандро было сдержанным, но голос немного дрожал. — Я не знаю, кем ты станешь. Художницей. Натурщицей. Беглянкой. Но лучше быть беглой собой, чем похороненной в чьих-то правилах и законах, и «утешением» для похотливых клириков.[10]

Она шагнула к нему и, обняв, поцеловала в щёку и тихо сказала на ухо:

— Из Сан-Заккарии есть подземный ход, ведущий к набережной.

Алессандро отстранил от себя кузину и попросил рассказать о нём…

…Джулия уже несколько часов наводила порядок на полках, заваленных строгими трактатами о добродетели и богословии. Она любила бывать в пыльной библиотеке монастыря. Здесь, среди старых манускриптов, она надеялась найти слова, которые успокоят её сердце. Взгляд девушки остановился на книге. Она ничем не отличалась от других, разве что более потемневшей и потрескавшейся обложкой. Джулия вытащила её и, чихнув от пыли, открыла. Чернила почти исчезли, и она с трудом разобрала еле пробивающийся текст.

«Символ дня укажет путь в ночь…», — поставив палец на строку, прочитала девушка.

В библиотеке было тихо, но ей показалось, что каждый звук стал громче. Даже шелест перевёрнутой страницы словно разнёсся эхом. Она увидела знак, напоминающий венец или солнце. Она видела этот знак раньше и пыталась вспомнить, где именно. Джулия замерла, водя взглядом по потолку, словно надеясь там найти ответ.

«Подземный коридор… Крипта…», — наконец, всплыло в памяти.

Девушка захлопнула книгу, прижала ее к груди и огляделась. Никого. Только пылинки кружились в лучах света, пробивающихся сквозь узкие окна. Решившись, Джулия тихонько выскользнула из библиотеки, направляясь к потайной двери, ведущей в подземелья монастыря. Спустившись по узкой каменной лестнице, она ощутила сырость и запах плесени. Свеча в её руке едва освещала путь. Джулия шла по коридору, пока не увидела знакомый символ на стене. Камни вокруг были не такими, как остальные — чуть темнее, грубее, не вписывающимися в узор кладки. Под символом она заметила небольшое углубление. Не раздумывая, она сняла серебряный крест и вставила нижней частью в углубление. Раздался щелчок, глыба камня отодвинулась, открывая длинный проход. Послушница затаила дыхание, размышляя, куда ведет этот путь. Страх смешивался с любопытством, но испуг был сильнее и Джулия, закрыв дверь, вернулась в библиотеку.

— На следующий день, — продолжала она рассказывать Алессандро, — я решила спуститься в подземелье снова, и мне удалось дойти до его конца. Там была дверь, и она была не заперта, а лишь плотно закрыта.

Алессандро задумчиво погладил подбородок.

— Пока на дворе ночь, соберитесь, и я вас отведу в другой дом. Можете пока наслаждаться карнавалом, а в последний день, когда маски будут еще не сняты, вы покинете Венецию с новыми документами. И завтра ты мне покажешь, где находится монастырский подземный ход.

6. Мнимый кардинал и фальшивая монахиня

На рассвете, когда монастырские колокола ещё не пробудили окрестность Сан-Заккарии, и туман еще стелился над каналом, в тяжёлую дверь монастыря постучал человек в плаще из тяжёлого пурпурного шёлка. Небольшое окошечко в воротах приоткрылось, и прибывший уверенным, нетерпящим возражения голосом сообщил:

— Послание матери настоятельнице. Моё имя — кардинал Джулио Марини, легат его святейшества Иннокентия X, — и с этими словами он протянул сложенную вчетверо бумагу через окно, которое снова закрылось.

Через несколько минут кардинал услышал звук открывающихся замков. Он вошёл в обитель, за ним следовали, словно тени, двое клириков в чёрных сутанах. Кардинал, не смотря по сторонам, проследовал за монахиней. Его лицо было бледным, с тонкими чертами и глазами, в которых отражалась не только вера, но и власть. Его шаги были неспешны, но уверены, и весь его вид свидетельствовал о том, что этот человек привык, чтобы двери открывались перед ним без слов.

Войдя в приёмную, он скинул плащ. Под ним оказалась римская сутана, украшенная тонкой золотой тесьмой, пуговицы которой блестели, словно капли на свету. На плечах — моцетта[11], а на груди — массивный наперсный крест, отливающий холодным серебром. На голове кардинала была биретта[12] с кисточкой, как символ его сана, в руке он держал кожаную папку с печатью Апостольского Престола.

— Прошу прощения, монсеньёр, — услышал он у себя за спиной. — Столь ранний визит был для нас неожиданностью.

Голос показался Просперо знакомым, но он отмахнулся от этой мысли. Он медленно повернулся, стараясь держать осанку, и протянул руку для поцелуя.

Мать-настоятельница, вернее, Бьянка, играющая роль, стояла с достоинством и одновременно смирением, но её взгляд на мгновение померк, едва она узнала стоявшего перед ней — тот же изгиб брови, те же губы, что некогда дрогнули в Падуе в коротком миге между запретом и желанием. Бьянка сделала неуверенный шаг и, потупив глаза и согнувшись, поцеловала кольцо его преосвященства.

— Прошу, садитесь, монсеньор. Мать-настоятельница серьёзно больна, и я выполняю обязанности наместницы. Моё имя — сестра Катарина.

Бьянка, с опущенной головой и лицом, наполовину скрытым под серой вуалью, казалась воплощением дисциплины и молчаливой власти. Она присела в кресло напротив Просперо и, стараясь на него не смотреть, осведомилась о цели его визита. Вместо ответа мужчина открыл папку и, достав из неё бумагу, передал сестре-наместнице.

Конфиденциально. Только для глаз настоятельницы.

Во имя Господа и по воле Его Наместника на земле, Папы Римского Иннокентий X передаю Вам следующее:

Сестра Беатриче ди Лауро, покинувшая стены монастыря Санта-Мария-Маддалена в Кастильоне-делла-Пеская без благословения, подозревается в связях с лицами, действующими против интересов Святого Престола. Её исчезновение не является делом частным, но может иметь последствия для всей Церкви.

Согласно сведениям, полученным из Неаполя и Авиньона, в монастырях Италии распространяется учение, не соответствующее канонам Тридентского собора. Сестра Беатриче могла быть носителем или передатчиком этих идей.

В случае её появления в Венеции, обнаружения следов переписки, книг, символов или иных предметов, не соответствующих уставу ордена, Вы обязаны немедленно передать их моему представителю.

В случае угрозы утечки информации разрешается действовать согласно полномочиям, изложенным в приложении «In Silentio Dei».

Да пребудет с Вами мудрость и рассудительность, ибо времена, в которые мы живём, требуют не только веры, но и осторожности.

Под печатью и по поручению Его Святейшества,

Кардинал Джулио Марини, легат Апостольского Престола.

Пока сестра Катарина читала, периодически бросая взгляды исподлобья на кардинала, Просперо наблюдал за её реакцией. Лицо её было бледным и собранным, но в глазах… что-то насторожило Росси. В какой-то момент в них что-то вспыхнуло, что было характерно для женщины мирской, а не монашки. Просперо слегка наклонился вперёд, будто чтобы лучше разглядеть текст, но на самом деле — чтобы поймать её взгляд.

И он поймал его. Мимолётное дрожание зрачка. Тень насмешки, едва заметной. Чуть дольше обычного задержанный взгляд — не смиренный, а изучающий. В монастырских стенах такие взгляды не живут. Они остаются в трактирах, в театрах, в покоях, где шепчут не молитвы, а слова желания.

Сестра-наместница, дочитав послание, передала его кардиналу и поправила покрывало на голове. Но сделала она это так неловко, что из-под него выбилась прядь светлых волос. Эти глаза, светлые волосы, голос… Просперо не мог оторвать взгляд от сестры Катарины, он смотрел на неё прищуренными глазами, словно пытаясь вспомнить, где он её видел раньше. И вдруг губы её немного приоткрылись, и его словно молнией поразило откровение — Падуя. Просперо перевёл взгляд с её лба на тонкую линию шеи, едва заметную под тканью. Он узнал этот изгиб, который он осыпал горячими поцелуями.

— Сегодня же соберите капитул[13] и ознакомьте общину с моим посланием. Вечером я вернусь, и вы мне расскажите, как прошло собрание и было ли на нём что-то необычное и настораживающее.

— Вы остановитесь у нас в гостевом доме, монсеньёр или в резиденции местного духовенства?

Просперо, даже не рассчитывавший на такую удачу в виде предложения остановиться при монастыре, довольно улыбнулся и всё же, стараясь сохранить серьёзный вид, заговорил строгим, чеканным голосом:

— Сестра Катарина, отношения между Венецианской Республикой и Ватиканом весьма сложные. Вы знаете, что ваш Сенат ограничивает влияние папства. И несмотря на то, что я здесь по вопросам сохранения веры, я не хотел бы, чтобы мой визит и мои советы рассматривались как покушение на независимость республики. Я предпочитаю остановиться в крыле для размещения гостей. Там я немного отдохну, поработаю с бумагами и позже встречусь с вами снова.

Во время этого разговора они смотрели друг на друга, словно пытаясь найти подтверждения своим догадкам относительно друг друга. И когда кардинал встал, чтобы направиться к выходу, он уже не сомневался, что эта монахиня не кто иная, как Катарина, которую он никак не мог выкинуть из головы после всего одной ночи в Падуе.

— Я провожу вас сама, монсеньёр.

Она провела его к крылу для гостей, наблюдая, как его высокая фигура исчезает в полумраке коридора. Когда он скрылся из виду, она прислонилась к стене, чувствуя, как в груди разливается странное волнение. Неужели это действительно он? Тот самый Просперо из Падуи?! Встреча с ним здесь, в этом уединенном монастыре, казалась невозможной. Судьба сыграла злую шутку, сведя их вместе в столь необычных обстоятельствах. Что теперь делать? Открыть ему правду или продолжать играть роль благочестивой сестры Катарины? Ситуация была щекотливая. Получалось, что они оба вели двойную игру. Он — там, в Падуе, она — здесь, в Венеции.

А Просперо, войдя в комнату и завалившись на кровать, уставился в потолок и вспомнил всё, что произошло в городе студентов[14]. Его мысли метались, не находя покоя. В голове не укладывалось, как это скромная монахиня могла быть той обворожительно-распутной незнакомкой, которая так внезапно появилась и исчезла из его жизни?! Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить свои разбушевавшиеся чувства. Вскоре в коридоре послышались тихие шаги. Просперо замер, прислушиваясь. Шаги приближались. Он, вставая, напрягся, готовый к любому повороту событий. В его жизни было немало врагов, и этот монастырь, несмотря на свою кажущуюся уединенность, мог оказаться ловушкой. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату вошла сестра Катарина. В ее руках была чашка с травяным чаем. Она смотрела на него с невозмутимым спокойствием, словно ничего необычного не происходило.

— Вам, наверное, хочется чего-нибудь теплого после дороги, ваше преосвященство, — произнесла она мягким голосом, протягивая ему чашку.

Просперо взял чай, не сводя с нее глаз.

— Благодарю вас, сестра Катарина, — ответил он, стараясь сохранить ровный тон. — Ваша забота очень кстати.

Он сделал глоток. Бьянка непроизвольно облизала губы. От этого движения во взгляде Просперо начала появляться похотливая поволока.

— Сестра Катарина, что вы делали в Падуе месяц тому назад? — словно выстрел из мушкета раздался вопрос, и при этом глаза кардинала просто раздевали женщину.

— Я.… я, — Бьянка не знала, как ответить, вернее, как правильно ответить, и, решив, что она должна быть осторожной, но честной, тихо произнесла. — Правда, как и вино, ваше преосвященство, должна быть выдержана временем.

Довольный её ответом, Просперо хитро улыбнулся и сделал еще глоток мятного чая, и вдруг, деревянная чашка глухо упала на пол, разбрызгивая остатки жидкость, и он притянув к себе сестру Катарину, страстно впился в ее губы. Женщина сначала опешила, но затем ответила на поцелуй с не меньшей силой. Если бы Просперо не был бы уверен, что перед ним незнакомка из Падуе, он бы подумал, что годы заточения и подавления желаний, именно сейчас, в этом безумном объятии, страсть у монахини вырвалась наружу. Ее руки судорожно вцепились в его одежду, а он, опьяненный неожиданной взаимностью, прижал ее к себе еще крепче. Просперо чувствовал лишь жар ее тела, трепет ее губ, и безудержное желание обладать ею. Когда поцелуй прервался, оба тяжело дышали, глядя друг другу в глаза. Взгляд Бьянки был полон смятения и надежды. Она провела рукой по ее щеке и прошептала: «Просперо».

В маленькой келье, вдали от мирской суеты, двое придавались любви, не осознавая до конца — это было порочное и запретное деяние или же долгожданный для них приют от бурь судьбы…

Ошарашенный сообщением Просперо, Алессандро расхаживал по кабинету своего нового дома в районе моста Риальто. Монастырь Сан-Заккария, после рассказа кузины Джулии и новости друга стал представляться ему каким-то блудливым вертепом. Он никак не мог взять в голову, что за игру затеяли подруги. Понятное дело — карнавал. Но логика тоже должна была присутствовать в их действиях.

— Да всё просто, — прожевав пирожок с рыбой, ответил Просперо. — Решили развлечься на карнавале, что в этом странного?!

— Зачем останавливаться в монастыре?

— Чтобы Джованни не знал, — пожимая плечами ответил Росси, беря еще один пирожок.

— Вот! — выставляя указательный палец, протянул голосом Алессандро. — Значит, Лукреция как-то узнала, что он в Венеции и последовала за ним.

— Ага, решила нагрянуть и ножом в спину, — наливая вино в бокал, весело говорил Просперо.

Алессандро остановился, уставившись на друга.

— Ты думаешь, они хотят его проучить?

Просперо отхлебнул вина и пожал плечами.

— Может, и проучить. А может, просто подшутить. Ты же знаешь этих женщин. Они непредсказуемы,

— Но зачем такие сложности? — Алессандро снова начал расхаживать по комнате. — Почему просто не встретиться с ним и не высказать все в лицо?

— Ты слишком серьёзен, друг. «Встретиться и высказать», — передразнил он Алессандро. — А где тут веселье? — Просперо усмехнулся. — Где интрига, маски, тайна? Карнавал же, в конце концов.

Алессандро вздохнул. В этом был смысл. Карнавал — время безумств и розыгрышей. Но все равно что-то в этой истории ему не нравилось. Какая-то недосказанность, словно за яркими масками скрывалась более темная игра.

— Допустим, они просто хотят подшутить над Джованни, — сказал он, наконец. — Но причем здесь подмена сестры-наместницы в Сан-Заккарии?

— А что она не человек? Захотела воспользоваться приездом сестры и насладиться карнавалом. Тебе-то что за дело до этих женщин?! У тебя свои планы на этот карнавал, тебе надо думать, как обставить Контарини, а не ввязываться в это бабье лицедейство.

— Ладно, возвращайся в монастырь, — решил Алессандро.

На паперти, откуда хорошо просматривались монастырские ворота, стоял нищий в изношенном плаще из грубой саржи, местами вытертый до нитей, с пятнами, которые могли быть как вином, так и кровью. Под ним — рваная слоями серо-коричневая рубаха на шнуровке и широкие, потёртые штаны, которые когда-то, возможно, были добротными, но теперь свисали бесформенно, как тряпка с прачечной верёвки. Волосы растрепаны, несмотря на то, что были завязаны тонкой полоской материи. Лицо было вымазано в грязи или саже, отчего казалось землистого цвета. Один ботинок был цел, другой — надорван, и пальцы чуть выглядывали сквозь трещину. На груди висел деревянный крестик на кожаном шнурке.

Как только колокол пробил ко второй литургии, небольшая дверь рядом с основными воротами открылась, и из неё вышла фигура, закутанная в плащ, в капюшоне, скрывающем волосы, и в маске, полностью закрывающей лицо. Поравнявшись с нищим, женщина остановилась. Попрошайка закашлялся, привлекая внимание. Женщина, казалось, вздрогнула, но не отшатнулась. Она опустила взгляд на протянутую руку, молящую о милостыне, и, достав из-под плаща небольшой кошель, положила несколько монет в грязную ладонь. Нищий благодарно закивал, бормоча что-то неразборчивое. Женщина продолжила свой путь, а нищий, абсолютно уверовавшись, что это никто иной, как Лукреция Контарини, поплёлся за ней. Алессандро, переодетый в нищего, шёл и размышлял об иронии судьбы. Человек надевает маску, стараясь скрыть себя, при этом не думая о деталях. Кольцо на руке, протянувшей милостыню, выдало владельца.

Лукреция шла в западном направлении по набережной Riva degli Schiavoni в сторону площади Сан-Марко. Алессандро понимал, что ему нужно быть предельно осторожным, чтобы не спугнуть Лукрецию и не раскрыть себя. Он старался держаться на расстоянии, но при этом не теряя её из виду. Повернув на улицу Сан-Анджело, Лукреция остановилась у мастерской с выцветшей вывеской «Маэстро Джулиано — маски и костюмы» и толкнула дверь. Колокольчик звякнул, и из глубины лавки вышел старик с густыми седыми бровями и внимательными глазами. На нём мешковато висел потёртый бархатный камзол цвета выцветшего индиго с заплатами на локтях и кружевным пожелтевшим воротником. В воздухе витал запах клея, кожи и мускуса.

— Синьор Джулиано, мне нужен карнавальный костюм.

— Синьора, — произнёс мастер, склонив голову и откровенно разглядывая посетительницу. — Ваш карнавал требует маски или тайны?

— И того, и другого, — ответила она, снимая капюшон. Её лицо было бледным, с тонкими чертами и глазами, в которых отражалась дерзкая решимость.

Она подошла к стене, где висели маски: баута с выступающим подбородком, моретта — чёрный кружок без рта, волто — белое лицо без выражения. Рядом — костюмы из бархата, кружевные манжеты, перья, шёлковые ленты.

— Мне нужно что-то, — сказала она, — в чём меня не узнает даже тот, кто знает, как я дышу.

Масочник кивнул и достал из-под прилавка коробку. В ней лежала маска, покрытая чёрным лаком, с тонкой золотой нитью по краю и крошечным крестом у виска. Лукреция взяла маску и поднесла к лицу. Она села идеально. Безмолвная, безликая, пугающе изящная. Синьор Джулиано зашёл за занавесь, разделяющую магазин и мастерскую, и вынес платье. Чёрный, как венецианская вода в безлунную ночь, бархат, казалось, был готов обвить свою хозяйку и унести её в мир, где истина прячется за кружевом лжи. Лиф платья был узким, с глубоким вырезом, прикрытым тонкой вуалью из чёрного тюля. Рукава — длинные, облегающие, с серебряной вышивкой у запястий в виде виноградной лозы, сплетающаяся в узор. Юбка — тяжёлая, многослойная. На корсаже — крошечные жемчужины, напоминающие вплетённые в ткань застывшие слёзы. Они не бросались в глаза, но стоило свету свечи скользнуть по ним — и платье словно оживало.

— Это платье, синьора, сделает из вас загадку. Превратит вас в женщину, которую невозможно будет узнать, но и невозможно будет забыть.

Минут через двадцать Лукреция покинула лавку в сопровождении мальчика, несущего две коробки — одну внушительного размера, другую поменьше. Выждав, пока женщина скроется за поворотом, Алессандро вошёл в мастерскую.

— Добрый день, синьор, — поздоровался Алессандро, стараясь говорить как можно более непринужденно. — Я видел, как только что одна дама выходила от вас с покупками. Я хотел бы узнать, что она приобрела.

Мастер был стар, мудр и рассудителен и решил, что за этими лохмотьями может скрываться состоятельный господин. Поэтому он лишь молча, с подозрением смотрел на нищего. Впрочем, через мгновение, он получил доказательства своей мудрости — на прилавке появился увесистый кошель с монетам.

— Ничего особенного. Маску и костюм, — доброжелательно ответил продавец.

Алессандро сверкнул глазами и со злым сарказмом в голосе проговорил:

— Я как-то не удивлён этому, синьор Джулиано. Меня бы больше повергло в шок, если бы вы сказали, что синьора в вашей лавке купила петуха. — Он сделал про этом многозначительное лицо — Не надо злить меня, синьор маскодел! — И повышая тон добавил, — какой костюм купила дама, которая только что вышла из лавки в сопровождении вашего подмастерья?

Старик посмотрел на кошель, всё еще стоявший на прилавке и, положив на него ладонь и подвигая к себе, подробно описал наряд «Дама в чёрном».

В тот самый момент, когда Алессандро следил за Лукрецией, Просперо, в предвкушении снова увидеть незнакомку из Падуи, шёл по длинному коридору в приёмную, где «сестра Катарина» должна была дать ему отчёт о проведённом собрании среди монахинь и послушниц.

Он вошел в комнату, прямо у входа его ожидала сестра-наместница.

— Добро пожаловать снова в обитель, Ваше преосвященство, — склонив голову и потупив взгляд, мягко, но уверенно приветствовала она кардинала. — Наши стены хранят тишину, но сегодня они были готовы услышать ваше послание.

Она неторопливым жестом пригласила его присесть и, сложив руки на груди, неспеша подошла ко второму креслу. Просперо, небрежно устроившись на сидении, едва сдерживал улыбку, отмечая про себя изменения в поведении Бьянки. От прежней дерзости, ироничного тона и живого взгляда не осталось и следа.

— Ваша преданность святому делу, сестра Катарина, не вызывает сомнений. Но я хотел бы обсудить сейчас с вами несколько деликатных вопросов. — Он сощурился и, глядя ей в глаза, произнёс, — вы дали мне обещание, и я хотел бы знать, когда вы планируете его исполнить?

— Вы ошибаетесь. Я никогда не давала вам никаких обещаний, — монахиня едва заметно подняла брови.

— Ты всегда так смотришь, когда пытаешься решить, проклясть мужчину или простить? — Иронично спросил «кардинал».

Сестра Катарина, не моргая смотрела на него, теряясь в догадках, что происходит.

— Если честно, я предпочёл бы проклятие. Это хотя бы звучит веско, если ты решишь снова исчезнуть, ничего не сказав на прощание.

Тишина, как театральный занавес перед неожиданным актом, повисла между ними. Просперо слегка откинулся в кресле, не отводя взгляда, но внутри его что-то дрогнуло. Он рассматривал лицо женщины, будто видел его впервые. Взгляд у неё был прямой, но не вызывающий. Ни тени смущения.

«Глаза такие же. Или почти. Губы — как у неё. Но слишком сдержана и спокойна, ни одного жеста, которым прикрывались бы эмоции, никакой иронии, ни уклончивой фразы, лишь прямой ответ и выдержанное молчание», — мысленно говорил себе Просперо, а вслух медленно произнёс:

— Простите. Я нарушил границу, которую не следовало касаться. Полагаю, память обманывает меня.

Наместница чуть склонила голову.

— В таких стенах, монсеньёр, память нередко путается со сном. Возможно, это и есть благодать.

Её бровь чуть дрогнула — не так, как у Бьянки. И в этом «не так» он всё понял. Это была не Бьянка. Просперо чуть улыбнулся, но теперь — почти без дерзости.

7. «Дама в чёрном»

Карнавал окутывал Венецию мягким золотистым сиянием. Музыка, маски, люди, растворившиеся в свободе ночи. Лукреция терпеливо ждала недалеко от палаццо, пока Джованни выйдет из дома.

«Если он вернулся в Венецию поблудовать, он должен быть в той же маске, что и вчера», — размышляла она, попеременно бросая взгляд то на пристань, то на вход с улицы. Наконец, дверь открылась, и из дома вышли двое — мужской силуэт и женский. Мужчина был одет в тот же плащ и шляпу, что и в предыдущий вечер. Женщина была в другом костюме, но Лукреция узнала и её — тот же рост, фигура, цвет волос. Пара направились в сторону Сан-Марко. Лукреция следовала за ними, и вскоре они смешались в толпе, но она цепко держала парочку в зоне своего внимания. Мужчина то и дело что-то говорил на ухо спутнице, а она весело хохотала. Они дошли до какого-то дома и скрылись за массивной дубовой дверью.

Ярость волной захлестнула Лукрецию. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. «Негодяй! Я уничтожу тебя!» — мысли вихрем крутились в голове, не давая сосредоточиться. Но гнев быстро сменился холодной, расчетливой решимостью. Она не позволит ему унижать себя — Лукрецию Контарини. Она покажет ему, что такое гнев оскорбленной женщины. Лукреция огляделась — узкая улочка, тусклый свет фонарей, редкие прохожие. Идеальное место для небольшой «случайности». Женщина любовно погладила свой веер и коснулась кончиком пальцев до острых, заточенных концов. И только она двинулась по направлению к двери, как она открылась, и из дома вышел Джованни… один, и направился в сторону площади, откуда доносилось карнавальное веселье. Лукреция засунула веер в чехол и последовала за ним. Пройдя один квартал, Джованни замедлил шаг и, наконец, быстро повернулся.

— Вы следуете за мной от самой Calle della Verona, синьора, — проговорил мужчина, но голос его из-за маски был изменён до неузнаваемости.

Лукреция опешила. В этом «Calle della Verona» была какая-то игра слов. Дом, из которого вышел Джованни, был на этой улице, и она, Лукреция, приехала вслед за мужем именно из Вероны.

Её замешательство дало возможность Джованни подойти ближе к женщине. Их маски настолько скрывали лица, что догадаться, кто под ней, было практически невозможно. Даже прорези для глаз зияли, как два безжизненных отверстия. Лукреция попыталась собраться с мыслями. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу под маской. Ей показалось, что голос мужчины звучал чуждо и угрожающе.

— Я… я просто гуляю, синьор, — пролепетала она, стараясь, чтобы ее собственный голос звучал уверенно, но из-за маски он прозвучал чуть ниже, чем обычно, с ноткой загадочности. — Карнавал… все гуляют.

Джованни усмехнулся. Этот звук заставил Лукрецию вздрогнуть, но, вспомнив, что она решила быть его соблазном, она с придыханием произнесла чарующе-бархатным голосом:

— Карнавал дает свободу, синьор, вы разве этого не знаете?! — И, откинув плащ, поставила руки на талию.

Она скорее ощутила, чем заметила его пристальный взгляд, скользивший по ее фигуре.

— Но свобода требует ответственности. Вы уверены, что готовы нести ответственность за свои прогулки в столь поздний час?

Лукреция постаралась сохранить спокойствие. «Он клюнул, — восторженно подумала она. — Он заигрывает со мной!»

— Я сама отвечаю за свои поступки, синьор, — ответила она, ее голос звучал ровно, даже монотонно, словно завораживая мужчину, несмотря на бешено колотящееся сердце в груди. — И если я выбираю гулять по ночной карнавальной Венеции, это мое дело.

Джованни наклонился ближе.

— Вы очень смелая женщина, синьора, — прошептал он. — Или очень глупая. Но я люблю и то, и другое.

Он протянул руку, и его пальцы скользнули по краю её маски. Лукреция замерла, не в силах пошевелиться. Она была ошарашена реакцией своего тела на это прикосновение. И она испугалась. Отступив на шаг, она произнесла:

— Мне кажется, вы ошибаетесь, синьор. Я не смелая и не глупая. Я просто женщина, которая хочет насладиться карнавалом. И я не вижу причин для дальнейшего разговора с вами.

Она повернулась, намереваясь уйти, но он схватил ее за руку. Его хватка была сильной, но не грубой.

— Подождите, синьорина. Я не хотел вас обидеть. Просто ваше присутствие здесь, вдали от карнавала, в столь поздний час, вызывает у меня… любопытство.

— Любопытство — опасная вещь, синьор, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Особенно в карнавальную ночь.

И она пошла в сторону площади, откуда доносилась весёлая музыка. Мужчина шёл за ней по пятам, но не заводил разговора. Она позволяла ему следовать за ней, забегая вперёд, ловить её взгляд, касаться её руки.

На площади Сан-Марко было шумно — маски смеялись, музыканты играли на лютнях и скрипках, в воздухе витал аромат жареных каштанов и вина. Лукреция остановилась у края толпы, позволяя себе раствориться в ней, но ощущение взгляда Джованни не покидало её. Он стоял чуть позади, не приближаясь, но и не исчезая.

Она обернулась.

— Почему вы всё ещё здесь? — спросила она, не скрывая вызова в голосе.

— Потому что вы — загадка, синьора. И я хочу разгадать её.

— Тогда берегитесь, синьор. Некоторые загадки не терпят разгадки. Они исчезают, как только вы думаете, что поняли их суть.

Он сделал шаг ближе и взял её руку в свою. Под чёрной перчаткой он нащупал кольцо с большим камнем.

— А некоторые, — прошептал он, — становятся началом самой интересной истории.

И не дожидаясь её ответа, он схватил её за вторую руку и втянул в круг танцующих.

Музыка взвилась, как ветер над лагуной, и Лукреция даже не успела ничего возразить — её уже закружили в вихре танца.

— Вы не боитесь быть замеченной? — спросил он, глядя ей в глаза сквозь маску.

— А вы — быть узнанным? — парировала она, не отводя взгляда.

Он усмехнулся.

— Я боюсь только одного — не успеть узнать, кто вы, прежде чем карнавал закончится и вы исчезнете.

Она хотела ответить, но музыка сменилась, и он резко развернул её, заставив платье взлететь, как парус. Его пальцы касались её талии, и от этого прикосновения по коже пробегал волнующий холодок.

— Вы играете опасную игру, синьора, соблазняя меня, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Или вы просто привыкли побеждать?

— Я не соблазняю и не играю, — сказала она тихо. — Я танцую. А танец — это не игра. Это выбор.

Он замер на мгновение, словно поражённый её словами. А потом — поклонился, как актёр на сцене, и отпустил её руку.

— Тогда позвольте мне быть вашим выбором. Хотя бы на одну ночь.

Лукреция не верила своим ушам, не верила своим глазам. Неужели Джованни, такой холодный и учтивый с ней, мог быть таким фривольным и похотливым соблазнителем с другими, незнакомыми ему женщинами. Может быть, поэтому никто не рассказывал о нём пикантных историй, просто потому, что он всё творил, скрываясь за маской. Тогда он отличный актёр! Но где заканчивается его актёрство и начинается он сам?! Или сейчас он настоящий, а с ней играет роль почтенного синьора?! Джованни, кружась в танце, вывел Лукрецию из круга танцующих и, не говоря ни слова, взял её за руку и повёл в сторону канала. Лукреция позволила ему вести себя не потому, что доверяла, а потому, что хотела узнать, куда приведёт он её. Хотя, можно было догадаться — куда-то подальше от шумной площади, в тихое, уединённое место.

«Ну тогда и наступит момент истины, — решила она. — Маски будут сброшены. Нет. Рано! Мне надо получить доказательство того, что здесь происходит».

Они остановились у двери, скрытой в арке старого палаццо.

— Это — дом моего друга. Он уехал в Рим. А я остался… с ключом и вином.

Она не ответила. Только посмотрела на него — долго, изучающе. И вошла первой.

Внутри было темно, пахло воском, старым деревом и чем-то пряным. Он зажёг свечу, и её пламя отразилось в зеркале, висевшем над камином. Комната была обставлена просто, но со вкусом: бархатные портьеры, кресла с резными спинками, стол, на котором уже стояли два бокала.

— Вы всегда так легко приглашаете женщин в чужие дома? — спросила она, рассматривая себя в зеркало.

— Нет, — ответил он. — Обычно я слишком осторожен. Но с вами всё иначе. Вы не похожи на тех, кого я встречал.

Он подошёл ближе, но не прикасался к ней. Только смотрел.

— Вы тоже не похожи на тех, кто обычно пытается меня очаровать.

Он усмехнулся.

— Я не пытаюсь. Я просто говорю с вами.

Они замолчали. Но это было не неловкое молчание — скорее, как пауза в музыке, когда оба ждут следующего такта.

— Вы ведь не просто пришли на карнавал, чтобы танцевать, — сказал он тихо. — Вы что-то ищете. Или от чего-то бежите.

— А вы?

Он посмотрел на неё долго, почти серьёзно.

— Я ищу кого-то, кто поймёт, какой я настоящий.

Она улыбнулась, но он не мог видеть этой улыбки под маской.

— Тогда, возможно, вы нашли не того, кого ожидали. Но именно того, кто вам нужен.

— Вы готовы снять маску, синьора? — Голос был приглушённый, то ли из-за маски, то ли от желания и похоти.

Лукреция поймала себя на мысли, что не хочет разоблачать мужа. Пока не хочет. Не сейчас. Она захотела, чтобы он потерял голову от неё и сгорал от страсти обладать ею.

— Еще не время, синьор. До завтра. Я буду ждать вас у моста Риальто ровно в полночь. И, слегка оттолкнув от себя мужчину, она выбежала во двор и припустила в сторону монастыря Сан-Заккария.

8. Утро карнавального безумия

Алессандро любил раннее утро после безумной карнавальной ночи. Не за покой — за контраст. После оглушительной какофонии ночи, громких голосов, масок, смеха и вина, в рассветной тишине он чувствовал себя заново рожденным. Город, уставший от праздничной ночи, еще спал, укутываясь в дымку первых лучей солнца, и становился почти нереальным, словно декорация к спектаклю, который закончился. Даже редкий гондольер, подталкивая лодку шестом, скользил между мостами. Алессандро любил бродить по опустевшим улицам, когда эхо ночных гуляний еще висело в воздухе, ощущая себя единственным бодрствующим существом в спящем городе. Брошенные маски валялись на мостовой, словно сброшенная кожа змеи, напоминая о быстротечности удовольствий и иллюзорности мира. Алессандро подобрал одну из них, с золотыми нитями и одним отлетевшим пером, и задумчиво рассматривал ее, словно пытаясь угадать, что случилось перед тем, как маска была сброшена.

Это было время для размышлений, для подведения итогов, для подготовки к новому карнавальному дню. Он шёл в палаццо Лоренцо Контарини. Солнце постепенно начало заливать город золотым светом, где-то скрипнули ставни, со стороны рынка доносились голоса. Начинался новый карнавальный день, и вместе с ним — новая роль и новая маска. Синьор Контарини, по всей видимости, разбуженный приходом Алессандро, выглядел по-домашнему — длинный свободный халат из тёмного бархата с меховой подкладкой, из-под которого виднелась белая рубашка с кружевным воротником и аккуратными манжетами, бархатные домашние туфли и на голове ночной чепец.

— Какого чёрта тебе не спится, Даль Пьетро? — Вместо приветствия кинул он входящему в кабинет мужчине. Голос его был еще хрипловатый от сна, но взгляд острый и ясный.

— Это самое лучшее время для визита к вам, синьор Контарини, чтобы избежать лишних глаз.

Контарини фыркнул, не скрывая раздражения, но жестом указал на кресло у окна. От занавеса пахло табаком, а серебряный поднос с недопитым вином и коркой миндального хлеба напоминал о том, что вечер для старика закончился совсем недавно.

Налив себе и гостю гранатового вина, он протянул бокал Алессандро и уселся в кресло напротив него.

— Итак?!

— Итак, синьор Лоренцо, у меня есть несколько имён, но нет достаточно доказательств. Я отправил человека в Верону. Второго — в Бардолино, на озеро Гауда. Надеюсь, оба привезут мне то, что поможет мне воссоздать полную картину убийства Витторио и покушения на Джованни.

— Полагаю, твои люди не только лучшие в своём деле, но и умеют молчать, — бросая взгляд поверх бокала, сказал Контарини. — Всё расследование должно проходить в строгой секретности. Ты понимаешь меня, Алессандро?!

— Разумеется, я прекрасно понимаю деликатность ситуации. Я уверен, мои люди привезут мне то, что нужно. И тогда мы сможем действовать, синьор Лоренцо. Давайте наберемся терпения.

— Но какие у тебя предварительные выводы? Мне следует чего-то опасаться? — Голос мэтра был немного взволнованным.

— Если я прав, — спокойно отвечал Алессандро, — покушение на Джованни может повториться. Убийца доведёт начатое до конца, если мы не остановим его раньше. — Он сделал многозначительную паузу. — Но вам, синьор, бояться нечего. Пока его интересует только семейство Кавалли.

Контарини улыбнулся уголками губ.

— Приятно слышать, что моё спокойствие всё ещё стоит выше чьей-то жизни. — Он встал и резко поставил бокал на стол. — Ладно. Допустим, я доволен. Но ты так и не сказал, дорогой мой судья, что ты хочешь за это расследование? Деньги? Титул? Своё дело?

Судья в упор смотрел на Лоренцо

— Лукрецию.

— Любопытно, — Кантарини удивлённо вскинул брови

— Я не прошу её сейчас. Только право. Если с Джованни что-то случится до того, как мы сумеем обезвредить преступника, я хочу иметь возможность просить её руки. С вашего позволения.

Контарини снова уселся в кресло.

— Ты ожидаешь или предсказываешь?

— Я реалист и вижу, куда всё идёт, — с твёрдостью в голосе сказал Алессандро. — И я не загадываю, я готовлюсь.

— Тогда поймай убийцу, — после долгой паузы ответил Контарини. — И если к тому времени Лукреция будет свободна, мы поговорим. Если она сама не будет против.

После ухода Даль Пьетро Лоренцо буквально сиял — не то от удовольствия, не то от тщательно сдерживаемого восторга до этого.

— Это же лучше, чем я мог ожидать, — пробормотал он, потирая руки, так, словно собирался подписывать указ о присвоении себе половины Венеции. — После смерти Джованни всё унаследует Лукреция, и если она выйдет замуж за Даль Пьетро, которому нет дела ни до финансов, ни до торговли, все дела Кавалли перейдут под мой патронаж.

Он подошёл к окну, отодвинул занавеску и бросил взгляд на канал.

«Джованни, ты был слишком упрям и чертовски неосторожен. А Лукреция — слишком горда, чтобы признать, что её отец всегда прав. — Он улыбался улыбкой игрока, у которого на руках, как он считал, все козыри. — Даль Пьетро… если он справится и обезопасит меня — получит желаемую жену. А я — лакомый кусок в виде торгового дома Кавалли. Всё честно».

В гостевом доме для состоятельных дам при монастыре Сан-Закария звучал женский хохот, не свойственный этим стенам. Хохот был лёгким, искристым, как шипящее вино, разлитое слишком щедро. Вместо смиренной тишины, покаяния и молитвы три женщины обменивались своими приключениями во время карнавала.

Сестра Катарина, облокотившись на подушку, то и дело поправляла сползающее покрывало и восторженно рассказывала:

— А потом он протянул мне руку, будто принц, и сказал: «Синьора, вы напоминаете мне о моей покойной жене». Представляете?

— Ты разве была в чёрном траурном платье? — хохотнула Бьянка, вытягивая ноги под пледом.

— Нет! В маске разгневанной богини! А потом он сказал: «Глядя на вас, я понимаю, почему Господь забрал её от меня, чтобы я мог узреть, как пронзительны бывают женские взгляды и очаровательны улыбки». Я чуть не упала в обморок! Он так умело льстил, просто виртуоз! А потом он пригласил меня на танец!

Бьянка, смеявшаяся во время этого рассказа, оборвала смех и с любопытством приподняла бровь.

— И ты, конечно же, не согласилась?

Сестра Катарина мечтательно закатила глаза.

— Это был потрясающий ригодон, Бьянка! Это был не просто танец, а взрыв жизни и дерзости, музыка лилась, словно горный ручей, а он держал меня крепко, прижимая к себе.

Бьянка с недоверием смотрела на Катарину и потом спросила:

— И чем же закончилась эта волшебная ночь? Признанием в вечной любви и предложением руки и сердца?

— Ну почти, — уклончиво ответила она, отводя взгляд. — Потом появилась его настоящая жена и, скажем так, ночь приняла несколько иной оборот. Но до этого момента все было просто идеально!

Бьянка расхохоталась, запрокинув голову.

— И что же произошло дальше? Он попытался выкрутиться? Или жена вылила тебе на голову кувшин кислого молодого вина?

Сестра Катарина с преувеличенным достоинством вскинула подбородок, но глаза всё ещё сверкали.

— Она посмотрела на меня, потом на него… и сказала: «У тебя всегда был ужасный вкус на карнавале, милый.

Бьянка прыснула со смеху, спрятав лицо в подушку.

— И ты? Что ты?

— Я сделала реверанс и сказала, что, вероятно, Господь по ошибке забрал не ту жену.

Даже Лукреция, сидевшая молча и лишь изредка улыбаясь, рассмеялась.

— А я думала, поменявшись с тобой, — обратилась Бьянка к сестре, — я буду скучать в этой святой обители. Но Господь сотворил чудо, и именно здесь я встретила того, о ком могла мечтать только во сне. Удача встретить его снова после Падуи была равна нулю.

— Но это не чудо, а грех, — как-то слишком спокойно, без эмоций вставила Лукреция. — Он папский легат, кардинал. И то, что в Падуе он назвался другим именем, не делает его грех меньше.

— Ну а что мало служителей Бога, которые имеют не то, что любовниц, а даже семьи. И папа Александр[15] и кардинал Делла Ровере, да и многие другие, — весело проговорила Бьянка. — И с каких это пор, ты стала в отношениях видеть грех?

— С тех самых, когда перестала понимать, где кончается реальная жизнь и начинается карнавал. Что со мной не так?! Если мой муж, никогда не смотревший на меня затаив дыхания, никогда не касавшийся меня с трепетом, встречает на карнавале незнакомку, и это вызывает у него восторг, и его переполняет безграничная нежность. Для меня у него отсутствие страсти, интереса, элементарной теплоты. А для неё — обаяние, неукротимая энергия и неудержимое влечение.

— Может, это не он под маской? — недоверчиво спросила сестра Катарина.

— Если бы я не видела его лица, когда он выходил из дома, возможно, я бы поверила в это. Неужели я так ужасна?! — Лукреция чуть ли не плакала. — Для меня в его взгляде усталость и скука, а для неё — ожидание и волнение.

— Что за ерунду ты говоришь?! — Откровенно не понимая, покачала головой Бьянка. — Какая «она»?! Это же ты!

Но Лукреция, уставившись на распятие пустыми глазами, словно не слышала замечание подруги.

— Они все видят во мне дочь Контарини. Все хотят что-то получить от связи со мной. Лишь один человек был влюблён в меня. Лишь один, — повторила Лукреция тише, почти про себя. — Не потому, что я выгодная партия. А потому что… просто я.

Бьянка и Катарина молчали и не перебивали. Это был не тот момент, когда можно отшутиться или вздохнуть облегчённо.

Лукреция прикрыла глаза, сдерживая слёзы, и представила «Пьеро», только почему-то вместо маски ей представилось лицо Алессандро. И, испугавшись своему видению, она быстро открыла глаза.

— Судьба женщины в обществе предопределена — быть женой, и неважно, мужа земного или небесного, — вздохнув, философски сказала сестра Катарина. Только в монастыре девственница сохраняется непорочной душой и телом, в браке она теряет и то, и другое. Получает проклятие от матери Евы — муки родов, теряет свободу и зависит от хозяина-мужчины.

— Это тебе здесь внушили, — прервала наставление сестры Бьянка. — Помнится, до этого ты мечтала выйти замуж, и тогда тебя не смущали ни муки родов, ни потерянная свобода. А разве здесь ты свободна? Ты даже не можешь выйти за ворота монастыря тогда, когда тебе захочется. Если бы не эта дурацкая система приданого, разве ты без принуждения приняла бы подстриг?!

Монахиня отвела взгляд, её голос стал тише, но упрямее.

— Мечты — это одно, Бьянка. А выбор, когда за тебя уже всё решили, совсем другое. Тогда я мечтала, потому что верила в сказку. А теперь я вижу, из чего ткут этот покров. Из долгов, контрактов и страха разорения.

Бьянка встала, будто не желая больше слушать полусмиренное разочарование.

— А ты что молчишь? — бросила она Лукреции.

— А что тут скажешь?! Возможно, если бы Катарине дали возможность, она бы сбежала первой из этого заточения! А возможно, осталась бы в этих стенах, где покой, благодать и нет интриг.

Сестра Катарина прикусила губу, потом выдохнула.

— Лукреция права. К чему побег?! Разве это изменило бы то, кем я стала? Изменило бы мои мысли, внушенные мне в святой обители?

— И тем не менее, ты попросила меня дать тебе шанс побывать на карнавала, — ехидно сказала Бьянка.

— Лишь для того, чтобы подтвердить свою мысль, что все мужчины обманщики.

— О, и ты надеялась найти неопровержимые доказательства в самом сердце этого хаоса из перьев, масок и похоти? Блестящая идея, сестра! — Бьянка театрально вздохнула, закатив глаза. — Тебе следовало найти в монастырской библиотеке какой-нибудь трактат о мужской природе? Сэкономила бы время и не услышала гадости от чужих жён.

Катарина скрестила руки на груди, ее лицо оставалось непроницаемым.

— Мне нужны не теории, а практика. Я хотела увидеть их в их естественной среде обитания, когда они думают, что могут безнаказанно демонстрировать свои худшие качества. Карнавал — идеальное место для этого. И Джованни Кавалли лучшее тому доказательство. Ведь правда, Лукреция.

Наступила напряжённая пауза. Только за окном звенели колокольчики уличных торговцев, доносившиеся с площади, напоминая, что там, за стенами монастыря, жизнь продолжалась без вопросов о приданом, верности мужей и смирении жён.

Лукреция подошла к окну и тихо, но без колебаний произнесла:

— Я больше не уверена, что хочу быть его женой.

Бьянка медленно подошла к ней и, положив руку на плечо, спросила:

— Ты… что ты сказала?

— Я сказала, — повторила Лукреция с новой, незнакомой для себя твёрдостью, — что, возможно, дело не только в том, кто под маской. Может быть, я больше не хочу носить свою.

Бьянка растерянно приоткрыла рот, будто услышав нечто совсем невозможное.

— Ты не можешь… Ты же сама…

— Да, — перебила Лукреция, — я всегда доверяла выбору отца, даже если я была с ним не согласна. Но я хочу быть собой, хочу сама принимать решения. Даже если за это придётся заплатить.

Бьянка и Катарина молчали, потому что в голосе Лукреции звучало не отчаяние, а освобождение. Их молчание было слишком долгим, словно каждая из них была в раздумье о своей жизни. И вдруг Бьянка заговорила каким-то виноватым голосом, её взгляд не был дерзким, в нем не было и тени улыбки, скорее он был осторожным и нерешительным.

— Я тогда не знала, что всё так обернётся. И честно, я думала, он просто хочет помочь.

Катарина и Лукреция насторожились и смотрели на Бьянку полными ожидания глазами. Но она не произнесла больше ни слова.

— Кто — он? — наконец, спросила Лукреция, хотя уже знала ответ.

Бьянка выдохнула и, не встречаясь с её взглядом, сказала:

— Твой отец. Синьор Лоренцо Контарини.

Тишина. Густая тишина, которая была похожа на кисель, который можно было есть ложкой.

— Он предложил деньги на моё приданое. Даже выбрал мне мужа. Сказал, что я могу получить больше, если соглашусь на его… благосклонность. Мне казалось, я должна быть благодарна.

— И ты… приняла? — Голос Лукреции дрогнул от тона, в котором было что-то между жалостью и яростью.

— Я просто не хотела идти в монастырь вслед за сёстрами, я хотела выбраться из нищеты, в которую скатывалась наша семья.

— И почему ты до сих пор с ним? — Глядя в упор на подругу, спросила Лукреция. — Ты его любишь?

— Это не про любовь, — отрицательно покачала головой Бьянка. — Он шантажирует меня тем, что расскажет о наших отношениях тебе и Кавалли.

Взгляд Лукреции смягчился, стал понимающим и где-то даже оправдывающим подругу. Она обняла её, прижав к себе, и прошептала на ухо:

— Мы обе можем быть свободны от моего отца. Надо лишь быть сильными, настойчивыми и уверенными в себе.

Бьянка вздрогнула от этих слов — не от страха, а от неожиданности услышать их.

Сестра Катарина смотрела на них глазами, полными слёз. В этот миг откровений она не осмелилась рассказать сестре, что это её, Катарину, приметил Лоренцо Контарини, и о ней он разговаривал с их отцом. Но Катарина знала, что уход в монастырь для Бьянки будет подобен смерти и сломает в ней ту самую жизнерадостную хохотушку, какой она была всегда. Именно поэтому она заключила с отцом молчаливый уговор: никто и никогда не узнает правды.

Монахиня, стараясь улыбнуться, грустно проговорила:

— Я всё же права, что от этих мужчин одни проблемы. Мы не можем проучить Контарини, слишком уж он высоко летает, мы не можем проучить Джованни Кавалли, потому что его сущность скрыта за маской. Но мы можем проучить кардинала Джулио Марини за его похоть и обман. Он станет для нас олицетворением всех мужчин, которые используют женщин, а месть ему будем местью всем тем, кто нас когда-то обидел.

Это звучало как призыв, как руководство к действию.

Лукреция кивнула, в её взгляде больше не было боли, только решимость.

— Тогда мы сделаем это! — призывно воскликнула она. — Тонко, аккуратно и красиво.

Бьянка всё ещё не верила в то, что сказала её сестра, но внутри неё что-то щёлкнуло. Ей нравился Просперо…, или кардинал…, но это ничего не меняло. Он, как и все эти мужчины, вёл двойную игру, словно они жили в вечном карнавале с масками и переодеванием.

— Он хотел увидеть соблазн — пусть увидит наказание, — добавила сестра Катарина, уже совершенно без улыбки.

Стук в дверь прервал их разговор, и молодая дежурная по гостевому дому доложила о приходе важного синьора из Дворца Дожей. Женщины переглянулись, и у каждой висел в глазах вопрос.

— И еще…, — потупив взгляд, добавила девушка. — Мы не сообщили вам утром, матушка, сестра Джулия пропала, мы нигде не можем её найти.

— Как пропала? — заикаясь переспросила сестра Катарина.

— Сбежала? –вставила Бьянка.

— Это невозможно! Сбежать из Сан-Заккарии… возможно только, если у тебя есть крылья.

— Скорее всего, она поймана, и этот «важный синьор из Дворца Дожей», пришёл сообщить об этом, — предположила Лукреция.

9. Сад святой Заккарии

Parlatorium[16] монастыря Сан-Заккария располагался на границе между монастырской и внешней частью комплекса и был с отдельным входом с улицы. Здесь царила тишина, наполненная каким-то давящим напряжением и благоговением. Это было место, где пересекались два мира — монашеский и светский. В ожидании настоятельницы Алессандро рассматривал богато украшенное помещение — высокий сводчатый потолок, украшенный фресками на библейские темы, облицованные мрамором стены, мозаикой выложенный пол. Алессандро отметил про себя, что разделительная решётка, символизирующая границу между мирским и духовным, снята. «О! Значит, я считаюсь высокопоставленным гостем!» — усмехнулся он про себя и бросил взгляд на иконы и распятие, расположенное в центре и напоминающее о духовной природе общения.

Дверь открылась и в комнату вошла монахиня. Это была сестра Катарина. Алессандро повернулся, и она сразу узнала кузена братьев Кавалли.

— Простите, синьор Даль Пьетро, но матушка настоятельница нездорова. Она не принимает посетителей. Расскажите всё мне, и я ей передам наш разговор.

— Тогда передайте ей, — спокойно, но с нажимом говорил Алессандро, — что я пришёл не как родственник Джулии Кавалли, которая сбежала из обители, а как человек, которому известны обстоятельства её побега. И если мать-настоятельница не выйдет ко мне сейчас, я буду вынужден обратиться к епископу.

Сестра Катарина немного напряглась, и это напряжение тут же отпечаталось на её лице в виде прилива крови к щекам.

— Это угроза?

— Это предупреждение, — твердо отрезал Алессандро. — Я пришёл с предложением, которое может сохранить честь монастыря. Но если мне откажут, я сохраню честь Джулии другим способом. И тогда уже не я буду стучать в эти двери.

После небольшой паузы сестра Катарина сдержанно кивнула:

— Подождите здесь, синьор Даль Пьетро.

Она ушла, и через несколько минут дверь снова открылась, и в комнату вошла настоятельница. Лицо её было бледным, но взгляд — ясен.

— Вы добились своего, синьор Даль Пьетро. Я полагаю, вы привели беглянку и требовали разговора именно со мной, чтобы просить о смягчении наказания ей за побег.

— Нет. Я пришёл один. И не для того, чтобы возвращать Джулию.

— Тогда вы зря тратите моё время, — сказала она холодно и посмотрела на мужчину таким же ледяным взглядом. — Джулия нарушила обет послушания. За неё внесён взнос. И мы ждём её возвращения.

Алессандро медленно стал подходить к настоятельнице, отчего она непроизвольно отступила назад.

— Она не нарушала обета. Она спасалась. От вас. От того, что вы позволили случиться.

— Осторожнее, синьор, — её резкий голос заполнил всё пространство, окружающее их. — Вы обвиняете святую обитель.

— Я говорю о том, что знаю, — спокойно, но жестко ответил Алессандро. — О ночи, когда вы отдали её легату. «Для успокоения его души и тела», как вы выразились. Это не благочестие. Это — преступление.

Говоря это, ни одна мышца на его лице не дернулась, оно было словно выточено из камня.

— Это дело Церкви, — настоятельница изо всех старалась выглядеть спокойной, но дрожь в руках и постоянное подёргивание креста, висевшего на шее, говорило о том, что она очень напряжена и сильно нервничает. — И вы не вправе вмешиваться, синьор Даль Пьетро. Вы не понимаете, в какие игры вы ввязываетесь.

Алессандро наклонился немного вперёд и тихо, почти шёпотом проговорил:

— А вы не понимаете, с кем говорите. У меня достаточно связей, чтобы этот монастырь оказался под следствием. И достаточно решимости, чтобы довести дело до конца. Но я пришёл не за этим.

Мать Агата держала паузу, во время которой она разглядывала гостя. Перед ней был человек, который уже всё обдумал, и по выражению его лица было понятно, что он не отступит. У него, однозначно, было предложение, которое нельзя будет отвергнуть без последствий. Он не выглядел просто мстителем. Перед ней был человек, который умеет и знает, как действовать. Его слова были сдержанны и одновременно уверенны, и за ними чувствовалась угроза — не крикливая, а холодная, юридическая и даже политическая.

— Что вы хотите? — наконец спросила настоятельница.

Алессандро, чувствуя, что находится в одном шаге от победы, позволил себе лёгкую улыбку, но всё же в голосе еще слышалась сталь.

— Монастырь получит деньги. Полную сумму, как если бы Джулия осталась. Но она не вернётся. И никто не узнает, почему.

Настоятельница глубоко вздохнула и, долго глядя на мужчину, холодно произнесла:

— Вы торгуетесь с Богом, синьор.

— Нет. Я защищаю тех, кого вы забыли защищать.

На мгновение в комнате повисла тишина. Настоятельница, сжав губы, кивнула едва заметно, словно сама себе, а не посетителю.

— Хорошо. Деньги — и тишина. Но пусть она исчезнет. Навсегда.

Он не услышал её ответ, он скорее его понял по движению её губ. И, поклонившись, он развернулся к выходу и, вместо прощания, громко сказал:

— Она уже исчезла. Из вашего мира.

На губах Алессандро появилась улыбка. Не радостная. Не торжествующая. Это была улыбка Джокера на старинной гравюре. Насмешка над порядком, над ложью, над тем, что прячется за рясами и молитвами.

Просперо бродил из угла в угол в кельи гостевого дома, не понимая, почему нет никакого известия — ни от Бьянки, ни от сестры-наместницы. Наконец, терпение его лопнуло, и он написал записку с просьбой принять его. Ответом было приглашение на представление.

Его Преосвященству, кардиналу Джулио Марини.

Смиренно и с благоговением приглашаем Вас, святой отец, стать свидетелем аллегорического представления, которое состоится в саду при обители Святой Заккарии сегодня после вечерней молитвы, при свете свечей и благоухании ладаны и мирры.

Тема действа: «Испытание души перед искушением».

В ролях — сестры, ведомые духом покаяния и стремлением к истине.

Пусть Ваше присутствие станет для нас благословением, а для Вас — напоминанием о том, как тонка грань между добродетелью и соблазном.

С благоговением,

Настоятельница монастыря Святой Заккарии.

Просперо иронично усмехнулся. «Карнавал всесилен, — подумал он, — даже в святой обители они разыгрывают представление. Такое возможно только в Венеции».

Встретившись в Алессандро, Просперо рассказал о приглашении на спектакль.

Даль Пьетро поднял бровь, оторвавшись от карты каналов, разложенной на столе.

— В монастыре? Представление? — усмехнулся он.

— «Испытание души перед искушением», — ответил Просперо. — Полагаю, всё будет чинно, свечи, цитаты из Писания, в конце концов, это же святая обитель.

— А если они поняли, что ты — не настоящий кардинал? Как-то мне мало верится, чтобы такое представление могло состояться в монастыре, — голос Алессандро был недоверчивым и с лёгкой иронией.

— Если они хотят сыграть со мной — я приму игру. Но по своим правилам. И если среди них будет Бьянка…, — он не договорил.

Алессандро усмехнулся.

— Интересно, ты будешь зрителем или участником? — И после паузы Даль Пьетро добавил наигранно-страшным голосом, — или жертвой?

— Жертвой, которая притворяется охотником. Или наоборот, — смеясь ответил Просперо. Друг, что мне бояться?! Это представление не на тёмных улицах Каннареджо или в районе Арсенала[17]. Это всего лишь монастырь.

Просперо вернулся в Сан-Заккарию и после вечерней молитвы пошел в сад, который был преображен — не в карнавал, но в притчу, сотканную из света, тишины и благодетели. По гравию центральной аллеи были рассыпаны сухие лепестки роз и лаванды, а вдоль дорожек стояли глиняные светильники, в которых мерцали свечи, отбрасывая на стены дрожащие тени, похожие на силуэты ангелов и демонов. Между апельсиновыми деревьями были натянуты тонкие ленты с цитатами из Писания — но некоторые из них были… двусмысленны. «Ибо свет приходит в мир, но люди возлюбили тьму…», «Ибо Сатана принимает вид ангела света», «Ибо кто возвышает себя — тот унижен будет, а кто унижает себя — возвысится», — читал Просперо, идя по дорожке к центру сада, где виднелась импровизированная сцена: круг из белого песка, обрамлённый ветвями мирта и лавра. Над ним — арка из виноградной лозы, украшенная масками: одна — улыбающаяся, другая — плачущая, третья — без лица.

На скамьях для «зрителей» — подушки, а в стороне — стол с вином и инжиром, как будто для угощения… или искушения.

Возле сцены его встретила сестра-наместница (или Бьянка в её костюме), он так и не мог понять этого. Она почтительно приклонила колени, поцеловав кардинальский перстень, и пригласила его занять место. Просперо немного смутился, что представление только для него, но промолчал. Вскоре на импровизированной сцене появились три фигуры. Всё началось как назидательное представление.

Добродетель — в белом, с венком мирта, в маске, с чуть приподнятыми глазами, создающими иллюзию постоянной мягкой улыбки. Искушение — в красном, лицо скрыто маской с улыбкой, взгляд пронзительный. Душа — в сером, с распущенными волосами, в маске с удивлённо раскрытым ртом. Их речи были полны аллегорий, но в них явно прослеживалась реальность. В какой-то момент Искушение говорит:

— Сколь сладка власть, замешанная на пламени страсти.

Добродетель вздрогнула, но сохранила смирение в голосе:

— Но истинное раскаяние начинается с выбора. Душа, ты слышишь зов небес?

Душа отступила, бросив взгляд в сторону Просперо, окружённого полумраком, будто сидящим в театральной ложе.

И тогда Искушение наклонилась к ней и прошептала:

— А если за маской ангела — тот же обман? И если голос небес звучит точно так же, как шёпот во тьме?

Просперо едва заметно наклонился вперёд. Что-то его напрягло в этих словах.

Добродетель медленно подошла к Душе, взяла её за руку.

— Если ты выйдешь из праведного круга — ты останешься одна. И никто не простит тебе колебания.

Душа стояла в центре круга. Перед ней — две фигуры: Добродетель и Искушение. Обе — в масках. Обе — с одинаковыми голосами

— Кто вы? — прошептала Душа. — Кто из вас ведёт к свету?

— А кто из нас говорит то, что ты хочешь услышать? — ответили обе в унисон.

— Я — путь, что требует жертв, — протянув руку, сказала Добродетель.

— Я — тоже, — вторило ей Искушение.

— Я — путь, что требует смелости, — выкрикнула Добродетель.

— Я — тоже, — эхом отозвалось Искушение,

Добродетель и Искушение сняли маски. У обоих одинаковые лица. Обе улыбались одинаково. И тогда Душа поняла: она не может различить их, потому что они — отражения её самой.

Три женские фигуры подошли к Просперо, и Душа, оставшаяся в маске, спросила, указывая на женщин, кого он выбирает — Бьянку или сестру Катарину.

Просперо не сразу ответил. Он смотрел на них — двух женщин с одним лицом, но разной осанкой, разным взглядом, разным дыханием. В их глазах не было вызова. Лишь терпеливое ожидание. Тишина стала почти давящей, как перед покаянием. Он шагнул вперёд.

— Если бы я мог отличить Бьянку от сестры Катарины по лицу, я бы солгал вам обоим. — Но одна из вас смотрит на меня с упрёком, а другая — с сожалением. Одна знает, кем я был, а другая — кем мог бы быть. И, быть может… скорее всего, я ищу не ту, с кем грешил. Мой грех не в том, что я был с ней, а в обмане, что привёл меня сюда под видом несуществующего кардинала. Я ищу ту, кто могла бы простить меня за это.

Он не искал черты. Он искал отклик в своей душе, в своём сердце. Он смотрел на сестёр, переводя взгляд с одной на другую. Он не узнал, он скорее почувствовал. На какое-то мгновение одна из сестёр задержала дыхание, будто боялась, что он выберет не её. И в голове моментально пронеслись воспоминания, как Бьянка молчала дольше, чем нужно, прежде чем отвечать ему тогда, в Падуе и здесь, когда играла роль монахини. Как будто каждое слово для неё было выбором. И вот сейчас — та же тишина. Та же осторожность. Не вызов, не игра. Уязвимость.

Он подошёл к одной из сестёр и, взяв за руки, тихо произнёс её имя. Его голос дрожал от напряжения и надежды. Он ощущал, как ее руки слегка подрагивают в его. Этот легкий трепет, этот намек на внутреннюю бурю, говорил ему больше, чем любые слова. Он видел в ее глазах отражение своей собственной боли.

Она не ответила. Только опустила глаза. И этого было достаточно.

Просперо повернулся ко второй сестре:

— Я не прошу вас простить меня, сестра Катарина. Я знаю, что это слишком много. Но, согласитесь, и я был немного одурачен. Какова была сестра-наместница, таков и кардинал, — весело сказал Просперо. — Время карнавала, масок и розыгрышей, синьоры!

С этими словами он притянул к себе Бьянку и, несмотря на её сдержанное удивление, легко коснулся губами её щеки — не как соблазнитель, а как партнёр, заключивший союз.

— Сегодня вы победили меня, сеньора. Но не считайте это окончанием партии. Я требую реванша.

Бьянка не сразу ответила. В глазах её промелькнули тревога и восхищение, но губы чуть дрогнули в улыбке. Она посмотрела на сестру Катарину, ожидая упрёка, но та только склонила голову, хитро улыбаясь. Просперо отпустил Бьянку, но задержал её руку чуть дольше, чем дозволено. Потом шагнул назад, к границе светильников.

— Когда вы снова соберётесь разыгрывать моральную притчу, синьоры — дайте знать. Я принесу маску. И, быть может, свою настоящую исповедь.

Он исчез в арке кипарисов, а сад на какое-то мгновение погрузился в тишину, которую нарушила Лукреция.

— Сдаётся мне, дорогая моя Бьянка, — сказала она, снимая маску, — синьор Просперо Росси действительно влюблён в тебя.

— Откуда ты знаешь его имя? — удивление повисло в глазах молодой женщины, и её голос немного дрогнул.

— Джованни нанял его на работу на должность аналитика с хорошими рекомендациями. Но у меня слишком много вопросов — что он делал в монастыре и зачем представился кардиналом? И если он так ловко подделывает документы, действительны ли его рекомендательные письма?!

На садовой дорожке появилась фигура. Она двигалась очень быстро, почти бегом.

— Сестра-наместница, сестра-наместница, — тишину прорвал встревоженный женский голос.

Сестра-монахиня подбежала к трём женщинам. Она смотрела на них испуганным взглядом, и по всему её виду было понятно, что она не знает, как сказать о новости, которую она принесла.

10. Возвращение домой

Монахиня перевела дыхание и выпалила:

— У ворот — человек из Совета Сорока. С охраной. Он требует поговорить с синьорой Бьянкой.

Сестра-наместница стояла ни жива, ни мертва, не в силах произнести ни слова, и со страхом в глазах смотрела на сестру-близнеца.

— Они сказали, о чём речь? — Видя состояние Катарины, спросила вместо нее сохраняющая хладнокровие Лукреция.

— Нет, синьора.

— Идёмте! — скомандовала урождённая Контарини и небрежно махнула в сторону ворот.

Лукреция шла быстро, ее шаги гулко отдавались в каменных коридорах монастыря. Она чувствовала, как в груди нарастает тревога. Совет Сорока — судебный орган, занимающийся уголовным и гражданским правом. Их интерес к Бьянке не предвещал ничего хорошего. Во дворе монастыря царила суматоха. Монахини испуганно перешептывались. У ворот стояло несколько вооруженных людей в темных одеждах, а в центре фигура в дорогом плаще. Лицо незнакомца скрывала маска, но даже сквозь нее чувствовалась надменность и власть. Лукреция резко остановилась, и сестра-наместница, идущая за ней, уткнулась ей в спину.

— Я могу поговорить с ними от твоего лица, — тихо сказала Лукреция Катарине, которая отрицательно, покачав головой, сказала, что это её испытание, которое ей надо пройти. И повелительным голосом приказала всем разойтись и открыть ворота.

— Я сестра Катарина, исполняющая обязанности настоятельницы монастыря Сан-Заккария. Что вам нужно от синьоры Бьянки Кавалли? — Ее голос звучал твердо, несмотря на внутреннее волнение.

Человек в маске медлил с ответом, словно желая показать значимость момента.

— Мы получили информацию о том, что именно в вашем монастыре скрывается особа, представляющая интерес для Совета. Мы должны убедиться в ее непричастности к определенным делам, — он сделал паузу, а затем добавил ледяным тоном. — Не советую вам препятствовать нам, сестра Катарина.

На мгновение повисло молчание. Даже ветер у ворот, казалось, замер, чувствуя напряжение. Сестра Катарина не отводила взгляда от важного господина.

— В нашем монастыре нет никого, кто бы угрожал безопасности Венеции или законам Республики.

— Ваше мнение сейчас не имеет веса, — отрезал человек в маске. — У нас приказ, и вы знаете, что за отказ сотрудничать с Советом Сорока предусмотрены меры.

— Хорошо! Но мне надо знать, с какой целью вы ищете синьору Бьянку Кавалли? Обвинение? Допрос? Или…

— Синьора Кавалли подозревается в укрытии предмета, имеющего отношение к делу о гибели её супруга Витторио Кавалли. Надеюсь, этого достаточно?!

Бьянка схватила Лукрецию за руку и, сильно её сжав, процедила сквозь зубы:

— Как они узнали про кольцо?!

Лукреция не ответила, она пристально изучала стоявшего перед сестрой-наместницей человека из Совета. Что-то в нём было знакомое — интонация, голос, самоуверенность?! В его осанке, в манере говорить — проглядывало что-то до боли знакомое.

Бьянка вышла вперёд, гордо вскинув голову.

— Я готова идти с вами, синьор.

— Сестра, остановись, — удержала её за руку наместница. — В этих стенах ты в безопасности.

— Я ни в чём не виновата, — буркнула, повернувшись к ней Бьянка, — и я не собираюсь замуровывать себя здесь.

И она уверенно сделала несколько шагов к человеку в маске.

— Вот и славно! — Довольно произнёс он. — Прошу прощения за вторжение, сестра Катарина, можете продолжать ваши молитвы. — И, взяв женщину под локоть, они пошли прочь от монастыря. На какой-то момент взгляд Лукреции задержался на руке мужчины. Он был без перчаток, и её глаза остановились на кольце. Кольце судьи.

— Алессандро, — еле слышно произнесла она. — Будь ты неладен!

Скрывшись за поворотом, Алессандро снял маску.

— Ты? — выдохнула Бьянка, делая шаг назад.

— Мне нужно поговорить с тобой. Немедленно. Без спектаклей и без них…, — он кивнул в сторону монастыря.

Бьянка кинула взгляд на стражу, которая теперь выглядела скорее как сопровождение, чем угроза.

Как только ворота за Бьянкой и людьми, уведшими её, закрылись, первым порывом Лукреции было вернуться домой. Но тогда будет сломана вся её игра по разоблачению мужа. Вернувшись в келью, она сидела, уставившись на распятие, и размышляла, как ей поступить. Решив, что сейчас она не сможет помочь подруге ничем, она стала надевать карнавальный костюм. Скоро полночь, а значит, она должна быть у моста Риальто. И сегодня всё закончится. Сегодня она позволит Джованни получить то, что он желает, но маски будут сняты. Она даже на секунду представила его лицо — растерянное, ошеломлённое, а, возможно, даже испуганное.

Алессандро привёз Бьянку в дом Кавалли. Они много говорили об убийстве Витторио, но всё это было нужно Даль Пьетро только для того, чтобы задать главный вопрос — зачем они с Лукрецией тайно вернулись в Венецию. Он даже не мог предположить, что в деле убийства его кузена есть еще что-то, что он мог не знать. Он придумал историю для настоятельницы монастыря со скрываемым Бьянкой доказательством лишь для очевидной необходимости взять её под стражу. И вдруг она показывает ему кольцо, которое они с Лукрецией нашли на месте убийства Витторио, но решили никому его не показывать.

Алессандро вертел перстень в руке, он однозначно видел его раньше, но никак не мог вспомнить, где, когда и на чьей руке. Кольцо было дорогим и могло принадлежать лишь состоятельному человеку. Он судорожно перебирал в памяти лица венецианской знати, пытаясь сопоставить образ кольца с конкретным человеком. В голове мелькали обрывки светских приемов, балов, званых обедов, где он, судья Совета Сорока, находился в окружении влиятельных особ. Всё было тщетно. Он поднял взгляд на Бьянку. В ее глазах он увидел страх и растерянность. Она не знала, какое значение имеет это кольцо в раскрытии убийства, но чувствовала, что оно может изменить все. Алессандро крепко сжал кольцо в руке.

— Я абсолютно уверен, что это кольцо — ключ к разгадке убийства Витторио.

Он задал еще несколько вопросов о том, где они нашли кольцо, и, наконец, спросил о причине их приезда из Вероны. Бьянке ничего не оставалось, как под напором сверлящего, проницательного взгляда судьи всё рассказать.

Алессандро медленно шёл по коридору палаццо Кавалли, автоматически бросая взгляды на портреты, висевшие на стенах по обеим сторонам. Каждый из них — безмолвный свидетель истории семьи, взлетов и падений, радостей и трагедий. Род Кавалли был аристократическим, но обедневшим, и в глазах старой венецианской олигархической знати их баронство было, скорее, декоративным и экзотическим статусом. Алессандро остановился перед портретом барон Ансельма де Кавалье́ра, прибывшего в Венецию не как изгнанник, а, скорее, как выпровоженный из Парижа любовник. Даль Пьетро с улыбкой вспомнил рассказы дяди Карло о его предке, интрижка которого с супругой влиятельного министра во Франции стала деликатной проблемой для слишком многих лиц при дворе. Париж стал опасен, слух — смертелен, и в один вечер барону Ансельму вежливо, но твёрдо намекнули: «Ваши шпоры отныне звенят за границей». Той же ночью он покинул Париж и направился в Венецию. Во имя нового начала и ради того, чтобы его сын родился свободным от позора, он стал Ансельмо Кавалли. Так родился род, который теперь называли «Дом Кавалли». Но баронский титул в Венеции не даёт входной билет в Золотую книгу[18]. И хотя синьор Ансельмо женился на девушке из Case Vecchie[19], но при этом всё вокруг считали его чужаком с шёлковым фасадом. Полученное приданное он промотал, оставив потомкам кучу долгов. И лишь его внуку Карло удалось вылезти из скудости их существования и открыть своё дело.

Алессандро остановился у портрета Карло Кавалли — основателя торгового дома, отца Витторио, Джованни и Джулии. Красивый, с уверенным взглядом мужчина средних лет, но в памяти Алессандро дядя Карло был не таким. Сутуловатый, вечно угрюмый, необщительный и хмурый, с цепким взглядом серых глаз исподлобья. Рядом с его портретом был портрет пожилой женщины — синьоры Франчески, матери Карло Кавалли. Алессандро никогда не видел эту синьору, но что-то было в ней, какие-то черты, которые напоминали ему кого-то. Даль Пьетро пристально смотрел на портрет, пытаясь поймать ускользающую связь. И вдруг, глядя на портрет, Алессандро почувствовал, как в горле образовался ком, его глаза сначала распахнулись от осенившего его откровения, а потом стали сужаться, и, наконец, губы разъехались в хитрой, удовлетворённой улыбке.

«Поразительно! — прошептал он. — Какое сходство. Та же линия подбородка, высокие скулы и даже едва уловимая печаль в глазах».

Взгляд его скользнул ниже по портрету на немного толстоватые, огрубевшие пальцы, на одном из которых красовался перстень, тот самый, что ему только что показала Бьянка. Чертыхнувшись, Алессандро быстрыми шагами пошёл к выходу. Ему нужно было срочно поговорить с кузеном Джованни.

Лукреция шла по узким улочкам Венеции, кругом была музыка, смех, разговоры — всё сливалось в единый гул, скрывающий её собственное волнение. Добравшись до моста Риальто, она огляделась, выискивая знакомую фигуру. И вот, вдали она увидела Джованни в той же маски, в том же плаще винного цвета, что были на нём все эти дни. Лукреция глубоко вздохнула, приготовившись к финальному акту. Она медленно двинулась в его сторону, словно хищница, подбирающаяся к своей жертве. Сегодня ночью маски будут сорваны, и правда выйдет наружу, какой бы горькой она ни была. Всё должно пройти идеально, ни одной зацепки, ни одной ошибки. Сегодня — день разоблачения Джованни, и день её триумфа. Джованни тоже заметил её и пошёл ей навстречу, сначала медленно, не торопливо, потом всё быстрее и быстрее. Из-за развевающегося плаща казалось, что его подхватил ветер и несёт к ней, словно на лодке с распущенными парусами. Когда он наконец добежал до нее, то схватил ее руки и крепко сжал их.

— Сеньора, я думал, вы не придёте. И я не столько увидел вас, сколько почувствовал ваш запах — запах жасмина и свободы.

— Свободы?! — удивлённо переспросила Лукреция.

— Да, — прошептал он, отпуская её руки и обнимая за талию и притягивая к себе. — Не той, что даруют правители и законы. А той, что есть только раз в году. Только ночью. Только в маске.

— Маска — это преграда, это иллюзия, — усмехнувшись, сказала Лукреция.

— Маска — это разрешение. Разрешение быть смелыми. Быть настоящими. Быть вместе — хотя бы на пару ночей.

Они стояли так, обнявшись, еще несколько минут. Джованни явно наслаждался моментом, втягивая носом запах её волос и касаясь пальцами её спины. В конце концов, он взял ее за руку и повел за собой в сторону танцующих на площади людей.

Вокруг них кружил вихрь масок, звон бубенцов, смех, крики торговцев, запах жареных пончиков с изюмом, сладкого миндаля и засахаренных фруктов.

— Если бы ты знал, как долго я ждала этой ночи… — прошептала Лукреция, и в её тоне было искушение и удовольствие от предстоящего.

— Я знаю. Потому что сам ждал её так же, — ответил Джованни.

Он слегка сжал ее руки, словно показывая, как она важна для него.

«Предатель!» — крутилось у неё в мозгу.

Джованни заправил выбившуюся во время танца непослушную прядь ее волос за ухо, наслаждаясь ее близостью и ее ароматом, который пьянил его сильнее любого вина. Они не целовались. Не обнимались. Но каждым своим движением он хотел показать своё желание и их близость, которую невозможно было скрыть даже под маской.

Мимо них прошла пара, держа в руках бумажные конусы, из которых торчали золотистые шарики — ещё тёплые, с хрустящей корочкой. Свет фонарей превращал сахарную пудру на фритоле[20] в снег.

— Ты знала, что фритоле когда-то готовили только для дожей? — спросил Джованни, почувствовав желание съесть пончики.

— А теперь — для нас. Значит, мы почти дожи, — усмехнулась Лукреция. — Идём, купим пару пакетиков.

— Тогда нам придётся снять маски сейчас. Ты готова?

В этом «ты готова?» было что-то знакомое, родное. Лукреция вспомнила «Пьеро» и тот момент, когда он задал ей тот же вопрос. Приятное тепло зародилось где-то внизу живота и, поднимаясь выше к сердцу, разлилось горячим потоком по всему телу.

— Мы съедим пончики позже. После…

И она пошла сквозь гудящую толпу, знаком приглашая следовать за ней. Кто-то в толпе фальшиво пел, кто-то целовался, а кто-то в тени откровенно, без стеснения, придавался любви. Не доходя до площади Кампо и остановившись в одном из узких переулков, ведущих к церкви Сан-Заккария, Лукреция остановилась и прижалась спиной к холодной каменной кладке дома. Джованни подошел к ней так близко, что она могла слышать его взволнованное грудное дыхание. Он провёл пальцами по её маске, но не снял её. Его рука начала спускаться по шее, плечам и, дойдя до груди, он снял с лифа чёрное тончайшее кружево, оголяя глубокий вырез. Пальцы еле коснулись двух полушарий, отчего легкая дрожь пробежала по телу Лукреции.

Она закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этих мимолетных ощущениях. В переулке было темно и тихо, лишь вдалеке доносились обрывки веселых криков с площади. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, несмотря на скрывающую их маску. Его прикосновения были одновременно нежными и настойчивыми, словно он боялся ее спугнуть, но в то же время не мог удержаться от желания прикоснуться. Джованни склонился к ее уху и прошептал что-то неразборчивое, от чего по ее коже побежали мурашки. Она не понимала слов, но понимала его желание, его страсть, которая сквозила в каждом его прикосновении. Лукреция приоткрыла глаза и посмотрела на него. В полумраке она видела лишь очертания маски, но чувствовала его взгляд, горячий и жадный. Его руки переместились на ее талию, притягивая ее ближе. Она почувствовала твердость его тела сквозь ткань платья. Лукреция позволила себе расслабиться и отдаться во власть момента. Она знала, что это безумие, что так нельзя, но в этот момент ей было все равно.

«Рано, — уговаривала она себя. — Еще рано.»

Руки Джованни скользнули вниз, подхватили пышные юбки и начали поднимать их, одновременно гладя женские ноги. Лукреция, затаив дыхание, чувствовала, как волна страсти накрывает её. Она коснулась пальцами маски Джованни и уже готова была её снять, как вдруг часы на площади Кампо пробили четыре раза, и недалеко, со стороны монастыря, послышалось пение псалмов.

Джованни отшатнулся от неё.

— Заутренняя. Нас могут заметить здесь. Завтра. В Полночь. В доме моего друга.

И развернувшись так быстро, что Лукреция не могла сообразить, что произошло, он пошел в темноте переулка в сторону Сан-Марко. Лукреция не могла дать объяснения происходящему, она стояла у стены и чувствовала себя голой. Наконец, она, поправив маску и пытаясь собраться с мыслями, пошла к монастырю. С другой стороны площади к воротам Сан-Закарии шёл мужчина. Лукреция, скорее, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, стала разглядывать фигуру. Из-под широких полей шляпы лица не было видно. И вдруг мужчина понимает голову, и Лукреция узнаёт в нём… своего мужа Джованни Кавалли. Она быстро оборачивается, и перед её глазами всё еще удаляющийся… тот, кто был с ней. Она прикрыла глаза, и ей казалось, что она сходит с ума. Только пульс в висках и дрожь в пальцах.

Лукреция глубоко вдохнула.

— Невозможно… — прошептала она, не для кого-то, только чтобы услышать собственный голос. — Не может быть.

И в этот момент к Джованни быстро, словно две сверкающие молнии, подбежали двое. Взмах клинков, и он, обмякший, медленно начинает опускаться на землю, но нападавшие, подхватив его под руки, потянули тело в сторону канала. Лукреция, не чувствуя страха, со всех ног побежала за ними. Пробегая к тому месту, где стоял её муж, она увидела пятна крови на мостовой. Лукреция не думала, что делает, её тело двигалось само. Платье путалось в ногах, перчатки выскользнули где-то по пути, но она не остановилась поднять их. Пятна крови — тёмные, густые — вели от площади к небольшой набережной, где камни были скользкими от влаги. На повороте она увидела, как двое волокут Джованни по дощатому настилу к каналу. Один из них — коренастый, другой — с серебряной пластинкой на ботинке, странно изогнутой.

— Остановитесь! — Хотела закричать она, но голос издал лишь какое-то несвязное шипение.

Забросив тело Джованни в гондолу, поджидающую их, двое прыгнули в неё, и лодка, качаясь на волнах, ушла по каналам в сторону моря. Лукреция добежала до причала, когда гондола уже скрывалась за поворотом. Остались только рябь на воде и капли крови на чёрном дереве настила. Она вглядывалась в темноту. До неё доносились звуки карнавала: смех, флейты, далекие крики. Город продолжал жить, как будто убийства не было. Лукреция поплелась в сторону дома.

11. Снова вдова

Каждый шаг по мостовой отдавался в её груди — не эхом, а упрёком. Внутри неё закипала смесь злости и растерянности. На себя, на Джованни, на того, кто сыграл с ней такую жестокую шутку, на ночь, которая обещала триумф, а принесла кровь. Ветер с лагуны принёс запах соли и дыма, но Лукреция не чувствовала их. Она не знала, куда идти — в дом матери или в дом мужа. При этой слове сердце её сжалось. Она опять вдова? Или это было просто похищение? В голове роились разные мысли, а ноги сами несли её вперёд, и каблучки издавали ритм — тук, тук, тук — словно это мысли в голове сталкивались друг с другом. Она свернула на узкую улочку, освещённую лишь тусклым уличным фонаря. Впереди показалась знакомая дверь — Палаццо ди Риньяно, дом детства. Инстинкт гнал её туда, где всегда ждали тепло и утешение. Но, остановившись перед дверью, Лукреция почувствовала, как силы покидают её. Она оперлась о стену, пытаясь унять дрожь в коленях.

«Нет, я должна пойти в дом Кавалли, — промелькнуло в голове. — Возможно, там есть какие-то новости о Джованни». Собрав последние силы, Лукреция выпрямилась и решительно направилась в сторону моста, ведущего к дому мужа. Тук, тук, тук — снова отдавались каблучки в ночной тишине. Теперь это был ритм решимости. Ритм женщины, готовой столкнуться с правдой, какой бы она ни была. Ей нужно было знать, что случилось. Ей нужно было найти Джованни. Живого или мёртвого. Ворота оказались не заперты. Пройдя через двор, она толкнула входную дверь и застыла на пороге. Свет в холле был тусклым, и вдруг — шаги. Лёгкие, почти неслышные. И голос:

— Почему ты не вернулась в монастырь? — Бьянка стояла у подножия лестницы и смотрела на подругу недоуменным взглядом. — Ты разоблачила этого обманщика? Что произошло? У тебя такой вид, словно ты видела призрак.

— Я видела слишком много. И я ничего не понимаю, — голос Лукреции был растерянный, она смотрела в никуда застывшим взглядом. — Его убили… или ранили и похитили…, я не знаю. А на мостовой осталась кровь и кровавые следы до пристани. Я не знаю, Бьянка…

Бьянка медленно подошла ближе.

— Кого убили или похитили? Какие следы? — она взяла Лукрецию за руки, пальцы были ледяными. — Рассказывай все по порядку. Дыши глубже. Кто убит?

Лукреция глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь.

— Джованни.

— Как это случилось? Ведь вы были вместе, его убили на твоих глазах?

Лукреция лишь качала головой. Не в состоянии что-либо рассказать.

— Тебе надо отдохнуть, — обнимая подругу и поглаживая её по голове, успокаивающим голосом говорила Бьянка. — Если хочешь, я отправлю кого-то за стражем Джироламо Спада. — Лукреция снова отрицательно качнула головой. — Тогда за кузеном Алессандро. Надо же что-то делать.

— Ничего пока делать не будем, — отстраняясь от Бьянки, вздохнув, но с уверенностью в голосе сказала Лукреция. — Подождём до утра. Если это было похищение, то мы должны получить письмо с условиями выкупа.

— А если это было убийство?! — волнительно переспросила Бьянка. — Ты думаешь, они специально забрали тело, чтобы потом его подбросить?

— Если Джованни убили, мы всё равно его не оживи. Ни мы с тобой, ни Спада, ни Алессандро, никто.

Бьянка замолчала, обдумывая слова Лукреции. В них был здравый смысл, хотя и пропитанный отчаянием. Она понимала, что подруга находится в состоянии шока, но ее хладнокровие поражало.

— Хорошо, — тихо сказала Бьянка. — Но пока ты должна подкрепиться, иначе ты совсем обессилишь. Я прикажу принести что-нибудь легкое перекусить и крепкое выпить. Граппа подойдёт?!

Бьянка вышла из комнаты, оставив Лукрецию наедине со своими мыслями. Она чувствовала усталость, не физическую, хотя тишина вокруг давила на нее, словно груз, искривляя спину и опуская голову. Скорее, это была усталость изнутри. Та, что накапливается не в теле, а в душе. Она поймала себя на мысли, что её больше волнует то, кто скрывался под маской и был в костюме Джованни, чем само убийство или покушение. Она не задавала себе вопрос, как ей жить дальше, если Джованни мёртв. Был лишь вопрос — кто стоит за этим.

— Маркантонио, — задумчиво произнесла она вслух, думая, что всё еще мысленно размышляет.

Бьянка вернулась с подносом, на котором стояла тарелка с сыром и пузатая бутылка с граппой. Услышав имя первого мужа Лукреции, брови её едва заметно приподнялись, на лбу пролегла тонкая складка, а в глазах застыла смесь растерянности и напряжённой попытки осмыслить услышанное.

— Что это ты вдруг вспомнила покойника? — произнесла она, глядя на подругу так, будто видела её впервые.

— Помнишь послание, что я получила от отца в Падуе? — голос Лукреции дрожал, но в нём звучала решимость. — Он предупреждал: ходят слухи, будто Маркантонио жив.

— Ерунда, — отрезала Бьянка. — Ты же видела тело в гробу.

— Ромео тоже думал, что Джульетта умерла, — тихо ответила Лукреция. — Вот именно, что я не видела, как его убили. Ни крови, ни последнего вздоха. Только гроб. Только тело в усыпальнице Висконти.

Бьянка отвернулась к окну, словно надеялась найти в венецианском предрассветном пейзаже ответ, которого не могла дать подруга. За стеклом лениво скользили первые гондолы, а дрожащее отражение фонарей на воде было уже еле заметным.

— Ты пугаешь меня, Лукреция, — зло фыркнула Бьянка, не оборачиваясь. — Прошло два года. Мы похоронили его. Мы оплакивали его.

— Мы не захоронили, а оставили гроб на постаменте, — поправила Лукреция. — И где гарантия, что через несколько часов после похоронной церемонии Маркантонио не очнулся, как та Джульетта? Что его не вытащили и не увезли под чужим именем, подальше от Венеции и Милана?

Бьянка вздрогнула. По спине пробежал холодок, будто кто-то провёл пальцем по позвоночнику. Она резко взяла бокал с граппой — тонкое муранское стекло дрожало в её руке — и залпом выпила. Крепкий напиток сначала обжёг горло, но вскоре разлился по телу тёплой волной, как будто пытался вытеснить страх.

— Допустим, ты права, — проговорила она, тщательно подбирая слова. — Допустим, он жив. Что это меняет? Ты в безопасности. Он не пойдёт против Контарини. Зачем ему будить спящую собаку?

— А если он хочет вернуть то, что я унаследовала после его смерти?! — Голос Лукреции стал резче, в нём зазвучала тревога.

Бьянка медленно повернулась к ней, в глазах висела смесь сомнения и ужаса.

— Ты хочешь сказать, что это он стоит за смертями в доме Кавалли?

— Я не знаю, — прошептала Лукреция. — Но я уже начинаю думать, что «Пьеро» — это он. И тот, кто был одет в карнавал Джованни, тоже он.

В комнате повисла гнетущая тишина. Где-то внизу, в канале, плеснула вода, и подруги одновременно посмотрели в окно.

— Если бы Маркантонио был «Пьеро», ты бы его сразу узнала, — сказала Бьянка, отходя от окна. Она снова наполнила бокал граппой, и стекло тихо звякнуло о бутылку.

— Я тебя умоляю! — выкрикнула Лукреция, резко вскинув руки. Её лицо исказила гримаса отвращения и злости. — Я его видела два с половиной раза! Первый — в церкви, издалека, когда отец ткнул на него пальцем, как на товар на рынке. Второй — на свадьбе, где он был настолько пьян, что о консумации этого брака не хочется даже вспоминать. Это было… — она замолчала, сжав губы, — настолько противно, что я потом еще несколько дней не могла смотреть на себя в зеркало.

Бьянка молча сделала глоток. Лукреция продолжила, уже тише, но с горечью.

— А третий раз, на второй день после свадьбы, перед его исчезновением. Он был другим. Трезвым. Холодным. Словно знал, что уходит навсегда. Он смотрел на меня так, будто прощался… Или прощал. Я не знаю. Но это был не тот человек, которого я видела до этого. И если он действительно жив, если он теперь скрывается под маской — я не уверена, что узнаю его. Потому что я никогда его и не знала. Ладно. Идём спать. Пока никому ничего не говори. Подождём, — устало сказала Лукреция, глядя в пустоту, будто пыталась заглянуть в завтрашний день.

Они поднялись по лестнице и разошлись по своим комнатам. Уже взявшись за дверную ручку, Лукреция вдруг остановилась, словно что-то вспомнив.

— Бьянка, — окликнула она. — Что хотел Алессандро от тебя? Откуда он знает про кольцо?

Бьянка обернулась. В её лице что-то мелькнуло — тень раздражения или, может быть, усталости. Она пожала плечами, будто вопрос был несущественным.

— При обыске нашли какие-то дневники Витторио, — ответила она сухо. — Там было упоминание о кольце. И… кузен просто хотел посмотреть на него.

— Просто? — переспросила Лукреция, но Бьянка уже скрылась за дверью.

Лукреция осталась стоять в полумраке коридора, прислушиваясь к тишине. Где-то вдалеке раздался звон колокола, приглашающий к утренней мессе. Постояв немного, она медленно вошла в свою комнату и, не снимая платья, легла на кровать. Сон не шёл. Простыни казались слишком холодными, подушка — слишком мягкой, а тишина — слишком громкой. Лукреция лежала, уставившись в потолок, где плясали тени от колеблющегося пламени свечи. Мысли, как назойливые мухи, не давали покоя.

Она думала о Маркантонио. Не о том, каким он был, а о том, каким он мог бы стать сегодня. Что, если он действительно жив?

Она вспоминала свадьбу — запах вина, тяжёлый взгляд отца и как Маркантонио, шатаясь, едва держался на ногах. В ту ночь она почувствовала себя невестой не человека, а призрака. И теперь этот призрак, возможно, вернулся.

Потом, всплыло кольцо, найденное на месте убийства Витторио. Почему Алессандро так интересовался им? Что было в дневниках Вито? Почему Бьянка отвечала так сухо, будто скрывала что-то? У Лукреции было слишком много вопросов.

Она перевернулась на бок и сжала подушку. В груди нарастало ощущение, что всё только начинается. И что новый день может принести не облегчение, а новые вопросы.

Сон пришёл внезапно, как будто кто-то погасил свечу внутри неё.

В этом сне Лукреция стояла в пустой церкви. Высокие своды терялись в темноте, и только один витраж был освещён — тот, где изображён архангел[21] с мечом. Но меч был опущен, а лицо архангела скрыто маской. Она шла по проходу между скамьями, и каждый её шаг отдавался эхом, словно кто-то шёл следом. На алтаре лежало кольцо — то самое, что она нашла на мостовой. Но когда она протянула руку, чтобы взять его, кольцо исчезло, а вместо него появилась карта — чёрный джокер. Из тени вышел человек в маске. Он не говорил, но его взгляд казался ей знакомым. Он протянул ей руку, и на его пальце она увидела кольцо с места преступления. Лукреция хотела закричать, но не смогла — рот был запечатан воском.

Она проснулась с криком. Сердце колотилось, простыни и платье были мокрыми от пота. За окном светило полуденное солнце, и кто-то стучал в ворота дома Кавалли. Лукреция не сразу сообразила — это еще сон или кто-то действительно настойчиво требует открыть двери. Но стук был слишком чётким, слишком ритмичным, чтобы быть эхом сна. В голове вихрем пронеслись события прошлой ночи. Она встала и направилась к двери, но та тихонечко приоткрылась, и в проёме показалась мордашка юной служанки.

— Вы уже проснулись, синьора?! — склонив голову, пробормотала девушка. — Синьор Даль Пьетро пришёл и желает с вами поговорить.

— Скажи, я сейчас спущусь. И позови Иссу, пусть принесёт таз с холодной водой, мне надо привести себя в порядок.

Девушка кивнула и быстро скрылась в глубине коридора. Лукреция подошла к окну, позволяя солнцу коснуться её щёк. Оно обнажало всё — синеву под глазами, след подушки на щеке, напряжение в линии плеч. Она провела рукой по виску, словно могла этим движением пригладить не только волосы, но и успокоить мысли. В дверь негромко постучали, и вошла Исса — с кувшином, полотенцем и небольшим тазом. И началась долгая процедура «приведения себя в порядок». Впрочем, на этот раз всё происходило быстрее обычного — насколько это позволяли корсеты, шнуровки и многослойная ткань юбки. Через полчаса Лукреция стояла перед Алессандро.

Он восторженно смотрел на её лицо без пудры, на простую причёску, которую даже причёской трудно было назвать — это были лишь небрежно собранные с помощью нескольких шпилек волосы, не было ни лент, ни украшений. И именно в этой простоте была прелесть. Алессандро шагнул навстречу, но не приблизился. Он не поздоровался, не улыбнулся — лишь коротко кивнул, как человек, пришедший не ради вежливости, а явно по делу. Его лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах стояла тревога, тщательно скрытая под маской самообладания.

— Сегодня на рассвете я получил письмо из монастыря Сан-Заккария, — начал он, голос его был ровным, но в нём чувствовалась внутренняя сдержанность. — В нём рассказывалось о событии, произошедшем перед заутреней, на площади у ворот.

Приветливое выражение Лукреции сменилось на растерянное и где-то даже испуганное. Брови приподнялись, на лбу появилась тревожная складка. Она слушала, стараясь вникнуть в происходящее, но взгляд метался от предмета к предмету, как будто искал подтверждение, что всё это не сон.

— Где вы были этой ночью, синьора? — Голос Алессандро был холодный и резкий, как стальной клинок, наполовину вытащенный из ножен.

— Разумеется, на карнавале. Зачем еще я вернулась сюда из Вероны?! — В тон ему также ледяным голосом ответила она.

— Кто-то напал на вашего мужа, синьора, на площади напротив монастыря, — устало вздохнув, продолжил Алессандро. — Находившаяся в этот момент у ворот сестра-наместница Катарина видела, как двое в масках и тёмных плащах нанесли Джованни ножевые ранения. Затем они забрали его тело и скрылись в сторону канала.

Губы Лукреции слегка приоткрылись, но она молчала. Словно она не могла найти слова, чтобы что-то высказать. В уголках рта дрожала неуверенность, а подбородок чуть вздрагивал, выдавая внутреннюю борьбу между страхом и попыткой сохранить самообладание. Её щёки побледнели, дыхание стало прерывистым, как у человека, которого подобная новость ввела в ступор. Она подошла к креслу, присела и, откинувшись на спинку, прикрыла глаза.

— Позвать кого-нибудь с нюхательной солью, синьора? — негромко спросил Алессандро. Лукреция даже не слышала, как он подошёл к ней, лишь почувствовала легкое прикосновение к своей руке.

— Нет, я в порядке, — открывая глаза и глядя на него потухшим взглядом, тихо сказала Лукреция. — Продолжайте, кузен Алессандро.

Даль Пьетро немного смутился, она впервые назвала его «кузен». Он даже не понял, что именно его смутило: то ли напоминание о родстве, которое отдаляло его как мужчину, то ли интонация, превращающая это родство в нечто почти интимное.

— Получив письмо, — продолжил Алессандро, — я сразу прибыл на место происшествия. На брусчатке действительно были следы крови, тянущиеся к набережной. Видимо, там убийц ждала гондола. Я вернулся в монастырь, надеясь застать вас там. Бьянка, давая показания и рассказывая о находке на месте убийства Витторио, сообщила мне и про вашу авантюру с разоблачением неверного мужа. Но сестра-наместница сказала, что вы не возвращались в гостевой дом. У меня оставалось два места — ваш дом и дом вашего мужа.

Алессандро сделал шаг вперёд, и в его движении чувствовалась внутренняя борьба — между долгом и чем-то более личным. Он посмотрел на Лукрецию пристально, почти умоляюще, но голос его оставался сдержанным:

— Я понимаю, то, что я сейчас скажу, будет звучать неестественно и может показаться странным. Возможно, жестоким. Но я прошу вас — хотя бы пока — никому ничего не говорите.

Лукреция медленно подняла на него взгляд. В её глазах всё ещё стояла растерянность, но теперь в них стало появляться подозрение.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему я должна молчать, если моего мужа… если его…

— Потому что мы не знаем, кто за этим стоит, — перебил он, но мягко. — Потому что если вы сейчас начнёте говорить, слухи разнесутся быстрее, чем мы успеем понять, кому это выгодно.

Он подошёл ближе, почти вплотную, и заговорил тише:

— Я прошу вас не как судья Совета Сорока. Я прошу вас, как человек, чьи кузены были заколоты на улицах ночной Венеции. Поверьте, мне не всё ровно. Дайте мне время. Я выясню, кто это сделал. А потом вы решите, что делать.

Лукреция долго молчала. Она смотрела на Алессандро, словно пыталась разглядеть, что действительно скрывается за его сдержанным лицом. Внутри всё протестовало — против молчания, страха, всей этой странной игры, в которую он её втягивает. Но она понимала: Алессандро прав, и сейчас не время для открытых шагов. А главное, без Джованни перед ней открывалась блестящая возможность заниматься тем, что по-настоящему её увлекало — коммерция и финансы, а не вышивать крестиком и играть на клавесине. Но кто ей позволит возглавить торговый дом?! Кто даст ей власть в делах, где женщины красиво молчат, а не подписывают контракты? Первым, кто будет против, это её отец, синьор Лоренцо Контарини.

— Хорошо, — наконец сказала она, тихо, почти неуверенно. — Я промолчу о случившемся. Но… как я отвечу на вопрос — где Джованни? Ведь этим заинтересуются многие, начиная от клерков в торговом доме, до моего отца. И потом, кто будет управлять делами в его «отсутствие»? Обычно, как сложилось при Карло и Виттории, во время отсутствия главы дома, делами занимался Энцо, главный управляющий. Но перед этим он получал чёткое руководство, что делать.

Алессандро кивнул, будто ожидал этих вопросов.

— Скажите, что он уехал по делам в Германию. Якобы связанным с новым контрактом, заключённым в Вероне. Это правдоподобно. Он давно говорил, что хочет расширить торговлю за Альпами. А пока его нет, — он сделал паузу, — вы сами займётесь делами.

Лукреция удивлённо подняла брови и чуть не захлопала в ладоши от радости, но, сдержав эмоции, сухо переспросила:

— Я?

— Да. Вы умны, образованны, рассудительны. А главное — у вас есть имя. Люди будут слушать вас. И дела в Вероне показали это. Контракт с домом Мальвазия — ваша заслуга, не Джованни. А если кто-то начнёт задавать лишние вопросы… Это уже моя забота. Я всегда буду рядом.

Лукреция, тяжело вздохнув, смотрела на Алессандро глазами, в которых застыло волнение и беспокойство. Страх, сидящий в ней и давящий на сердце, душу и голову, был сильнее, чем эйфория от возможности самой управлять торговым домом.

— Я боюсь, синьор Алессандро, — неуверенно произнесла она, опустив голову.

Даль Пьетро подошёл ближе. Его шаги были неспешными, но в каждом была сдержанная решимость. Он взял Лукрецию за подбородок, приподнял и посмотрел в тёмные глаза.

— Страх — это нормально в начале того, что никогда не делал. Страх — это якорь. Он удерживает, пока не научишься ходить по буре. У тебя всё получится, ты справишься.

Лукреция даже не обратила внимание, что кузен говорит с ней слишком по-семейному, переходя на «ты». Его голос был успокаивающим и вызывающим доверие.

— Я боюсь не этого. Я боюсь призрака из прошлого, — слегка покачивая головой, глядя в глаза Алессандро, сказала она. — Ходят слухи, что мой первый муж жив. И я боюсь, что за всеми этими убийствами стоит он.

Поддаваясь внутреннему порыву, Алессандро обнял Лукрецию, прижал к себе и, гладя её по голове, зашептал ей на ухо:

— Ты веришь в это всерьёз? — Лукреция слегка дёрнула головой. — Если это действительно он, мы найдем способ его остановить. Я обещаю тебе, ты не будешь одна. Я и мои люди будем рядом, чтобы защитить тебя. Но для этого ты должна быть честна со мной. Расскажи мне все, что знаешь о нем. Любая мелочь может быть важна.

— Помнишь моё якобы похищение перед свадьбой и серенаду под окном? — отстранившись от Алессандро, с какой-то надеждой в голосе, сказала она. — Я думаю, это был он. — Она сделала паузу, не зная, говорить всю правду или сказанного уже достаточно.

Даль Пьетро взял ее за руки, сжимая их в своих. Он чувствовал, как она дрожит, но в ее взгляде появилась искра решимости. В комнате наступила тишина. Даже воздух казался придавленным этой паузой. Но затем Алессандро спросил низким и уверенным голосом:

— После этого ты видела его еще раз?

Лукреция молчала, но это молчание было таким красноречивым, что заменяло сотню слов.

— Хорошо! — Не дождавшись её ответа, подытожил Алессандро. — Мы не будем ждать, пока он появится снова. Мы найдём его первыми. А ты…, — он крепче сжал её руки. — Как мы и договорились, никому ничего не говоришь. Доверяй и слушай советы Просперо Росси, он знает, что делать.

При упоминании имени аналитика страх в глазах Лукреции прошёл, но на его место пришло удивление.

— Как я могу доверять игроку, который проиграл всё своё состояние?! И если бы не ты, он был бы изгнан из Венеции, — с плохо скрываемым изумлением, повышая голос, спросила она.

— Ну, во-первых, не он, — усмехнувшись, ответил Алессандро, отпуская руки Лукреции, и складывая свои на груди, — а его брат, который покончил с собой. Просперо был в подавленном состоянии, когда рассказал мне об этом. Я предложил попробовать всё отыграть и вернуть честное имя его семье. Вот и всё. А сам Просперо имеет очень хорошие рекомендации и ценится в торговых кругах Милана. Так что сегодня же оповести Совет о заседании. Чем скорее ты это сделаешь, тем меньше будет вопросом.

Довольный собой, Алессандро попрощался с Лукрецией и направился к выходу. Во внутреннем дворике, не доходя до ворот, он встретил Бьянку и, схватив её за руку, прижал к колонне. Молодая женщина едва не вскрикнула, когда его рука сжала её запястье, но взгляд Алессандро — не угрожающим, а, скорее, цепкий, остановил её.

— Не вздумай рассказать о нашем договоре Лукреции, — заговорил он заговорщическим голосом. — У тебя на кону большой куш, Бьянка, имя которому Просперо. И чтобы ты лучше представляла размеры своего выигрыша, я лишь дополню. Его полное имя — Просперо Росси, граф Барбариго. Он из Милана, где, как ты понимаешь, титул даёт не только престиж, но и реальные привилегии. Плюс у его семьи банк.

Бьянка, ошеломленная внезапным натиском, смотрела на Алессандро широко раскрытыми глазами. Миланский банкир в Венеции!! Это же не просто приезжий гость, это же союзник, кредитор, именно так говорил о них Лоренцо Кантарини. Имя Просперо, оказавшегося графом, да и еще и банкиром, прозвучало как музыка, как обещание новой жизни, полной роскоши и власти. Испанская[22] графиня! Это было для неё недосягаемой мечтой, недоступной звездой на небосклоне.

— Граф Барбариго? — прошептала она, пытаясь осмыслить услышанное. — Но почему он должен выбрать меня?

— Потому что ты красива, Бьянка, и потому что я так решил, — ответил Алессандро, не отпуская ее руки. — Просперо ищет жену, и я убедил его, что ты — идеальный вариант. Но помни о нашем с тобой секрете. Если Лукреция узнает… этому браку не бывать. Я уж постараюсь, поверь мне.

Он отпустил ее руку, и Бьянка, чувствуя, как по телу пробегает дрожь, сильнее прижалась спиной к колонне. В голове роились мысли, одна безумнее другой. Неужели ее детская мечта может действительно сбыться?! Быть знатной, богатой, любить и быть любимой — и всё это с одним человеком!

— Я поняла, — пробормотала она, стараясь скрыть волнение. — Я никому не скажу.

Алессандро улыбнулся, довольный произведенным эффектом. А Лукреция, прижавшись лбом к холодному стеклу, не отводя взгляда смотрела на эту сцену из окна — на зажатую к колоне подругу и нависшего над ней, словно коршун, Алессандро. Она смотрела и сначала ничего не чувствовала. Только в груди стало как-то тесно, будто комната сжалась, а воздух стал гуще и тяжелее. Бьянка и Алессандро. Он стоял слишком близко. Её рука — в его ладони. И в этот момент она почувствовала необъяснимую, обидную остроту. А в животе начала образовываться та неловкая пустота, которая появляется, когда не можешь найти себе места. Она вдруг заметила, что держит себя за запястье. Слишком крепко, до боли.

«Я не имею на него права. Он не мой, — промелькнуло у неё в голове. — Да, мы иногда шутили и подтрунивали друг над другом. Но он никогда не был моим. Но почему то, что я чувствую сейчас, так похоже на ревность?»

Она отвернулась от окна — резко, как будто её саму уличили в чём-то непристойном. А Алессандро возвращался к себе в палаццо, и чувство самодовольства переполняло его. Он знал, как управлять людьми, как играть на их слабостях и амбициях. Бьянка, ослепленная перспективой выгодного брака, была идеальным инструментом в его руках. А Лукреция… Лукреция стала на еще один шаг ближе к нему.

12. Тень прошлого

В полумраке церкви Сан-Джованни э Паоло у правого ряда колонн неподвижно, как хищник, затаившийся в ожидании добычи, сидел Лоренцо Контарини. Его застывшее лицо напоминало барельеф патриция на надгробье. Взгляд был устремлен в пустоту, словно он видел нечто, недоступное другим. В полутьме трудно было разобрать выражение его лица, но даже в скудном свете было видно, как глубоко залегли тени под его глазами.

Почти бесшумно, как пёс, привыкший к охоте, к Лоренцо приблизилась фигура, закутанная в темный плащ, и опустилась рядом на скамью. Контарини слегка повернул голову и вопросительно посмотрел на Джироламо Спада. Взгляд стражника был тяжёлым, из тех, что приносят не объяснения, а последствия. Лоренцо молча выжидал. В церкви стояла дымка ладана, и даже мраморные ангелы, казалось, в ожидании известий от агента.

Спада наклонился к уху патриция и влажными губами, почти беззвучно произнёс:

— Он жив.

У Контарини не дрогнул ни один мускул, только зрачки сузились едва заметно.

— Где?

— На острове святого Андреа. По слухам, в доме, что пустует после наводнения.

— Ты уверен, что это он? — Лоренцо сидел, как статуя, и почти не шевелил губами, говоря это.

— Да. Его туда привезли из дома Кавалли. Они его там прячут. Возможно, синьора Лукреция знает об этом.

Лоренцо сжал пальцы, костяшки хрустнули, но лицо осталось каменным.

— Время действовать? — спросил Спада.

— Нет. Время смотреть. Усилить наблюдение.

Спада встал, оставив пальцы перчатки неторопливо скользить по резной спинке скамьи.

— И, Джироламо, — остановил его Контарини. — Если найдёшь того, кто отдаёт приказы Кавалли — не докладывай. Убей сразу. Говоря это, Лоренцо не пошевелился. Только указательный пальца дважды ударил по пуговице на камзоле.

Спада молча кивнул и исчез, так же, как и пришёл, растворившись между молитвами и свечами. Лоренцо прикрыл глаза. В голове роились мысли, словно потревоженные осы. Он жив! Как это было возможно? Кто-то предал его, Лоренцо Контарини! Кто-то осмелился нарушить его приказ! И у этого «кто-то» было имя…

Лоренцо Контарини не любил действовать в спешке. Он предпочитал, чтобы решения зрели, как вино в подвалах его палаццо — медленно, в темноте, под тяжестью крышек и тишины. Но в случае с Маркантонио время поджимало. Приданое Лукреции было щедрое — золото, земля в Падуе и доля в торговом складе на Рива-дель-Вин. Клан Контарини пошёл тогда ва-банк, ставя на кон такое приданое. Их цель была — заполучить часть Маркантонио в делах Висконти. Но всё это — и приданое и миланская часть — могло вернуться в семью Контарини, если Лукреция овдовеет без наследника. И тогда Лоренцо решил одним выстрелом убить двух зайцев — облапошить клан Висконти и пристроить Бьянку, которая становилась проблемой. Её нельзя было держать в тени вечно. Её нужно было выдать замуж — достойно, выгодно, с приданым, которое не вызовет вопросов. Витторио Кавалли был идеальным инструментом. Глава торгового дома, любитель денег, женщин и легкой жизни, но при этом амбициозный и желающий укрепить позиции торгового дома своего отца. Лоренцо знал, как говорить с такими людьми: не о чувствах, а о цифрах.

— Вы женитесь на Бьянке и получите приданое за неё — земли в Тревизо и долю в шелковой мануфактуре. А в будущем мы можем говорить о женитьбе вашего брата Джованни на моей Лукреции, и тогда вы получите еще и союз с домом ди Риньяно. Без скандала. Без крови. И… с деньгами Маркантонио, который жениться на моей дочери через несколько дней.

Он недвусмысленно посмотрел на Витторио, но при этом слово «убийство» произнесено не было. Оно не требовалось, было понятно всё и так. Витторио молчал долго. Потом лишь один раз кивнул, как человек, готовый подписать вексель. Прошло два года. Дом Кавалли укрепился, Витторио мёртв и Джованни — глава торгового дома и муж Лукреции. И всё это время имя Маркантонио никто не произносил вслух. Но теперь на рынках Милана и в лавках Венеции слышен шепот. «Маркантонио Висконти жив». И для дома Контарини, как, впрочем, и для Кавалли — это создавало проблемы. Начиная с юридической дыры — если Маркантонио жив, то второй брак Лукреции недействителен — и кончая финансовой угрозой — вернуть всё, а, возможно, даже больше, чтобы откупиться от грозящего скандала.

«Неужели, Вито обманул меня тогда? — сотый раз спрашивал себя Лоренцо. — Но на что он рассчитывал, если Маркантонио вернётся? Теперь Висконти получит назад всё — жену, приданое, свою долю и торговый дом» — Лоренцо испугался своей мысли и почувствовал, как холодный пот выступил на лбу. — Если это так — то я проиграл».

С этой мыслью Лоренцо встал и вышел из церкви. Внизу, на набережной, гондольеры спорили о цене, торговки выкрикивали о свежем улове, детвора бегала, создавая на улице хаос. Лоренцо сел в гондолу и пристально смотрел на воду, как будто в ней можно было прочесть будущее.

А в это время, на другом конце Венеции, Лукреция получила письмо, в котором было всего три слова: «Presto sarò a Venezia[23]». Они были написаны сдержанным, ровным почерком. Без подписи. Без даты. Лукреция перечитала фразу трижды. Не от страха, а от узнавания. Это не была угроза. Это было возвращение. Слова не нуждались в имени, потому что имя уже возникло у нее в голове. Она медленно опустилась на кресло у окна, прижимая записку к губам, и почувствовала, как в животе заплясали предательские бабочки.

Через несколько часов после встречи с Лоренцо Контарини в церкви Джироламо Спада направил свою лодку к острову св. Андрея. Он не любил воду. Он доверял земле, стенам, камню. Спада сидел на корме узкой лодки, сжимая рукоять шпаги, и смотрел, как лагуна сереет под тяжестью облаков. Остров св. Андрея, с его покинутым фортом встречал его криком беспокойных чаек. Спада причалил и вытянул лодку на берег, взгляд его устремился дальше — за кусты, под арки, на дорожку, убегающую вглубь острова. Он шёл бесшумно, как тень, сливаясь с серым пейзажем. Он не знал, что ждет его впереди, но опыт подсказывал, что это место может быть опасным. Дорожка привела его к полуразрушенной часовне. Сквозь прогнившую крышу пробивался свет, освещая алтарь, поросший мхом. Спада остановился у входа, прислушиваясь. Ни звука. Он вошёл внутрь, и тишина обрушилась на него всей своей тяжестью. На алтаре лежал какой-то куль, напоминающий завёрнутое в мешковину человеческое тело. Спада подошел и откинул ткань. Он не испугался, лишь одна бровь приподнялась, скорее, от неожиданности увидеть это.

— Джованни Кавалли, — ошарашенно прохрипел он.

Внезапно за спиной раздался шорох. Спада мгновенно обернулся, выхватывая шпагу из ножен. В дверях стояла фигура, закутанная в плащ. Голова незнакомца была скрыта капюшоном, а лицо — маской.

— Ты не должен был приходить сюда, — прозвучал спокойный, но чёткий голос, как у человека, привыкшего отдавать приказы. — Этот остров хранит тайны, которые лучше оставить в покое.

— Я не за покоем приехал, — хрипло ответил Спада. — Ты Висконти?

Незнакомец чуть склонил голову, и в свете тусклого фонаря на стене мелькнул отголосок ироничной улыбки.

— Ты гоняешься за призраком. А теперь сам стал свидетелем того, чего видеть не следовало. Он, — фигура в плаще кивнула на лежащее тело на алтаре, — знал слишком много, и ты теперь знаешь чуть больше, чем следовало бы. В Венеции это смертельно опасно.

Джироламо не успел даже глазом моргнуть, как стоящий напротив него человек выхватил из-под плаща шпагу, и клинок вошёл сбиро под рёбра — не глубоко, но достаточно, чтобы согнуть его в коленях. Спада не закричал. Только охнул, когда боль ударила в живот, как волна, и отозвалась в глазах рябью. Страж покачнулся и, потеряв сознание, упал на бок. В этот момент в часовню вошёл еще один человек.

— Хозяин…, он мёртв? — указывая на лежащего на полу Спада спросил он.

— Надеюсь, что нет, — уверенно ответил человек в капюшоне. — Мне он нужен живым. Но в Венеции — не раньше чем через месяц. Ты меня понял?

— Дайте вашу шпагу, хозяин.

И получив оружие, он нанёс удар по ноге Джироламо, говоря при этом: «Без ноги уж точно не убежишь».

Лукреция возвращалась к себе в спальню после большого совета торгового дома, на котором она объявила о том, что Джованни вынужден был срочно уехать в Германию, и в его отсутствии она берёт руководство компанией в свои руки. В ушах до сих пор звучали слова Энцо Д`Амато.

— Синьора, прошу меня извинить, но раньше подобные решения принимались через меня, письменно и только по согласованию с синьором Джованни. Управление — не просто сидеть за столом. Это баланс — между поставщиками, грузами, ожиданиями семьи и слухами. Особенно слухами. А теперь нам придётся объяснить рынку, почему командует не Кавалли, а его жена.

— Вы забыли, синьор Д`Амато, что эта жена — урождённая Контарини, — вставил Просперо Росси, — у которых торговля и финансы в крови. И торговому дому её семьи более пяти столетий.

Лукреция вошла в спальню, там её ждала Бьянка, держащая в руках увесистую папку.

— Я жду тебя здесь, чтобы никто не знал об этом, — и она протянула бумаги подруге.

— Что это? — заинтригованно спросила Лукреция и, открыв папку, посмотрела на первый лист.

На нем было сухо, почти цинично написано: перевод 4 000 дукатов с личного счёта Энцо на имя М.Ф. в Реджо. Ни даты, ни пояснения. Только инициал и сумма, выделенная жирными цифрами. Дальше шли квитанции, письма, переводы

Лукреция посмотрела на Бьянку ошалелыми глазами.

— Где ты взяла это?

— Ты посмотри всё, если тебе это будет действительно интересно, я всё расскажу, — спокойным и рассудительным голосом ответила Бьянка, садясь в кресло.

Лукреция присела на кровать и, положив папку перед собой, взяла следующий лист.

Счёт: №103–287-VS (сентябрь). Операция: Оплата поставки шёлкового сырья (Levantina Co.). Сумма: 4 200 дукатов Получатель: M.F. — Reggio

Примечание: «Levantina Co.» зарегистрирована на имя Вероники Д`Амато в Реджо. На деле поставка не зафиксирована в доках ни под одним именем за указанный месяц.

Следующий лист:

(Октябрь) — Отправитель: Lucerna d’Oro. Получатель: Compagnia di Vetro Serenissima. Сумма: 2 800 дукатов Наименование: «8 единиц люстр modello veneziano, Murano»

Приложение: Накладная не заверена портом. Lucerna d’Oro — компания, учреждённая на имя кузена супруги Энцо (Antonio Fiorenzi).

Лукреция просматривала эти бумаги, и думала, что сходит с ума.

Выписка по личному счёту Вероники Д`Амато (банк на Рива-дель-Ферро)

Поступления:

12 октября. — 4 200 дукатов (отметка: через «M.F.»)

3 ноября — 2 800 дукатов (от «Lucerna d’Oro»)

15 декабря — 1 100 дукатов (неустановленный источник, пометка «resto»)

Примечание: Совпадения с датами хищений в отчётах компании Кавалли.

— Откуда это у тебя? — со страхом в голосе, наконец, оторвавшись от бумаг, спросила она у подруги.

— Просперо просил передать тебе. Он не хотел, чтобы кто-то видел в конторе, как он лично даёт тебе эту папку. После смерти Витторио, когда Джованни возглавил дом, ситуация была катастрофичной, и он пригласил независимого аналитика из Милана специально, чтобы провести внутреннее расследование. Это только часть того, что Просперо вскрыл за эти недели.

— Если это всё правда… Энцо опасен. А Джованни, как и его брат, и как его отец, доверял ему с закрытыми глазами.

— Тебе надо поговорить с Просперо, он расскажет тебе, наверное, больше.

— Организую мне встречу с ним где-то в нейтральном месте.

Энцо вернулся домой после заседания, тяжело опустился на край кровати, стянул перчатки и бросил их на столик. Его лицо было мрачным. Жена, синьора Вероника, подняла на него взгляд от вышивки.

— Опять он? — спросила она, не отрывая иглы от ткани.

— Просперо, — процедил Энцо, словно это имя было горьким на вкус. — Этот farabutto[24] с лицом святого и глазами ростовщика. Думает, что если умеет складывать цифры в таблицы, то уже может управлять домом.

— Он просто советует, — мягко заметила Вероника.

— Советует? — Энцо вскочил, как будто услышал оскорбление. — Он просчитывает шаги, как игрок за шахматной доской. Только фигура, которой он готов пожертвовать в данном случае — это я.

Он прошёлся по комнате резкими шагами, продолжая свою злостную тираду.

— У него всё так гладко: цифры, таблицы, расчёты… И когда я говорю, Лукреция смотрит на него, словно ждёт его реакции на мои слова. А он стоит рядом и молчит, но я-то вижу — он считает, он всё время что-то считает.

— Ну он же аналитик, — усмехнулась Вероника. — Естественно, он считает.

— Ага! Считает, сколько шагов мне осталось до двери.

— Ты же говорил, он умен.

— Ум — это не всё. Я знаю, как пахнет порт в дождь, как надо торговаться с генуэзцами, как врут флорентийцы. Но, видимо, в этом Доме это уже не ценится.

Он замолчал, сжал кулаки, потом сел обратно, устало проведя рукой по лицу.

— Я столько лет служу этому дому. А теперь какой-то миланский выскочка с пером и пергаментом хочет вычеркнуть меня, как ошибку в расчётах.

Вероника подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

— Лукреция не глупа. Она видит больше, чем показывает. Дай ей время. И не забывай — ты не просто управляющий. Ты — часть этой семьи.

Энцо кивнул, но в его взгляде всё ещё тлела тревога.

13. Страхи Лукреции

Лукреция запрыгнула в гондолу и приказала отвести её на Рива дель Карбон, к палаццо, расположенному прямо у западного основания моста Риальто. Она знала этот дом, но никогда в нём не была. Это было новое жильё Алессандро Даль Пьетро, то самое, которое он выиграл не без её помощи. Фасад дома был из светлого камня, но от морской соли, дождей и времени приобретший золотисто-серый тон. Аркада нижнего яруса с резными капителями, а окна верхнего этажа — огромные, стрельчатые, с готической сеткой: половина закрыта деревянными жалюзи, другая — распахнута на канал. Дверь была массивная, резная, но без позолоты. Лукреция, усмехнувшись про себя, даже сравнила её с Алессандро: «Такая же сдержанная, как сам судья». Две ступени уходили вниз к воде, другие — вверх, в узкий вестибюль, где лампа под сводом отбрасывала свет на старую фреску — слепой и хищно улыбающийся Гермес, стоящий между двумя весами. Слуга проводил Лукрецию в рабочий кабинет. Дверь была открыта, и прежде, чем мажордом объявил о её приходе, она могла рассмотреть, что внутри. Стол из вишнёвой древесины, покрытый сукном цвета сгущённого вина. На нём чернильница, песочница, несколько ножей для бумаг и гора самих бумаг, и… табачная коробка.

— Синьора Кавалли, — сказал слуга, немного склонив голову.

Алессандро, не ожидавший посетителей, удивлённо обернулся на голос Лукреции. Отложив перо, он встал из-за стола и спокойно пошёл навстречу. Камзол был распахнут, рукава закатаны до локтя, ворот блузы разошёлся, обнажая шею и грудь, где мерцал небольшой золотой крест, щедро усыпанный рубинами и бриллиантами.

— Лукреция?! — Голос прозвучал не вопросом, а будто эхом удивления.

Молодая женщина слегка покраснела, не ожидая увидеть Алессандро в таком неформальном виде. Обычно безупречный, в шикарном камзоле и тщательно уложенными волосами, сейчас он казался каким-то живым и настоящим. Она пыталась не смотреть на полуголую грудь Алессандро, но золотой крест, будто специально повешенный на шею, притягивал её взгляд.

— Простите, что побеспокоила без предупреждения, — произнесла она, стараясь скрыть смущение. — У меня к вам небольшая просьба, вернее…, дело или, скорее всего, мне нужен ваш совет, — она не знала, как лучше сформулировать причину своего визита.

Алессандро улыбнулся, и это немного разрядило напряженную атмосферу. Он жестом пригласил ее присесть в кресло, и от этого движения рукой она увидела, что его пальцы запятнаны чернилами. Она присела и бросила взгляд на табакерку из красного дерева, на верхней крышке которой был вырезан символ весов и буква «А».

— Простите еще раз, я отвлекла вас от дел, может, мне прийти лучше завтра?!

— Не стоит извинений, синьора. Всегда рад видеть вас. Итак?! Я понимаю, что вас привело ко мне отнюдь не желание видеть меня, — он уселся в кресло напротив, внимательно глядя на гостью. — Но, не скрою, я был бы польщен, если бы это было так.

Ничего ему не ответив, Лукреция молча протянула ему папку, полученную от Бьянки.

Алессандро перебирал листы и молчал. Глаза его пробегали по строчкам, но лицо становилось не столько суровым, сколько собранным.

— Везде подпись Энцо. Переводы через фиктивного поставщика, — прошептала Лукреция. — Просперо нашёл следы как минимум восьми операций. Деньги проходят через счета жены Энцо, подставные компании открыты на имя племянника или на несуществующих людей. Фиктивные контракты, услуги, которых не было. Просперо удалось выяснить, что Энцо саботировал отдельные сделки, вводя Кавалли в заблуждение. Более того, похоже, он создал собственную торговлю, перехватывая клиентов. Он крадёт у нас, Алессандро, понимаете?! Методично и без спешки.

Алессандро отложил последний лист и прикрыл глаза на мгновение, словно услышал что-то не в словах, а между строк. Когда снова открыл — в них уже был лед. Не злость, не озадаченность, только ледяное спокойствие. Лукреция отметила про себя, что у Алессандро вид, как у лекаря со скальпелем в руках, готовым вскрыть гнойный нарыв или пустить кровь.

— И что ты предлагаешь? — спросил Алессандро, его голос был ровным, без намека на колебания, но Лукреция уже знала, если Даль Пьетро переходит с ней на «ты», значит, внутри он возбуждён и немного нервничает.

Лукреция вздохнула.

— Нужно прекратить это. Немедленно. Он подрывает не только финансовое благополучие семьи, но и её репутацию. Если об этом узнают конкуренты, они нас разорвут. Если, конечно, Энцо не разорит нас под чистую до этого. Надо сообщить обо всём на Большом Совете.

Алессандро кивнул, но при этом скорчил недоверчивую гримасу.

— Я понимаю. Собрано достаточно материала, чтобы предъявить Энцо обвинение в мошенничестве. Но я не уверен, что это лучший выход.

Лукреция не понимающе смотрела на судью. Алессандро встал из-за стола и подошел к окну, глядя на раскинувшийся внизу город и канал.

— Энцо умен. И, без сомнения, он подготовился. И я абсолютно уверен, что он откажется от всего, что ему предъявят, свалив всё на жену, которая якобы использовала его печать, пока он спал.

— Это бред! — вскакивая с кресла, непонимающе выкрикнула Лукреция. — У нас документы против него.

Алессандро подошел к Лукреции и, положив ей руки на плечи, уверенно сказал:

— Мы поступим иначе. Энцо, естественно, нужно остановить, но тихо, без шума. Сделаем так, чтобы он сам признался в своих махинациях.

Лукреция взглянула на него, напряжение в глазах начало спадать.

— Ты хочешь сделать ему ловушку? — прошептала она.

Алессандро кивнул.

— Не я. Ты сделаешь ему ловушку, — хитрым голосом ответил ей Алессандро. И хотя его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась стальная решимость.

— Но как? — вместо напряжения в её взгляде появилось сомнение.

— Ты очаровательна, Лукреция. Покажи ему, что доверяешь ему больше, чем Просперо. Вызови его на откровенный разговор. Поговори с ним о финансах, о торговле. Спроси, все ли в порядке, нет ли каких-то проблем. Покажи, что волнуешься не только за компанию, но и за него, как за управляющего.

— А если он заподозрит неладное? — прошептала Лукреция, чувствуя, как ее сердце начинает бешено колотиться.

— Он не заподозрит. Ты будешь искренней.

Алессандро продолжал держать её за плечи и эти прикосновения передавали ей его уверенность и силу. Слова Даль Пьетро звучали логично, но в голове Лукреции роились сомнения. Она ведь не актриса, не шпионка, а просто женщина, привыкшая к тихой и размеренной жизни. Сможет ли она сыграть эту роль так, чтобы никто не заподозрил подвоха.

— А если я ошибусь? — На Алессандро смотрели глаза, полные неприкрытой тревоги. В них плескался страх перед неизвестностью, перед тем, что он задумал.

Алессандро не отпустил ее. Напротив, он обнял её, прижимая к своей груди. Но в этом жесте не было ничего похотливого, ничего, что говорило бы о страсти. Это было объятие друга, полное сочувствия и понимания. Лукреции было так спокойно и удобно стоять, прижимаясь к нему, словно на неё накинули теплое одеяло в промозглый день, дающее тепло и комфорт.

— Ты не ошибешься, Лукреция. Я уверен в тебе. У тебя есть все необходимое, чтобы справиться с этим. В тебе есть ум, красота и, самое главное, желание.

Ее тело непроизвольно расслабилось, подчиняясь его воле. Она уткнулась лицом в его плечо. Запах, исходящий от камзола, был терпкий и какой-то мужественный, он успокаивал ее взбудораженные нервы и позволил на мгновение забыть обо всем, что произошло за последнее время. Лукреция ощущала себя очень спокойно в этом безопасном коконе, созданном Алессандро. Наконец, она сделала глубокий вдох и отстранилась, и, глядя ему прямо в глаза, уверенно произнесла:

— Я готова.

— Где хранится золото, полученное тобой после смерти Маркантонио Висконти? — Это был не голос Алессандро, это был голос судьи, такой, которому нельзя сказать неправду.

Ей показалось, что мир рухнул. Пелена исчезла, как будто комната изменилась, став то ли залом суда, то ли камерой допроса, где стены больше не держат тепло, а только отражают звуки. Лукреция не сразу поняла смысл вопроса. Не от страха — от несоответствия.

— Что…? — выдохнула она. Это звучало не как возражение, а как дыхание того, кто вдохнул и остался без воздуха.

…Лукреция вернулась домой, где её ждало письмо.

— Принёс посыльный, — объяснял мажордом, передавая хозяйке послание.

Лукреция, всё ещё не сняв перчаток, повертела его в руке — письмо было без подписи и без печати. Не открыв его, она поднялась в свою комнату и положила рядом с зеркалом. Она не то чтобы боялась его открывать, какое-то внутреннее чутьё подсказывало ей, что ничего хорошего это послание не несёт. Ей казалось, если она его откроет, то услышит крик, скандал и выражение недовольства. Именно поэтому она стояла и молча смотрела на письмо, слушая тишину. Наконец, Лукреция медленно сняла перчатки и, не отрывая взгляда от письма, положила их рядом. Оно не пахло воском, как деловая корреспонденция, от него не исходил аромат лаванды, как от романтических посланий, оно было как будто ничьё из неоткуда. И это вызывало опасение. Лукреция дотронулась до бумаги пальцами. Она была грубее обычной, чуть влажная от сырости канала или, может, чужих рук. Она уже хотела его открыть, но остановилась.

«Пусть подождёт», — решила она и спустилась в столовую.

До неё донесся шум с улицы. Громкий, возмущенный голос её отца приказывал немедленно открыть дверь, и при этом Контарини стучал кулаком, словно желая разнести дверь в щепки. Лукреция, не сделав ни шага навстречу отцу, сложив руки на груди, ждала его в комнате.

— Ты что себе позволяешь? — Гремел, словно раскаты громы, его голос, вышагивая по коридору. — Почему со мной не посоветовалась?

Лоренцо предстал перед дочерью, как бык на арене. Один глаз горел злым огнём, а другой постоянно дёргался в тике, ноздри раздувались, а левая часть рта скривилась.

Лукреция не испугалась. Она даже не вздрогнула.

— Потому что разговор с тобой — это не разговор, — холодно ответила она отцу. — Ты же не даёшь никому возможности рта раскрыть.

Лоренцо шагнул ближе, но она не отступила.

— Ты действовала за моей спиной и думала, что я не узнаю?

— Узнаешь. Но потом, как результат. Когда всё уже будет сделано. — Она произнесла это почти ласково. — Зачем было говорить тебе, отец, если ты не слушаешь?! Разве не ты этому меня учил? «Не показывай карту, если партию ведёшь вслепую?!»

Контарини опешил, и на какое-то мгновение его прищуренный глаз открылся.

— Ты всё-таки дочь своего отца, — качая головой в стороны, с усмешкой проговорил Лоренцо. — И именно поэтому тебе нельзя ошибаться, чтобы о нас не говорили, как о неудачниках. Зачем тебе понадобилось переводить все счета и активы, полученные тобой в наследство от Висконти, в банк твоего мужа?

Лукреция выпрямилась. На лице не было ни вызова, ни дерзость. Только усталость, глубокая, как венецианские каналы.

— Я перевела активы туда, где их нельзя изъять за одну ночь. Где ты или кто-то из родни не решит внезапно «перекроить счета во благо семьи», как ты это делал десятилетиями. — Твой банк — это мощь. Банк моего мужа — осторожность. Я выбрала то, что защищает меня, а не прославляет тебя.

Лоренцо отвернулся. Его плечи дёрнулись, будто он вот-вот сорвётся, но банкир сдержался.

— Ты думаешь, ты стала сильной?! А на деле ты просто ушла под чужое имя. Ты сменила одну власть над собой на другую. Ты думаешь, Дом Кавалли защитит тебя? Особенно сейчас, когда они еле на плаву. Грянет буря, и он пойдёт ко дну. А Контарини стоят веками. Как ты не понимаешь это, глупая девчонка?!

Лукреция не ответила. Она просто стояла со спокойным дыханием и слушала отца, не пряча взгляда, и не переча ему. И между ними, наверное, впервые в жизни чувствовалось равенство.

— Ты всегда слушала. Я учил тебя выживать… — он вдруг хрипло усмехнулся. — А ты научилась жить. Жить без меня. И это, чёрт побери, страшнее. Для меня уж так точно.

Первый раз за весь разговор Лоренцо смотрел на Лукрецию просто глазами отца. Потом он повернулся, прошёл пару шагов по комнате и снова остановился.

— Только помни, Лукреция. Если ты упадёшь, никто не скажет: «Упала жена Кавалли». Все скажут: «Упала дочь Контарини».

— Значит я выстою, отец, как выстоял столетиями наш Дом. — Голос её был уверенный, в нём звучала сталь, выточенная годами рядом с Лоренцо.

Контарини пошёл к выходу, и Лукреция не могла видеть в его глазах печаль. Печаль от того, что его дочь отдаляется от него, от потери её послушания и доверия к нему.

Лукреция налила себе в бокал вино и, не торопясь, вернулась в свою комнату. Бросив нервный взгляд на лежащее письмо у зеркала, она всё же решительно подошла, взяла его и разрезала край остриём шпильки, вытащенной из волос.

Мечта моя,

Каждая минута, проведенная вдали от тебя, кажется вечностью. Время тянется медленно, как баржа, груженая мечтами, плывущая против течения. Я вижу тебя в каждом отблеске луны на воде, в каждом крике чаек, в каждом вздохе ветра, проносящегося над крышами палаццо.

Однажды я сказал тебе, что я долго ждал момента, чтобы ты увидела меня, чтобы твоё сердце увидело моё. Я считал, что оболочка не важна, когда душа обнажена перед тобой. Зачем видеть черты, когда моё сердце бьется в унисон с твоим?! Маска, что скрывала моё лицо, это не просто кусок картона и шёлка, это щит который я воздвиг вокруг себя, опасаясь, что мир не поймет глубины моей любви к тебе. Сейчас я чувствую, что ты видишь меня настоящего, сквозь все маски и притворства. Ты ощущаешь биение моего сердца, знаешь мои сокровенные мысли. И этого достаточно, чтобы я захотел сбросить эту проклятую маску и предстать перед тобой во всей своей «наготе». Не обещаю, что ты увидишь красавца, достойного твоей красоты. Но обещаю, что ты увидишь человека, чье сердце безраздельно принадлежит тебе. Скоро, совсем скоро, мы встретимся вновь. Я приду к тебе, как всегда, под покровом ночи, ведомый лишь светом твоей любви. И тогда, в тишине венецианской ночи, я вновь смогу коснуться твоей руки, услышать твой голос, ощутить тепло твоего дыхания и осмелюсь открыть тебе свое истинное лицо. До нашей встречи мечта моя.

Письмо не было подписано, но этого и не требовалось. Лишь один человек называл её «мечта моя». Сначала она испытала трепет и дрожащую нежность. Она слышала в нём «Пьеро». Его страсть, его крепкие объятия, его жаркие поцелуи, его стремление быть с ней не только телом, но и чувством, и душой. Но затем ее охватило ледяное оцепенение.

«А если за маской „Пьеро“ действительно скрывается „покойный“ Маркантонио Висконти?!»

Лукреция перечитала письмо снова и снова, пытаясь уловить хоть малейшую деталь, которая могла бы объяснить этот невозможный факт, вдруг пришедший ей в голову. Сердце бешено заколотилось, а руки дрожали, комкая тонкую бумагу. Наконец, её охватил настоящий страх, казалось, он пробирается в самые потаённые уголки её памяти, словно пламя, нашедшее клочок бумаги и пытающееся разгореться снова. Она почувствовала дрожь, не физическую — внутреннюю, как будто кто-то тихо сдвинул часть её мира на полшага назад, и прошлое всплыло снова перед её глазами. Маркантонио. Она никогда не любила его, она просто не знала его, она даже сегодня с трудом могла вспомнить его лицо.

Лукреция посмотрела на подпись, точнее, на её отсутствие. И поняла, что именно это заставило её волноваться. Пустота — вот что оставляют те, чьё присутствие когда-то было обязательным, но никогда — желанным. Она чувствовала, как страх превращается не в панику, а в тихое отравление уверенности. Маркантонио никогда не был в её сердце. Он был в её жизни — как подписанный контракт, как фамилия в церковной книге. И теперь, когда в письме вместо подписи пустота, она почувствовала, что именно такие вещи он бы мог и сделал: притвориться умершим, вернуться под чужим именем, чтобы получить назад не только жену и наследство, но и часть, принадлежащую Джованни Кавалли, которого, скорее всего, именно он и убил.

Лукреция задумалась, что же ей делать, если «Пьеро» действительно окажется её первым мужем. В голову не пришло ничего лучшего, как обратиться к тому, для кого подобные вопросы были работой, к тому, кто мог видеть сквозь маски и пелену — Алессандро Даль Пьетро. Она подошла к столу и, решительно взяв перо, написала ему письмо.

Синьор Даль Пьетро,

Я обращаюсь к вам не как жена вашего кузена, и не как женщина, которую вы всегда поддерживаете, а как та, кто больше не хочет гадать и жить в страхе.

Вы знаете, я была женой Маркантонио Висконти. Он — часть моего прошлого, но теперь он часть страха, который не даёт мне покоя. Я вам рассказывала о человеке в маске по имени «Пьеро». Я всё чаще и чаще начинаю думать, что за этим именем скрывается мой бывший муж. Сегодня я получила письмо (которое прилагаю), оно без подписи, но я знаю, что оно от «Пьеро». Я прошу вас, не как родню Кавалли, а как судью Совета Сорока, провести расследование. Прошу, развейте мои страхи и помогите мне не ошибиться.

Лукреция, но не та, которую вы знаете.

Получив это послание, Алессандро прочитал его и откинулся в кресле — не от усталости, а от тревоги, которая появляется, когда сильный человек впервые говорит: «Мне страшно». Для него Лукреция была из тех, кто идёт вперёд, даже если ветер против. И теперь она написала не как воительница, а как женщина, у которой пошатнулся фундамент. В её словах не было истерики. Было спокойное отчаяние и страх. И это было самое убедительное из всех просьб, когда-либо им получаемых.

В ответ Лукреция получила следующие строки: «Если ты теперь другая, я всё равно тот, кто всегда будет на твоей стороне».

14. Открытая дверь в мышеловку

Энцо, находившийся в последнее время в раздраженном состоянии, шёл в палаццо Кавалли с двояким чувством. С одной стороны, это был страх — почему Лукреция позвала его домой, а не стала разговаривать в конторе, а с другой, он чувствовал эмоциональный подъём. Возможно, она получила распоряжения от Джованни, который, однозначно, был на его стороне, или, что более вероятно, — она хочет поговорить, как раньше, как всегда было в этом доме при Карло и Витторио — в тени сада, за кубком вина, где можно улыбаться, даже если речь идёт о казне и торговле.

Он прошёл сквозь каменную арку и оказался во внутреннем дворике палаццо Кавалли. Навстречу ему шёл Просперо Росси. Вид у него был, как у побитой собаки. Под глазами залегли темные тени, а обычно живое лицо осунулось. Взгляд Просперо не был воинственный, он был покорный и удрученный. Всегда неунывающий и полный энергии Просперо сейчас казался тенью самого себя.

Энцо остановился, поприветствовав его, но Просперо, не поднимая глаз и пробубнив себе что-то под нос, откланявшись, пошёл в сторону ворот. Войдя в дом, Энцо увидел Бьянку, отдающую приказания слуге. Заметив гостя, она, улыбаясь, помахала ему рукой.

— Я видел синьора Росси, выходящего из палаццо, — подходя к ней, заговорил Энцо, — у него был такой вид, словно ему «хвост прижали». Зачем он приходил?

— Он не приходил, — усмехнувшись, ответила Бьянка. — Его вызвали, — и приблизившись к Энцо, тихо добавила, — Лукреция так кричала на него.

По спине Энцо пробежал неприятный холодок. Мажордом пригласил Д`Амато следовать за ним.

Лукреция ждала его в кабинете, просматривая какие-то бумаги.

— Энцо, — произнесла она с едва заметной улыбкой, когда он вошёл. — Рада, что ты пришёл. Я просматриваю отчёты за предыдущие месяцы, — она посмотрела на управляющего. — Такая волатильность[25] в поставках из Триеста… Это просто сезонное или что-то мешает стабильности?

Энцо немного смутился. Она не обвиняла его, она просто интересовалась его мнением.

— Возможно, порт перегружен, — начал он осторожно, присаживаясь в кресло. — В прошлом году в это же время мы уже сталкивались с задержками.

Лукреция внимательно слушала, зафиксировав что-то на листе.

— Значит, это не связано с просрочками в оплате со стороны «Lucerna d’Oro»? — спросила она, не поднимая головы. — Мне кажется, они давно не отправляли подтверждений.

Энцо замер, но лишь на миг.

— Они работают с частичными авансами. Всё ещё договариваются о новом контракте, — уверенно произнёс он, кладя руки на стол. — Если хотите, синьора, я покажу вам копию их последнего письма.

— Нет, Энцо, я тебе доверяю, только, прошу, сам проконтролируй это.

— Конечно, синьора, — расплываясь в улыбке и еле сдерживая радость, ответил он.

Лукреция убрала бумаги в кожаную папку и встала.

— Я знала, что могу положиться на тебя, — спокойно сказала она. — Я устала от слухов и интриг. Хочу, чтобы наш дом снова был тем домом, где преданность ценится больше, чем восторженные речи. Чтобы дом снова был домом для всех служащих, кредиторов и вкладчиков, а не кабинетом с сухими цифрами и графиками.

Намёк на Просперо был слишком очевидным, чтобы задавать вопросы по этому поводу. Энцо встал и поклонился, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее волнение. Он прекрасно понимал, о чём говорила Лукреция. Последние месяцы торговый дом больше напоминал змеиное гнездо, где каждый плел интриги, стараясь завладеть вниманием хозяйки. Просперо, с его льстивыми речами и подобострастным отношением, сумел завоевать доверие синьоры Кантарини и фактически перехватил у него, Энцо, управление банком. И Д`Амато был несказанно рад, что правда и справедливость всё же восторжествовали.

— Я понимаю, синьора, — ответил он, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть Дом к прежнему величию. Вы же знаете, я служу семье Кавалли много лет. И всегда главным для меня оставалась верность этому Дому.

Лукреция внимательно посмотрела на него, словно пытаясь прочитать его мысли. Затем кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Я верю тебе, Энцо, — сказала она тихо. — Просперо, конечно, умён, но он видит только цифры. Но ведь за ними — люди, риски, решения. Ты единственный, кому я могу доверять сейчас.

Она произнесла эти слова неторопливо, почти с теплотой. И, возможно, поэтому Энцо почувствовал себя сильнее, скорее даже, свободнее. Лукреция медленно обошла стол и положила руку ему на плечо, словно благословляя его. Он не пошевелился, лишь преданно смотрел на хозяйку.

— Дом Кавалли всегда держался не на камне, а на людях. Так говорил Витторио. И я помню это.

Энцо приложил руку к груди и поклонился. Взгляд Лукреции задержался на пожелтевших пальцах управляющего. Пальцах человека, привыкшего набивать трубку табаком.

Д`Амато возвращался в контору неспешно, не глядя по сторонам. В голове ещё звучал голос Лукреции: «Я верю тебе». Он чувствовал, как напряжение, державшееся в плечах неделями, начало рассасываться. Даже скрипы в ботинках больше не раздражали — наоборот, они были подтверждением: он жив, идёт, дышит, не разоблачён и, более того, вне подозрений. В его походке появилась прямая спина, даже лёгкий налёт самодовольства. И его мысли побежали вперед — к планам, к новым контрактам, к аккуратному исчезновению некоторых бумаг. Он не заметил, как поравнялся с бродячим торговцем, предлагавшим ножи и амулеты. Не отреагировал и на юношу, крикнувшего: «Attento, signore!»[26], когда лодка у самого берега чуть не зацепила ему плащ. Он был внутри своей победы. Он упивался ею. Даже собачий лай на Рива дель Вин показался ему подтверждением — всё идёт по плану. Лукреция на его стороне. А Просперо… это уже не имело значение.

Когда он вошёл в контору, первое, что он сделал — задвинул замок на двери. Второе — подошёл к сейфу. На губах ещё играла улыбка.

«Письмо от Lucerna d’Oro надо переписать. Почерк убрать. Датировку — в прошлый вторник. Чтобы, если она попросит копию, всё сходилось».

На следующий день Энцо пришёл в контору в приподнятом настроении. На входе в корзине всё еще лежали письма, значит, он пришёл первый. Он сгрёб почту и поднялся в свой кабинет. Энцо разложил утреннюю корреспонденцию на столе и развернул одно из писем. Это был запрос компании Compagnia Mercantile Adriatica на поставку восточного шафрана сорта «Ras el-Hanout». Глаза его быстро побежали по строкам… «предоплата 50%… остальное — после доставки», «порт доставки Рагуза[27]». Он не просто читал письмо — он будто услышал звон дукатов сквозь бумагу. Энцо откинулся на спинку кресла и покрутил письмо в пальцах. Бумага хорошего качества, чернила не размытые и приписка внизу: «Возможен долгосрочный контракт».

«Вот и повод, — подумал он. — Вот и возможность показать, кто умеет заключать выгодные сделки.» Он уже был готов начать составлять черновик сделки, как вдруг внутри него что-то щелкнуло. Идея не пришла — она, как соль в запечатанном сосуде при правильной температуре, выкристаллизовалась в мозгу от жажды власти и величия. Энцо перечитал еще раз строку о предоплате и, бросив взгляд на другие бумаги на столе с печатью Дома Кавалли, прошептал, словно уговаривая самого себя: «Такое предложение редкость, отказаться глупо. Но зачем мне их имя?! Письмо зарегистрировано не было. Никто про него ничего не знает. Я могу заключить договор от другого лица. Моего».

В коридоре раздались шаги и голоса пришедших на службу людей. Энцо быстро засунул письмо в верхний ящик письменного стола, встал и, подойдя к сейфу, открыл его. Он достал папку с надписью «Compagnia delle Spezie di Levante.» Незаметная, почти заброшенная структура, созданная Энцо как бы «для расширения торговых горизонтов». На деле это был ключ к его теневым операциям, к возможности плавно и бесшумно выводить контракты из-под крыла Дома Кавалли, не оставляя формальных следов предательства.

Энцо любовно погладил папку и вспомнил самый первый контракт. Тогда он подал заявку одновременно от имени Дома Кавалли и от «Compagnia», при этом «случайно» делая заявку от Кавалли менее конкурентоспособной. Он слегка завысил сроки доставки, добавил, на взгляд Карло Кавалли, ничего не значащую формулировку «по согласованию с советом», и в итоге продавец выбрал «Compagnia», считая её более надёжной, а Дом Кавалли остался с носом. А с Витторио, который слепо доверял ему, было вообще работать замечательно. Получая информацию от друга о поступившем предложении, Энцо иногда даже опережал момент официального ответа от Дома Кавалли. Таким образом, груз, который предназначался для Кавалли, «вдруг» оказывался уже закреплён за другим получателем — которым тайно управлял он сам, Энцо Д`Амато. «Compagnia» никогда не упоминалась напрямую. Все договоры подписывались через подставного представителя, зачастую, никому не знакомого купца из Падуи или Балонии. Деньги поступали через сторонние счета, замаскированные как внешние субподрядчики, а часть из них возвращалась Энцо личным вознаграждением. Почему это работала? Кавалли доверяли ему, никто не проверяла каждую мелочь, не отслеживал поставщиков особенно если доходы формально не страдали. И если бы не смерти Карла и Витторио, всё продолжалось бы по этой схеме и дальше.

Целый день Энцо находился в предвкушении, но не в том, что зовут радостью. Это было предвкушение игрока, который уже бросил кости и теперь слушает, как они катятся по дереву, покрытому скатертью, в ожидании результата. Он делал вид, что работает — перебирал счета, диктовал распоряжения, проверял контракты. Но мысли его всё время возвращались к одному: «Вечером напишу письма. И если всё пройдёт, то…», — он даже боялся закончить мысль, чтобы не сглазить. К вечеру он уже был так возбуждён, что физически ощущал щекочущее ожидание в солнечном сплетении.

Вечером на столе в кабинете дома Д`Амато лежало два письма.

Письмо-отказ от Дома Кавалли

Уважаемые синьоры,

Благодарим вас за запрос о покупке шафрана сорта «Ras el-Hanout» из Александрии.

К сожалению, в связи с временным пересмотром внутреннего бюджета и приоритетов торговли, Дом Кавалли не сможет принять участие в данной сделке на предложенных условиях.

Мы оставляем за собой возможность вернуться к обсуждению, если условия изменятся в следующем квартале.

С искренним уважением,

Юрист Фортунато,

Дом Кавалли, Венеция

Контрактное предложение от «Compagnia delle Spezie di Levante»

Уважаемые синьоры,

Компания «Compagnia delle Spezie di Levante», ведущая деятельность в области поставок восточных специй и благовоний, выражает заинтересованность в заключении с вами контракта на поставку вам партии шафрана «Ras el-Hanout».

Мы готовы подтвердить условия: предоплата 50%, остальное — после доставки.

Приоритет: отгрузка в порт Рагуза под защитой гильдии травников

Контактное лицо: Мессер Alvise Zeno, полномочный представитель (доверенность прилагается)

С уважением, E.А., управляющий партнер «Compagnia delle Spezie di Levante»

15. Тени острова св. Андрея

Остров св. Андрея выглядел пустынным и одиноким. Некогда красивое палаццо на нём после сильного наводнения было заброшено. Лишь чайки кружили над его полуразрушенными стенами, словно оплакивая былое величие. Алессандро неспеша шёл к дому и вспоминал свой первый приезд на остров.

«Идеальное место, чтобы укрыться от посторонних глаз», — мысленно подумал он тогда. Когда он вошел во внутрь, там царила тяжелая, гнетущая, пропитанная морской солью тишина. Лишь ветер, гуляющий между зияющими оконными проемами, словно нашептывал истории о балах и приемах, о звоне бокалов и смехе, которые когда-то наполняли эти комнаты. Алессандро с сожалением смотрел на то, как проникнувшая когда-то в самые потаённые уголки палаццо вода оставила свои следы повсюду. Благородный паркет вздулся и покоробился, фрески на стенах поблекли и потрескались, а некогда роскошные гобелены превратились в жалкие лохмотья. Алессандро вышел в сад, окружавший палаццо. Он тоже пришел в запустение. Дикие травы и кустарники заполонили его, скрывая под собой остатки мраморных статуй и фонтанов. Только старая олива, упрямо цеплявшаяся корнями за каменистый грунт, продолжала стоять, свидетельствуя о былой красоте этого места. И всё же в одном из флигелей, чудом уцелевшем после наводнения, ещё можно было укрыться. Его толстые стены выдержали натиск воды, а крыша, хоть и покосившаяся, оставалась целой. Каменная печь в углу хранила следы старого пепла, а узкое окно, выходящее на лагуну, позволяло наблюдать за приближающимися лодками, не выдавая присутствия внутри.

«Идеально», — повторил вслух Алессандро, словно самому себе доказывая, что он прав.

И через несколько дней после этого визита небольшая лодка причалила к берегу. Двое мужчин и женщина, закутанные в тёмные плащи и в масках на лицах, сошли на остров.

— Это место забыто всеми, и потому идеально подходит для вас, — сказал один из мужчин, указывая рукой на палаццо.

— Про остров ходят разные слухи, — в голосе женщины слышался не то чтобы страх, а скорее дискомфорт от нахождения здесь.

— Надеюсь, дорогая, ты не боишься приведений, — взяв её под руку, сказал второй мужчина.

— Нам с тобой надо бояться живых людей, а не мёртвых и теней, — уверенно ответила женщина.

Дойдя до флигеля, один из мужчин с силой надавил на перекошенную и покрытую солью дверь, которая, с трудом поддаваясь, всё же открылась.

— Внутри сухо, и есть все необходимое, — сказал он, заходя во внутрь, — провизия, вода, дрова. На неделю вам хватит. Надеюсь, мне будет достаточно этого времени сделать вам новые документы.

Женщина скинула капюшон и сняла маску, обнажив лицо с тонкими чертами и пронзительным взглядом. Её глаза были уставшими, но взгляд был счастливым и благодарным, в нём не было и следа страха.

— Синьор Даль Пьетро, я не знаю, каким Богам молиться за вас?! Я благодарю тот день, когда Джованни привёл вас ко мне.

— Я делаю то, что в моих силах, синьорина Беатриче. И пока меня еще благодарить не за что.

— Перестань скромничать, кузен, — скидывая плащ с плеч и сдвигая на затылок маску, улыбаясь во весь рот, сказал Джованни Кавалли. — То, что ты предложил мне…, предложил нам, — поправил он сам себя и, подойдя к женщине, обнял её за плечи, — это было твоей самой безумной идеей.

Каждый из них молчал и думал о том, что произошло за последние месяцы…

(Накануне смерти Витторио Кавалли)

…Алессандро Даль Пьетро сидел в кресле, закинув ноги на стол. В одной руке он держал бокал, а другой перелистывал альбом с рисунками в стиле «ню»[28], выполненными углём. На каждом из них была одна и та же натурщица. Солнце клонилось к закату, окрашивая комнату в багряные тона, и отблески играли на гранях хрустального бокала. Даль Пьетро прищурился, рассматривая очередной рисунок. Изящный изгиб спины, томный взгляд из-под полуопущенных век, легкая полуулыбка, застывшая на пухлых губах. Художник запечатлел женщину во всех возможных позах, при разном освещении, пытаясь уловить ту неуловимую суть, которая делала ее такой особенной. Алессандро сделал очередной глоток вина, наслаждаясь терпким вкусом на языке, и перевёл восхищенные глаза на сидевшего перед ним Джованни.

— И это твоя работа? У тебя же дар, кузен. Какого чёрта ты делаешь в банке, Джованни? Да еще в тени брата. Тебе надо в Рим, в Академию Святого Луки или в школу живописи Карраччи. Венеция с её малыми мастерскими слишком тесна для тебя.

Джованни смущенно улыбнулся. Он скромно опустил взгляд, словно не привык к похвалам, хотя в глубине души был несомненно горд своим талантом.

— Я.…, — он на секунду замялся, не смея поднять глаз на кузена, но потом уверенно произнёс, — это она меня вдохновляет, — и кивнул в сторону альбома.

Алессандро усмехнулся, отставил бокал на стол и, не опуская ног, потянулся в кресле.

— Вдохновляет? Неудивительно. Она прекрасна. Кто она? Модель? Или, может быть…, — в голосе Алессандро прозвучали нотки любопытства, смешанные с легкой иронией. — Если бы вместо тебя стоял Вито, я бы не удивился, зная его порывистую натуру и склонность к романтическим увлечениям. Но ты? Ты всегда был тихим и скромным.

Джованни покраснел еще сильнее и замялся, словно не зная, как ответить. Наконец, собравшись с духом, он произнес:

— Ее зовут Беатриче. Она…, — он замолчал, пристально глядя на Алессандро, словно решая, можно ли ему доверять, а потом выпалил. — Идём! Ты должен увидеть и понять меня.

Алессандро, пожав плечами, лениво поднялся с кресла и последовал за кузеном.

— Ты должен пообещать, что не осудишь меня, — сказал Джованни, поправляя кружевной манжет и бросая быстрый взгляд на кузена. — И что, никому не скажешь. Даже Витторио.

Алессандро кивнул, хотя не понимал, к чему всё это. Они шли в район Каннареджо, недалеко от каналов, но вдали от сердца патрицианской власти.

— Она не из тех, кого можно представить семье, — сказал Джованни, понижая голос. — Но она — свет моей жизни. Я не могу дышать без неё.

Они вошли через внутренний двор, украшенный колоннами и фонтаном и Джованни постучал особым ритмом. Дверь открылась почти сразу. Женщина была молода и прекрасна. Но не той красотой, что пугает или ослепляет. В ней было что-то тихое, почти домашнее. Высокие скулы, тонкий нос, губы, будто нарисованные кистью Тициана. Но главное — глаза. Глубокие, как лагуна в полнолуние. В них не было наивности, только знание жизни, здравомыслие и ум. Её высветленные волосы с золотистым отливом были уложены в сложную причёску, украшенную жемчугом и шпильками в виде крыльев. На белой шее красовалось ожерелье из гранатов. На пальцах — кольца с гербами разных родов.

Алессандро поймал себя на мысли, что рассматривает не женщину в чёрном бархате, расшитом золотыми лилиями, а перстни, пытаясь определить, каким мужчинам они могут принадлежать.

— Это Алессандро, мой кузен, — сказал Джованни, и в его голосе звучала гордость, как будто он представлял его не женщине, а королеве.

— Добро пожаловать, — сказала она, и её голос был как бархат, тёплый и немного низковатый. — Меня зовут Беатриче.

Алессандро поклонился. Они пили вино, говорили о музыке, о стихах. Беатриче смеялась, но Алессандро казалось, что каждый её смех был как маска — чуть-чуть не по-настоящему. Он пил вино и наблюдал. «Кьянти» обжигало горло, оставляя после себя привкус вишни и лёгкой горечи, и он злился на себя, что никак не мог уловить — это привычка куртизанки играть роль или она действительно такая умная, приветливая и покладистая, одним словом, сущий ангел. Джованни, увлечённый разговором, запрокинул голову, его глаза блестели от восторга, когда Беатриче декламировала сонет Петрарки. Она знала его наизусть, произнося слова с таким чувством, словно они рождались прямо сейчас, в этой самой комнате, под мерцание свечей. Он смотрел на неё с благоговением и надеждой. Она улыбалась, её глаза горели, но в них была усталость — не от Джованни, а от мира, в котором она жила. Кавалли был не просто увлечён Беатриче, её красотой и умом. Она была для него музой и вдохновением. Алессандро, никогда не видевший таким воодушевлённым кузена, был поражён тем метаморфозам, которые происходили с Джованни в присутствии этой женщины. Но Даль Пьетро не верил куртизанке, он видел лишь искусную актрису. Когда они ушли, Алессандро долго молчал, а потом всё же спросил кузена:

— Ты любишь её? По-настоящему?

— Да, — ответил Джованни. — И если бы я мог, я бы увёз её отсюда. Подальше от этих стен, от этих людей, от этой жизни.

Алессандро кивнул. Но внутри него всё же шевельнулось сомнение. Можно ли разглядеть то, что постоянно скрывается от других. И можно ли любить продажную женщину, не разрушив себя?! Они шли по предрассветной Венеции, и Алессандро задумчиво смотрел на догорающие угли в уличных фонарях. Огонь, подобно человеческой душе, то вспыхивал на ветру, то снова угасал, оставляя лишь тлеющие воспоминания. Он знал Джованни с детства, вернее, ему казалось, что он знает кузена с детства, но сегодня он увидел в его глазах что-то новое, что-то искреннее и глубокое. Любовь? Возможно. Но это не было прекрасным, потому что любовь в этом городе — это роскошь, которую мало кто мог себе позволить. Алессандро знал это, как никто другой. Вдруг, Джованни остановился.

— Я вернусь к ней, — он смотрел на кузена, как преданный пёс на хозяина. — Ты понимаешь меня? — Джованни взял Алессандро за локоть.

— Мог бы и не уходить, — усмехнулся Алессандро. — Я и так всё время чувствовал себя, как присутствующий на чужой исповеди. — Он похлопал кузена по плечу и, подтолкнув его, воскликнул, — иди, иди давай! Клянусь весами Юстиции, она сидит сейчас и думает, какого дьявола ты ушёл. Только бутылку мне оставь.

Джованни благодарно улыбнулся и сначала пошёл, а потом побежал назад к дому Беатриче. Алессандро вздохнул. Он не знал, что ждет Джованни и его куртизанку. Рискнёт ли Беатриче уехать с Джованни, если он всё же решит учиться в академии? Сильны ли её чувства, чтобы бросить Венецию, богатых клиентов и хорошую жизнь? Размышляя об этом, Алессандро завернул за угол и увидел на мостовой женщину, склонившуюся над мёртвым телом. Он бросился к ней, опустился на колени и, увидев лицо покойного, первое, что пришло ему на ум, это мысль о крушении надежд. Убитым был Витторио — брат Джованни. И это означало только одно: смена власти в Доме Кавалли.

После смерти брата для Джованни всё изменилось. Он стал главой торгового дома — не по желанию, а по долгу. А вместе с властью пришли обязательства. В первую очередь — брак с дочерью Контарини, союз, который должен был укрепить позиции семьи и сохранить влияние на рынке. Беатриче исчезла из его жизни. Джованни Кавалли, примерив на себя маску хладнокровного дельца, старался не вспоминать о возлюбленной, о ночах, проведённых с ней, о её прикосновениях, её словах. Всё это казалось сном, который ускользал вместе с рассветом. Он старался забыть её. Но…

Однажды, проходя по рынку вместе с Алессандро, он случайно увидел Беатриче. Она стояла у лотка с цветами, и солнце играло в ее медных волосах. Джованни замер, не в силах двинуться с места. Он хотел подойти, заговорить, объяснить, но что он мог сказать? Он выбрал долг, власть, положение. Он предал их любовь. Беатриче подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В ее глазах не было ни укора, ни обиды. Только печаль. Она слегка кивнула, словно признавая его выбор, и отвернулась. Джованни почувствовал, как мир вокруг него рушится.

— Я потерял её навсегда, — схватив кузена за локоть, еле слышно произнёс он и добавил одними губами, — и вместе с ней частичку себя.

Алессандро, сославшись на какие-то дела в суде, попрощался с Джованни и пошёл за Беатриче. Женщина шла медленно, не замечая, что за ней кто-то идёт. Алессандро увидел, как она свернула в переулок Calle del Paradiso. Узкая, тихая улочка с арками, тенистыми проходами и старыми домами с резными деревянными балконами была пуста. И вдруг Беатриче остановилась. Прислонилась к стене, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Алессандро стоял за углом, вжавшись в стену дома. Сначала он услышал тихий звук — не то вздох, не то всхлип, потом до него долетели слова.

— Я не хочу мешать ему, — прошептала она, не зная, что её кто-то слышит. — Он должен быть тем, кем его сделали. А я… я просто должна исчезнуть из его жизни. Боже, как было глупо убеждать себя, что всё это пройдёт. Одна лишь встреча, один лишь его взгляд…, — Беатриче не закончила, но до Алессандро донеслось отчаявшееся рыдание.

Он стоял неподвижно, словно громом пораженный. Слова Беатриче эхом отдавались в его голове, а в груди что-то сжималось. Он видел ее искренность, ее боль. И в этот момент он понял: она не играла. Она любила. По-настоящему. Алессандро чувствовал, как в нём что-то ломается. Недоверие, подозрение и скептицизм — всё это отступало перед чем-то большим. Перед правдой и искренними чувствами. Он вышел из своего укрытия, подошёл к Беатриче и поклонился.

— Синьорина, я помогу вам. Я не знаю, как. Но я сделаю всё, чтобы вы были вместе. Джованни безмерно любит вас.

— И я люблю его, — в глазах женщины, глядя на Алессандро, появилась искорка надежды, — Я люблю его, потому что он единственный, кто не хотел купить меня. Но всё не так просто, синьор Даль Пьетро. Джованни сейчас женат, да и я.… я не свободна, у меня обязательства.

Алессандро удивлённо смотрел на Беатриче.

— Такие женщины, как я, не принадлежат себе, нам не положено иметь искренние чувства, как рабыням.

— И какое же имя носит ваш «хозяин»?

— Он не просто богат. Он опасен, — в глазах женщины стоял откровенный страх. — Синьор Грегорио Лоредано — член Совета Десяти, человек с лицом святого и руками палача.

Алессандро, услышав это имя, даже непроизвольно отшатнулся от женщины. Имя этого синьора произносили шёпотом даже в домах, где привыкли смеяться над законами.

— И какого плана ваши обязательства?

— У нас контракт, — опустив голову, еле слышно произнесла женщина.

А судья, получив ответ, неприятно оскалился.

После откровений Беатриче, Алессандро шёл в район Кастелло, на узкую, полутёмную набережную вдали от шумных рынков и дворцов. Там редко проходили патрули, а вода лагуны казалась особенно тёмной в вечерние часы. Там не было ни гондол, ни голосов — только редкий плеск волн. Каменные скамьи, облупленные стены, редкие фонари — всё располагало к размышлению. Он сидел на каменной скамье на краю Набережной Теней со сжатыми в кулак пальцами и смотрел в почти неподвижную воду канала, как в зеркало, в котором он пытался найти решение. Он знал, кто такой Лоредано. Знал, что тот не прощает даже намёка на дерзость. Разорвать контракт с таким человеком — это всё равно, что бросить вызов самой Венеции. Алессандро передёрнулся от гнетущего чувства, которое холодными струйками, словно январская вода лагуны, пробегало по позвоночнику. Но вместе с этим пришёл и азарт. Сладкий, как вкус вина, выпитого в жаркий день на террасе. Он чувствовал, как в груди рождается нечто похожее на музыку — напряжённую, быструю, музыку для танца. Но это мог быть танец на краю ножа. И он понимал это. Алессандро не просто хотел освободить Беатриче. Он хотел переиграть Лоредано. Эта фигура была посерьёзнее Лоренцо Контарини, который практически был у него в руках. И вдруг он поймал себя на мысли, что это не отдельные партии. Это одна игра, и все они — и Контарини, и Лоредано, и даже Беатриче с Джованни — звенья одной цепи, которая, в конце концов, приведёт его к заветной цели. И чтобы добиться свей мечты, ему нужно пройти через всё это.

Алессандро поднял взгляд на воду. Лагуна была спокойна, как будто желая передать это спокойствие ему. Он встал, поправил воротник и пошёл к дому Беатриче. Он еще чувствовал страх, но этот страх шёл на полшага позади его, а азарт вёл вперед, указывая правильный путь. План был прост, но вместе с тем сложен в исполнении: освобождение Беатриче от Лоредано, инсценировка смерти Джованни, документы с новыми именами, брак влюблённых и их отъезд из республики. Ни много, ни мало.

16. Дела семейные

Алессандро надо было сконцентрироваться, продумать каждый шаг. Но был человек, который выводил его из равновесия. При виде её он не мог не то чтобы думать, он не мог адекватно соображать. Чувства к ней переполняли его. И имя этому ментальному безобразию было — Лукреция. Её имя звучало в его голове навязчивой мелодией, сладкой и мучительной одновременно. И это мешало ему сосредоточиться на плане, который был так важен для него. Алессандро знал, что чувства к Лукреции — это роскошь, которую он не может себе позволить. Но как можно было заставить сердце перестать биться чаще при виде её? Как можно выкинуть из головы мысли о ней, когда она была так близко? Он должен снова стать бесчувственным, расчётливым, хладнокровным. Он должен забыть о Лукреции хотя бы на время. Решение пришло оттуда, откуда он и не ждал его.

Поздним вечером, когда Алессандро пытался отвлечься от мыслей о Лукреции, погрузившись в детали плана по разрыву контракта между Лоредано и Беатриче, к нему зашёл Просперо Росси, рекомендованный им кузену Джованни, как «свежий взгляд на происходящее в компании». Вид Просперо был возбуждённый, глаза горели, а пальцы нервно потирали ладони, словно он, наконец, нашёл иголку в стоге сена.

— Все проблемы внутренние, друг мой Алессандро, — начал говорить, потирая руки, Просперо. — Я изучил структуру компании, сделки и всё остальное. И знаешь, что я понял? Они не тонут от внешнего давления. Они гниют изнутри.

Алессандро вопросительно поднял бровь.

— Ты уверен?

— Более чем. Управляющий ведёт двойную бухгалтерию.

— Энцо? — удивлённо переспросил Даль Пьетро.

Просперо утвердительно кивнул и рассказал подробности своего анализа. Алессандро удовлетворённо улыбался. Это был отличный момент — удалить Джованни и Лукрецию из Венеции. Одного, чтобы спасти от очередного покушения, за которым вполне мог стоять Энцо, а Лукрецию, чтобы не видеть её лицо и не слышать её голос. На следующий день, поведав обо всём кузену, Джованни с лёгкой грустью, но без сопротивления согласился уехать в Верону и остаться там несколько месяцев, давая возможность Алессандро разорвать контракт между Беатриче и Лоредано. После отъезда супругов Кавалли Даль Пьетро физически почувствовал, как в его шахматной партии освободилось поле. Теперь он мог двигаться. Начиналась настоящая игра.

Кабинет Лоредано располагался в глубине палаццо, за двойными дверями из тёмного дерева, украшенными резьбой в виде львов и масок. Внутри царила полутень, как будто даже свет боялся проникать туда без разрешения. Стены были обиты тяжёлым бордовым бархатом, на котором висели карты, схемы и старинные гравюры. В углу стоял высокий шкаф с книгами. В центре — массивный стол из чёрного дерева, гладкий, как зеркало, но с едва заметными следами ножа. На нём — перо, чернильница, печати, свитки и один единственный предмет, который казался личным — серебряная статуэтка в виде ворона. За столом в похожем на трон кресле с высокой спинкой сидел синьор Лоредано. Когда Алессандро вошёл, в нос ударил какой-то особенный запах — смесь воска, бумаги и чего-то металлического. Оглядев кабинет, судья заговорил негромко, но чётко и внятно:

— Eccellentissimo Signore[29], вам что-нибудь говорит название Ordine dei Silenziosi (Орден Тихих)?

— Разумеется, синьор судья. Но я какое отношение имею к нему? — Взгляд Лоредано был острым, как лезвие, а лицо застыло в выражении холодного раздражения. На виске просматривался едва заметный нерв, пульсирующий от внутреннего напряжения, и губы сжаты в тонкую линию, словно показывая его нежелание тратить слова на глупости.

— Тогда вы в курсе, синьор Лоредано, что целью этого общества является сбор информации, слухов и всевозможных сплетен с целью продажи их. Орден сам не убивает, не шантажируют, не разрушает репутации, но это блестяще делают те, кто покупает у них «товар». Орден не выступает напрямую против республики, но всё же представляет угрозу её стабильности. Именно поэтому Совет Сорока отслеживает всех членов этого братства и контролирует их корреспонденцию и встречи.

Лоредано медленно повернул голову, и теперь его взгляд упал прямо на Алессандро. В нём не было страха, только ледяное любопытство, как у человека, разглядывающего насекомое под стеклом.

— Я в курсе, — произнёс он ровно.

— Мои люди перехватили это вчера, — Даль Пьетро вытащил из папки послание и передал его патрицию.

— «…если бы ты знал, как легко он открывает мне свои мысли, свою душу. Он рассказывает мне всё — о своих страхах, о надеждах, которые он лелеет втайне от других, о мечтах, которые кажутся ему невероятными. И я слушаю, впитывая каждое его слово, стараясь не выдать своего удивления, своего волнения от осознания нашей невероятной близости. Быть может, дело в том, что я — всего лишь слушатель, не связанный с его жизнью никакими обязательствами, никакими предубеждениями. Я — чистый лист, на котором он может писать свою историю, не опасаясь осуждения, не боясь непонимания. Или, может быть, он просто устал носить все это в себе, и ему необходимо выпустить наружу накопившуюся энергию, поделиться ею с кем-то, кто готов принять ее без вопросов. Я не знаю, но я благодарна ему за эту откровенность, за эти доверительные беседы, которые связывает нас невидимой нитью. Я чувствую себя привилегированной, избранной, достойной его внимания. И я стараюсь оправдать его ожидания, быть внимательной, чуткой, понимающей…»

Лоредано узнал подчерк и узнал печать. Он читал медленно. Сначала его лицо оставалось неподвижным, словно маска, вырезанная из мрамора. Но по мере того, как строки раскрывали всё больше и больше, в нём что-то менялось. Брови едва заметно подрагивали. Ноздри расширялись, дыхание стало чуть глубже. Лоредано отложил письмо, но напряжённые пальцы его оставались на пергаменте, как когти, захватившие его. Лицо стало немного испуганным.

— Почему вы пришли ко мне с этим, синьор Даль Пьетро?

— Потому что имя человека, которому было адресовано письмо — Рафаэле Валенти. А отправитель — его сестра синьорина Беатриче. Понять остальное, достопочтимый синьор, было делом техники. Мы сопоставили имена. Вот и всё. Именно поэтому сначала я решил прийти к вам, а не сразу сообщить об этом в Совет Десяти.

— Я не могу понять, почему она так поступила? Я дал ей всё! — Лоредано не назвал имени, он лишь презрительно, но с тоской в глазах произнёс местоимения.

— В самом письме нет ничего предосудительного, синьор, — с лёгкой улыбкой на губах сказал Алессандро. — Сестра рассказывает брату о своих отношениях. Но тон письма сразу меняется, если ты понимаешь, что этот брат — член «Ордена Тихих». Но Беатриче могла и не знать этого. Ведь так, синьор?!

— В любом случае, я не могу рисковать.

— Прикажете…?

— Нет, — резко, словно полоснув мечом, перебил судью Лоредано. — Пусть живёт. Но только без меня. Контракт между нами будет расторгнут. Официально, через нотариуса.

Он скомкал письмо и, встав из-за стола, метко бросил его в камин.

— Я надеюсь на ваше молчание, синьор судья.

Алессандро лишь слегка склонил голову в знак согласия.

— Как прикажете оформить расторжение контракта, синьор? — спросил он, стараясь сохранить ровный тон.

— К завтрашнему утру я приготовлю сопроводительное письмо-доверенность для вас. С ним вы отправитесь к нотариусу Бальони. Вы правы, синьор Даль Пьетро, возможно, Беатриче не виновата. Это был лишь порыв души, но я рисковать не могу. По контракту, если мы расстаёмся по моей инициативе, всё, что она получила от меня, остаётся ей, плюс пятьсот дукатов в качестве выходного пособия. — Лоредано сделал паузу и, глубоко вздохнув, добавил, — и позаботьтесь о том, чтобы она покинула Венецию. Я не хочу больше её видеть, но и не хочу слышать, что кто-то рассказывает о ней, как о своей возлюбленной.

Лоредано подошел к окну и устремил взгляд на темнеющую лагуну. Ветер доносил отдаленный шум города, но в кабинете царила напряженная тишина. Он чувствовал, что принял трудное, но необходимое решение. Риск был слишком велик, и он не мог позволить себе быть связанным с Беатриче.

— И еще, синьор судья, — добавил Лоредано, — сделайте так, чтобы не было никаких вопросов. Просто женщина устала от вечно праздничной Венеции и отправилась на поиски спокойной, тихой жизни.

— Как прикажете, синьор, — тихо ответил Алессандро, стараясь скрыть восторженную дрожь в голосе.

Лоредано повернулся, и в его глазах Даль Пьетро снова увидел сталь.

— Я рассчитываю на вас, синьор судья. Ваша репутация — гарантия моей уверенности. И помните, в моём лице вы всегда найдёте поддержку.

Покинув палаццо Лоредано, Алессандро довольный отправился к Беатриче поведать ей о своём успехе и о том, что она отныне свободна от своего хозяина-покровителя. Теперь можно было переходить ко второму пункту плана. Смерть Джованни.

Утро началось не с колоколов, а с шелеста шёлка и перьев. Город просыпался, как актёр перед премьерой — медленно, с предвкушением. На улицах появлялись первые фигуры в масках. Их лица были неподвижны, но в глазах — огонь. Наконец, наступил день, которого ждали с нетерпением. Наступил карнавал, время, когда каждый мог быть кем угодно — банкиром, нищим, любовником, шутом. Площадь Сан-Марко уже с рассвета наполнялась музыкой. Флейты, мандолины, барабаны — всё сливалось в ритм, от которого кружилась голова. На балконах появлялись дамы в платьях, расшитых серебром, с веерами и тайными взглядами. На мостах — акробаты, жонглёры, фокусники. На гондолах — певцы, чьи голоса, сливаясь со звуками воды, разносились по округе и, как лунный свет, заполняли собой все улицы, набережные и площади. Запах жареных каштанов, вина, духов и горячего воска витал в воздухе. И над всем этим парило ощущение тайны. Потому что в этот день никто не знал, кто перед ним. Может быть, это был друг, а может — враг. Может — любовь, а может — смерть.

Алессандро и Энцо Д`Амато с шумом ввалились в новый дом Даль Пьетро, выигранный им в казино. Разливая вино по бокалам, хозяин, как бы невзначай, заметил, что на карнавале не хватает Вито Кавалли — его шуток, его умения заигрывать с женщинами и его храбрости, не стесняясь и не боясь мужей, залезать на балконы красавиц, чтобы урвать поцелуй, а иногда и что-то послаще.

— Да, Вито был еще тот старый кобель, никогда не упускал возможности залезть под юбки. — Энцо залпом осушил переданный Алессандро бокал и потребовал добавки. Даль Пьетро с готовностью наполнил его бокал, но взгляд его стал каким-то задумчивым.

— Если честно, я никак не могу взять в голову, кому понадобилась его смерть. Он был абсолютно безобиден.

— Всё это печально, — пьяно заплетаясь языком подхватил Энцо. — Но это всё в прошлом, а нам надо думать о настоящем. Как мы будем кутить и веселиться без Кавалли?! И малыш Джованнино в Вероне.

— Он для нас вообще потерян, — хмельным голосом вторил ему Алессандро. — Он никогда не пойдёт против жены.

— Ты хотел сказать «никогда не пойдёт против тестя Контарини», — поправил его Энцо и залился басовитым смехом.

— А с другой стороны, и хорошо, что они в Вероне, — подняв указательный палец, с деланно серьёзным видом, словно он выступает в суде, сказал Алессандро. — Мы можем его оттуда вытянуть.

Алессандро ополовинил свой бокал и, не дожидаясь, пока Энцо снова потребует добавки, сам плеснул ему ещё. Вино было терпким, с привкусом вишни и чего-то горького.

— Мы можем его оттуда вытянуть, — повторил он. — Одного, без его восхитительной жёнушки.

В комнате повисла пауза. Где-то за окном звучала флейта и бубны — карнавал продолжался. Но в этом доме возле моста Риальто двое хмельных мужчин составляли план, как привезти Джованни на карнавал, чтобы не вызвать подозрения у Лукреции. Когда вино окончательно добило Энцо, он уснул прямо на диване в гостиной. Алессандро, хитро усмехнувшись, поднялся к себе в спальню. Дело было сделано. Карнавал — лучшее время инсценировать смерть. И Энцо, сам того не осознавая, был втянут в сложную игру Даль Пьетро. Меньше чем через неделю Джованни стоял в палаццо кузена и, обнимая его, благодарил за всё, что тот делает для него и Беатриче. И всё было бы разыграно, как по нотам, если бы не неожиданный, совершенно не укладывающийся в планы Алессандро, тайный приезд в Венецию желающей проучить обманщика-мужа Лукреции.

Джованни и Беатриче откровенно наслаждались своей жизнью в доме на улице Calle della Verona. Пользуясь карнавалом, они в масках выходили на улицу, там пели, танцевали, поедали сладости и были абсолютно счастливы. А Алессандро ничего не оставалось, как надеть на себя снятый с плеч кузена бархатный плащ глубокого винного цвета, нацепить его широкополую шляпу с павлиньими перьями и покрыть лицо маской. И в этом карнавальном костюме стать соблазнителем дамы в чёрном — Лукреции, думающей, что она преследует неверного мужа. Алессандро крутился как волчок между службой в Совете, поручением Лоренцо Контарини, Лукрецией, свалившейся на голову проблемой под названием Джулия Кавалли и воплощением в жизнь сцены гибели кузена Джованни.

Наконец, наступил день, когда его верные слуги разыграли представление с нападением на Джованни на глазах Лукреции на площади напротив монастыря Сан-Заккария. А Алессандро, расставшись в Лукрецией, вернулся домой. Подойдя к зеркалу, он посмотрел на своё отражение и не узнал себя. Не потому, что лицо изменилось. А потому, что оно больше не совпадало с тем, кем он себя считал. В зеркале был мужчина с усталым взглядом, с линией рта, которая больше не умела улыбаться без расчёта. Камзол, вроде, сидел идеально, но было ощущение, что плечи были чужие. Алессандро приблизил лицо к стеклу. И вдруг понял: отражение не лжёт. Оно просто показывает то, что он неделями старался прятать — сомнение, усталость и страх за цену его решений. Он медленно подошёл к креслу и начал набивать трубку табаком. Табак пах терпко. Алессандро вдавливал его в трубку не с раздражением, а с той механической сосредоточенностью, которая бывает у уставших людей и принявших решение сделать паузу. Он закурил и выпустил клуб дыма, наблюдая, как он медленно растворяется в воздухе. Алессандро откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. В комнате царил полумрак, лишь слабый свет проникал сквозь плотные шторы. Запах табака смешивался с ароматом старого дерева и кожи, создавая атмосферу умиротворения и раздумий. Он глубоко затянулся, чувствуя, как никотин растекается по телу, принося временное облегчение. Он думал о последних событиях, о принятом решении, которое перевернет его жизнь. Страх и волнение боролись с надеждой и предвкушением. Он понимал, что пути назад нет, и это одновременно пугало и вдохновляло. Он сделал еще одну затяжку, наслаждаясь вкусом табака и тишиной вокруг. Потом медленно поднялся с кресла, потушил трубку и подошел к окну.

По мосту Риальто к его дому шли двое. Девушка, вцепившись в руку молодого человека, что-то ему увлеченно рассказывала. Алессандро, узнав Джулию Кавалли и художника Элио, улыбнулся открытой и удовлетворённой улыбкой. Его кузина была свободна от монашеского пострига. И вдруг в его голове словно выстрелило имя — кардинал Альдобрандини, представитель Ватикана, замешанный в сексуальном скандале с послушницей. Вот кто мог бы, используя свою власть, дать новую жизнь Джованни Кавалли и совершить бракосочетание.

Довольно потирая руки, Алессандро подошёл к столу и написал небольшую записку.

«Ваше Высокопреосвященство, я уверен, что вы разделяете мою заботу о чистоте Церкви. Иногда, чтобы сохранить свет, нужно скрыть тень. Я прошу лишь одного: благословить союз, который спасёт две души от погибели.»

Кардинал понял намёк. И согласился на встречу. Он прибыл в палаццо Даль Пьетро на следующий день. Судья Алессандро Даль Пьетро сидел в кресле, устало откинувшись, его палец медленно скользил по ободу бокала с вином, и он вслушивался в тишину. Наконец, до его ушей долетели медленные и тяжёлые шаги и шелест сутаны об пол. Кардинал Альдобрандини появился в дверях, его лицо было немного озадаченным.

— Вы просили о встречи, судья Даль Пьетро, — произнёс он, не здороваясь. — Я пришёл узнать, что именно вы хотите скрыть под словом «спасение».

Алессандро поднял голову, в его глазах плескалось нечто среднее между усталостью и вызовом. Он указал взглядом на кресло напротив.

— Спасение, ваше преосвященство, — медленно произнес он, отпивая глоток вина, — это то, что нужно каждому из нас рано или поздно. Даже тем, кто облачен в пурпур и считает себя близким к небесам.

Кардинал Альдобрандини опустился в кресло, его взгляд буравил судью.

— Говорите прямо, Даль Пьетро. Не тратьте мое время на аллегории.

— Речь идет о ваших грехах, кардинал. О грехах, которые вы пытаетесь скрыть за маской благочестия. О грехах, которые могут стоить вам не только сана, но и свободы. И, возможно, даже жизни.

Судья замолчал, наблюдая за реакцией кардинала. Альдобрандини оставался невозмутимым, но Алессандро заметил едва заметное подергивание щеки. Он понял, что попал в цель. Вытащив из выдвижного шкафчика в столе бумагу и помахав ей в воздухе, он устало произнёс:

— Это письмо Джулии Кавалли в котором она признаётся…

Кардинал, не дав ему договорить, прямо спросил, что судья хочет взамен молчания и не разглашения содержания этого документа.

— Неофициальное разрешение на внесение записи о смерти в приходской книге и, соответственно, справка о вдовстве. Ну, и чтобы подсластить эти горькие смертельные пилюли, я просил бы вас лично, ваше преосвященство, благословить союз, который спасёт две души от погибели, и провести бракосочетание.

— Надо полагать, тайное, — спросил не без иронии кардинал.

— Назовём это — при малом количестве свидетелей, — улыбаясь, ответил Алессандро.

— Хорошо, — вставая подвёл черту кардинал. По его виду было видно, он всё решил и сейчас объявит об этом. — Завтра вы получите соответствующую бумагу для приходского священника брата Маттео из Беллуно, это в приходе Сан-Моизе. Он сделает запись о смерти. И вторую — для Доминико Цорци в Канцелярию церковного нотариата Венеции. А что касательно бракосочетания — сообщите мне, когда у вас всё будет готова, и я проведу обряд лично.

— Приятно иметь дело с умным и понимающим человеком, — тоже поднимаясь из-за стола довольным голосом сказал Алессандро.

Кардинал протянул руку, и Даль Пьетро, как добропорядочный христианин, приложился к кольцу его преосвященства.

— Только не забудьте, сын мой, — крестя Алессандро напомнил кардинал, — о пожертвовании в приход Сан-Моизе.

Теперь оставалось лишь одно — организовать символическое отпевание без тела. Впрочем, для Венеции это была обычная практика. Церковь Санта-Мария Формоза спала. Только лампада у алтаря мерцала, как глаз, не желающий смыкаться на ночь. Викарий Бенедетто сидел в ризнице, склонившись над столом. Перед ним лежал пергамент, чернильница и перо. Дверь открылась бесшумно. Алессандро Даль Пьетро в чёрном плаще и без шляпы вошёл так тихо, что викарий сначала различил лишь тень, неожиданно появившуюся на стене, а потом уже живое тело. Вошедший не поклонился, только кивнул и протянул викарию вчетверо свернутую бумагу. Бенедетто развернул послание и, прочитав, вопросительно посмотрел на визитёра.

— Я не видел его тела. Как же я дам вам свидетельство о погребении? — немного испуганным, дрожащим голосом спросил викарий.

— Вы хоронили многих, кого не видели, — ответил Алессандро. — Море не всегда возвращает. Но Церковь должна отпускать души, даже если тела исчезли.

— Вы хотите, чтобы я солгал?

— Нет, — ответил Алессандро. — Вы это сделаете ради церковного порядка. И по милосердию. Вы же понимаете, вдова умершего не может носить траур, если её муж не признан мёртвым. А душа — не может быть отпущена, если не освящена молитвой.

Викарий посмотрел на него. В его глазах было сомнение. И страх.

— Если это откроется…

— Не откроется, — перебил Алессандро. — Я позабочусь.

Он достал мешочек. Тот звякнул — не громко, но достаточно, чтобы у викария загорелись глаза.

— Это не плата. Это пожертвование на ремонт крыши. Я слышал, она протекает.

Викарий долго смотрел на перо. Потом, взяв его, сначала сделал запись в церковной книге, а потом выписал текст на пергаменте.

«Церковь Санта-Мария Формоза

Свидетельство о погребении

Во имя Господа нашего Иисуса Христа я, брат Бенедетто, священник сего прихода, свидетельствую сими строками о смерти благородного мужа Джованни Кавалли, 28 лет от роду, гражданина Венеции, который, как было сообщено, в ночь потерпел кораблекрушение в лагуне близ острова Сан-Джорджо-Маджоре. Тело его не найдено. Мы, братья сей церкви, свидетельствуем, что на нашем освящённом кладбище была совершена церковная служба за упокой души покойного Джованни Кавалли. Да упокоится он с миром.

Во имя веры и в послушании Римской Церкви.

Брат Бенедетто, викарий и свидетель».

— Да простит нас Бог, — передавая судье свёрток, тихо сказал викарий.

Алессандро развернула его, быстро побежал глазами и, удовлетворённо кивнув, равнодушно сказал:

— Он простит. А люди — забудут.

Алессандро забрал свидетельство, стараясь не смотреть в глаза викарию. Чувство гадливости поднималось в горле, но он заглушил его. У него были дела поважнее моральных терзаний. Главное — документ был у него в руках. Завтра он получит бумаги от кардинала Альдобрандини и можно будет двигаться дальше. Чем быстрее будут улажены формальности, тем быстрее Джованни и Беатриче смогут начать новую жизнь. Меньше, чем через неделю в руках Алессандро были все бумаги, указывающие на то, что человека по имени Джованни Кавалли больше в этом мире не существует. Остался последний шаг — новое имя.

Просматривая книги умерших младенцев, рождённых в один год с Джованни, Алессандро наткнулся на имя Джованни Корато. Фамилия «Корато» звучало достоверно, но не вызывала подозрений и не имела тесных связей с патрицианской Венецией. Для церковной книги это был идеальный компромисс: имя умершего младенца можно было «реанимировать». Нужно было лишь дописать одну фразу после упоминания о смерти младенца. За небольшое «пожертвование» на ремонт церкви брат Маттео из Беллуно, в приходе Сан-Моизе, дописал в церковной метрической книге: «Первоначально младенец был признан мёртвым при родах, но по милости Божией обнаружен живым. Крещение совершено в присутствии свидетелей, запись внесена с благословения викария прихода Сан-Моизе, по распоряжению церковного нотариата».

…Алессандро неспеша шёл по острову св. Андрея к заброшенному флигелю. Остров выглядел пустынным и одиноким, но Даль Пьетро знал, что в глубине покинутого палаццо его ждут Джованни Кавалли и Беатриче. И ему есть чем их порадовать — венчание в городке Фельтре и новая жизнь. Это был идеальный выбор. Город, окружённый холмами и монастырями, находящийся в пределах Венецианской республики, но достаточно удалённый, чтобы не привлекать лишнего внимания. Церемония должна была пройти через пять дней в часовне при монастыре Санта-Клара, где стены хранили больше тайн, чем архив всего города.

После венчания Алессандро возвращался в Венецию. Он был доволен собой. Он сделал всё возможное и даже невозможное. У него в ушах до сих пор звучали слова кардинала: «Вы пришли не за благословением, а за правом быть услышанными. Я даю вам не венец, а разрешение быть вместе — несмотря на всё, что было». Его кузен Джованни был на седьмом небе от счастья, вернее, если точнее сказать, на полпути к новой жизни, которая ждала их в Голландии. В стране, где живопись ценила реализм, свет и повседневность. И Джованни, переживший мнимую смерть и перерождение, мог внести в неё итальянскую драму и личную правду…

17. Разоблачение

Алессандро возвращался в Венецию не как триумфатор, а как человек, который сделал еще один шаг на встречу своему счастью, к своей мечте. Он помнил слова своей покойной матери: «За всё надо платить, и всё имеет свою цену». И он не роптал на жизнь, и не слушал свою совесть. Он знал цену. И платил её без возражений — словно давно принял чек, выданный судьбой. За спиной остался Фельтре, исчезнувшее имя Джованни Кавалли, венчание и вечная тайна. А впереди — правда о Маркантонио Висконти, дело Витторио Кавалли, и обвинение в его убийстве, которое он произнесёт не ради наказания, а ради баланса.

«Я нарушил порядок ради любви. Теперь я восстановлю его — ради справедливости», — думал Алессандро, трясясь в почтовой карете с опущенными шторами. Венеция встречала его без фанфар, но он возвращался с надеждой, которая весила гораздо больше любой победы.

Поздний вечер. Алессандро ждал Лукрецию у себя в кабинете в палаццо у моста Риальто. Он стоял у окна и смотрел на отражение фонарей в воде, как будто пытаясь найти в них подсказку, с каким выражением лица она появится. Он знал, что она придёт ни как гость, ни как жена кузена, а как женщина, просившая его о помощи, как женщина, которая боялась остаться в тени своего страха. Алессандро был взволнован не из-за документов из Милана, что лежали на столе. А потому что он не знал, даже не догадывался, какой она предстанет перед ним — в маске великосветской синьоры, в броне надменности или будет беззащитной, такой, которой её никто не видел. Но в глубине души он мечтал, чтобы она была именно такой. Звук ровных шагов за дверью заставил его вздрогнуть. Он повернулся, стараясь скрыть волнение за дежурной улыбкой. Лукреция вошла, закутанная в темный плащ с капюшоном, но даже он не мог скрыть бледность ее лица. В ее глазах плескался страх, который она так тщательно скрывала от посторонних.

— Вы просили меня прийти, — тихо произнесла она, с надеждой глядя на Алессандро и скидывая плащ.

— Да. Я получил письмо из Милана. Официальный запрос подтверждён. Подпись архива склепов, печать канцелярии. Всё как положено.

— И?! — Страх и надежда повисли в её взгляде. — Он… действительно там?

— Маркантонио Висконти похоронен в фамильном склепе, церковь Санта-Мария-делла-Пасе, — стальным голосом судьи, оглашающим приговори, говорил Алессандро. — Дата смерти совпадает с медицинским заключением. Там же, в склепе, и его тело.

Лёгкая улыбка облегчения коснулась её губ и после небольшой паузы она не то спросила, не то констатировала, как факт:

— Значит, за маской «Пьеро» скрывался не Маркантонио, и письмо не от него?!

— Ну уж точно не от мертвеца, — с иронией заметил Алессандро. — Ты боялась прошлого, но теперь оно точно тебе не угрожает.

Лукреция, не сдержав эмоции, подскочила к Алессандро и, обняв его, прошептала:

— Я так тебе благодарна.

Алессандро замер, он, не ожидавший её прикосновения, бесконтрольно, неуверенно коснулся её плеча, затем обнял крепче, нежно, с тем теплом, которое нельзя отмерить. Он не говорил. Он молчал, потому что боялся, что слова разрушат то, что сейчас происходило, то, что начало обретать форму. Лукреция отстранилась и подняла на него глаза. В них плескалась благодарность, смешанная с невысказанной надеждой. И еще, Алессандро увидел в них что-то такое, чего он никогда не замечал прежде. Мужские руки, покоящиеся на плечах Лукреции, дрогнули. И она почувствовала этот слабый трепет, как удар тока, пронзивший её насквозь. Алессандро медленно опустил свою руку, переплетая свои пальцы с её. Прикосновение было робким, но в нем чувствовалась отчаянная потребность в близости. Алессандро боялся пошевелиться, боялся нарушить эту хрупкую гармонию, которая не была заранее спланирована, но казалась правильной, будто их руки знали друг друга прежде, чем они сами это поняли. Её пальцы чуть крепче сжали его, и в её глазах вспыхнул огонёк. Дыхание стало чуть более прерывистым, и он почувствовал, как её ладонь слегка вспотела в его руке. В её взгляде он увидел борьбу. Борьбу между желанием и страхом, между надеждой и разумом. Алессандро понимал её. Он сам испытывал те же самые чувства. Он тоже боялся. Боялся разрушить то, что между ними было, боялся не оправдать её надежд, боялся признаться самому себе в том, что он чувствовал к ней.

И в этот момент, глядя в её глаза, Алессандро понял, что больше не может прятаться. Он должен рискнуть. Он должен сказать ей то, что так долго хранил в своем сердце. Он медленно поднял её руку и поднес к своим губам, нежно коснувшись её пальцев поцелуем. Глаза Лукреции расширились от удивления, это не было прикосновение вежливости, и он почувствовал, как её тело слегка дрогнуло. Он смотрел на неё, и в его взгляде было все то, что он не мог выразить словами: любовь, надежда, страх и отчаянное желание быть с ней. Внезапно, словно очнувшись, она отвела взгляд, и легкий румянец залил её щеки. Алессандро почувствовал, как хрупкая нить, соединявшая их, начала рваться. Он не хотел этого и, взяв её за подбородок, повернул к себе и коснулся губ Лукреции. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, словно поддавшись невидимой силе, приблизилась и прикрыла веки. Поцелуй был легким, почти невесомым. В этом мимолетном касании было обещание, надежда и страх — целый вихрь эмоций, который захватил его врасплох. Он углубил поцелуй, осторожно, словно боясь разбить хрупкий фарфор. Лукреция ответила на поцелуй, робко, неуверенно, но ответила. Её губы были мягкими и теплыми, а вкус — сладким, словно спелый персик. Алессандро отстранился, боясь спугнуть волшебство. Лукреция смотрела на него, глаза ее были полны смятения и… желания. Румянец на её щеках стал еще ярче, и она опустила взгляд.

«Прости», — прошептал он, не зная, за что именно просит прощения. За то, что нарушил её покой? За то, что позволил себе этот поцелуй? Или за то, что разбудил в ней чувства, которых она, возможно, боялась? Но Лукреция обвила его шею своими руками и смотрела на него взглядом, требующим продолжения. Его сердце бешено колотилось, словно птица, попавшая в клетку. Он чувствовал ее тепло, ее дыхание на своей коже. Тонкий аромат жасмина, исходящий от ее волос, кружил ему голову. Он знал, что это безумие, что он не должен поддаваться искушению, но ее близость лишала его воли. Он коснулся ее щеки, нежно, почти благоговейно. Ее кожа была мягкой, словно лепесток цветка. Она прижалась к его ладони и закрыла глаза. В этот момент он забыл обо всем: о своем долге, о своей чести, о своем будущем. Осталась только она, Лукреция, его наваждение и тайная страсть. Он наклонился и снова коснулся ее губ. Сначала робко, неуверенно, а затем с возрастающей страстью. Ее губы открылись, приглашая его в свой плен. Алессандро чувствовал, как ее руки крепче обвивают его шею, как она прижимается к нему всем телом. Он знал, что пути назад нет, что они перешли ту черту, когда еще можно было остановиться. Но им обоим было уже все равно. Он готов был отдать все за этот миг, за эту возможность быть с ней, любить ее, обладать ею. А Лукреция была поражена, как просто это произошло, и была готова пожертвовать многим ради этого момента, которого она желала где-то глубоко в своем сердце, но боялась признаться в этом даже самой себе.

Алессандро оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, и увидел в ее глазах отражение собственного горячего и всепоглощающего желания. Его пальцы скользнули по ее щеке, нежно очерчивая контуры лица, спускаясь к шее, чувствуя учащенный пульс под кожей. Каждое его прикосновение отдавалось тысячами искрами по всему её телу. Она тихо застонала, когда его губы коснулись ее шеи, оставляя легкие, дразнящие поцелуи. Он чувствовал, как ее тело дрожит в его руках, как она тянется к нему, и это лишь подстегивало его страсть. Он поднял ее на руки, мысленно благодаря венецианскую моду, освобождающую женщин от ношения жёстких каркасов, и, не отрывая взгляда от ее лица, понёс Лукрецию в спальню, видя в нем обещание, предвкушение и готовность. Он знал, что сейчас произойдет что-то важное, то, что может изменить их жизни навсегда. Он опустил ее на кровать, и она потянула его за собой. Их губы снова встретились в страстном поцелуе, и все остальное перестало существовать.…

Утро наступило незаметно, окрасив комнату мягким золотистым светом. Они лежали, сплетясь в объятиях, умиротворенные и счастливые. И Лукреция поймала себя на крамольной мысли, что она желает, чтобы её муж Джованни действительно оказался мёртвым. Эта мысль ужаснула её и пронзила ледяным кинжалом вины. Она попыталась оттолкнуть от себя это чудовищное желание, но оно, словно назойливая муха, возвращалось снова и снова. Она должна была признаться себе, что она не просто влюбилась в Алессандро, она любила его страстно и беззаветно. Она даже не поняла, когда это произошло. Эта любовь захватила её врасплох, словно бурный поток, сметая все преграды на своем пути. И это было совсем не так, как с «Пьеро». С «Пьеро» все было легко и предсказуемо, игра в любовь, где каждый знал свою роль. Он был украшением её одиночества. Приятный, безвредный, почти сказочный принц. Алессандро же был загадкой и лабиринтом, в котором она с удовольствием терялась. И, главное, он был настоящим. Его темные глаза, казалось, проникали в самую душу, обнажая ее тайные страхи и желания. Его прикосновения обжигали, заставляя забыть обо всем на свете. Она знала, что это безумие. Алессандро был не для нее, он принадлежал миру власти и интриг, он был любитель женщин и вина. И всё это претило ей. Но разве сердце слушает разум? Разве можно остановить бурю, разразившуюся внутри? И Лукреция решила: даже если Джованни жив и вернётся в её жизни, она не будет сопротивляться своему чувству к Алессандро, она сдастся этой любви, этой страсти, этому безумию. Это был не отказ от брака, а утверждение любви, которую она выбрала не в церкви, а в мужских объятиях. И пусть это будет короткое мгновение счастья, пусть это закончится болью и разочарованием, но она должна это испытать. А главное, она должна порвать с «Пьеро». Испытывая сейчас настоящие чувства, ей не хотелось больше «играть в любовь». Алессандро — это был выбор, совершённый её сердцем, которое устало жить по протоколу.

Они завтракали на террасе с видом на канал. Глаза обоих горели, словно каждый из них попробовал этой ночью запретный плод, и на утро им за это ничего не было. Удовлетворение было не только телесным. Оно было в том, что им обоим не хотелось играть какие-то роли, было лишь желание оставаться самим собой. Алессандро смотрел на Лукрецию не как на женщину, которую когда-то знал, а как на выбор, который он боялся сделать, и, наконец, позволил себе. Она чуть коснулась его руки, будто случайно, но он понял: это знак не нежности, а признания.

— Ты молчишь, — сказала она с лёгкой улыбкой. — А я думала, что после такой ночи ты захочешь говорить о вечности.

Он вздохнул, опустив взгляд на воду в канале, где отражения дрожали от весеннего ветра.

— После такой ночи, — ответил он, — вечность кажется слишком беззаботной. Я хочу говорить о настоящем. О нас.

Она молча согласилась. И в этом молчании было всё: доверие, страсть и тревога. Потому что счастье, особенно такое — пугает своей неожиданностью.

Слуга доложил о приходе Просперо Росси.

— Ну вот и наше настоящее, — в голосе Алессандро прозвучали стальные нотки и взгляд стал холодным.

Вид у Просперо был, как у довольного мартовского кота. Он без приветствия подошел к столу, налил себе бокал вина и, залпом осушив его, уселся в свободное кресло.

— Итак, достопочтенные синьоры, мышеловка захлопнулась, — с хитрой улыбкой на губах проговорил он. — Но прежде чем всё вам рассказать, я хотел бы, синьора Лукреция…, — и вдруг Просперо замолчал и вопросительно посмотрел на друга, но потом, словно осознав, что произошло в палаццо этой ночью, он лишь сделал загадочное лицо и продолжил. — Прежде чем вас посвятить в детали, синьора, я должен просить у вас прощение. — И Просперо опустил голову к груди.

— За что? — удивилась Лукреция.

— На всякий случай, если что-то в моём рассказе вас скомпрометируем.

Алессандро язвительно усмехнулся, явно понимая, что друг что-то решил скрыть от синьоры Кавалли.

— Наш план сработал, — начал Просперо. — Благодаря деньгам покойного синьора Висконти я, чтобы не вызывать подозрений, через наёмного агента зарегистрировал компанию «Compagnia Mercantile Adriatica», базирующуюся не в Венеции, а в Рагузе. Подставная компания предложила Дому Кавалли очень выгодный контракт, от которого невозможно отказаться. Энцо захватил наживку. И нам оставалось только наблюдать, как он решит войти в эту сделку — прокрутить всё на благо Дома Кавалли и показать результат синьоре Лукреции, который затмил бы, по его мнению, успехи нового советника, то есть вашего покорного слугу. — Просперо театрально, разведя руки поклонился. — Или же он попытается обогатиться сам, оставив Кавалли с носом. Впрочем, в этом, я как раз и не сомневался. Подставная компания получила контракт не от Дома Кавалли, а от компании, когда-то зарегистрированной самим Энцо. Предоплата поступила именно на этот счёт, а товар ушёл заказчику со складов Кавалли.

— Но это же предательство! — эмоционально воскликнула Лукреция.

— Это и надо было доказать, синьора.

— Но как он замаскировал фактически хищение на складах? Это же не мешок и не два для собственных нужд? — удивилась Лукреция.

— Различные бухгалтерские и логистические уловки, синьора, чтобы всё выглядело законным. На складе я обнаружил распоряжение о временном перемещении товара на другой склад типа «по техническим причинам» без реального возврата. Плюс фиктивное уведомление о ревизии. И «под этот шумок» он произвёл перераспределение товаров.

— Одним словом, — вставил молчавший до этого Алессандро, — Энцо украл товар на складах Дома Кавалли, продал его и присвоил деньги. Документы, изъятые на складах Кавалли, предоплата «Compagnia Mercantile Adriatica» и банковский счёт, принадлежащий Энцо — это неопровержимые доказательства его торгово-финансовой махинации.

— Ты займёшься этим как член Совета Сорока? — с надежной во взгляде и голосом, просящим о помощи, спросила Лукреция.

— Я уже несколько месяцев занимаюсь этим, моя дорогая, именно как судья Совета Сорока, — заверил её Алессандро, касаясь своими пальцами её руки.

Ночь спустилась на лагуну, как чёрный бархат, расстеленный по водной глади. Вокруг царила тишина, и казалось, что город перед тем, как провалиться в сон, замедлил дыхание. Лагуна дремала, гондолы приткнулись к пристани, фонари горели лениво, словно не понимая, кому вообще нужен их свет сейчас. Даже ветер не тревожил воду — он, кажется, забыл своё назначение. Но внутри Энцо всё было иначе. Он сидел у себя в кабинете и перебирал бумаги. Его нервы были натянуты, как струна, которую никто не трогал, но она дрожала от одной возможности издать звук. В его глазах отражалась странная усталость, а на душе было как-то не спокойно. Он пил уже вторую бутылку в надежде, что вино его немного успокоит. В дверь тихонько постучали.

«Вероника вернулась!» — радостно подумал Энцо и, вставая, направился к двери. Но это был его слуга Гвидо.

— Синьор, я нашёл то, что вы просили, — глубоко вздыхая и протягивая бумажный свиток, сказал он. — Компания «Compagnia Mercantile Adriatica» зарегистрирована на имя Лукреции Контарини.

— Что ты сказал? — замирая переспросил Энцо.

— Она использовала подставное лицо, но следы ведут к ней. Всё подтверждено.

Энцо медленно опустился в кресло. С каждой секундой его лицо становилось бледнее и бледнее. Наконец, он прошептал:

— Она знала. Всё это время. Это не сделка. Это мой приговор.

Он резко вскочил и бросился к сейфу, доставая оттуда копии контрактов, счета, письма. Всё складывалось: слишком выгодные условия, слишком молчаливые посредники, слишком гладкий ход событий. Всё было слишком хорошо.

— Я дал ей всё, что нужно, чтобы уничтожить меня, — листы выпали из его рук и рассыпались веером на полу.

За дверью послышались шаги.

«Лукреция? Просперо? Или стража? Но всё равно… Слишком поздно…», — прошептал он и уставился в окно в тёмное небо Венеции. Впервые он не знал, что делать.

В комнату вошла Лукреция в сопровождении Алессандро и двух стражников Совета Сорока, в чёрных плащах и с алыми перевязями.

— Энцо Д`Амато, по приказу Совета Десяти вы арестованы за финансовое преступление против Торгового Дома Кавалли и лично синьоры Лукреции Контарини, в замужестве Кавалли, — сухим голосом объявил судья Даль Пьетро.

Стражники схватили Энцо за руки, но он начал вырываться.

— Какое преступление? Я лишь искренне и преданно выполнял свои обязанности. На чём основаны обвинения?

Один из стражников резко заломал ему руку за спину.

— На документах, подписанных тобой. На счетах, которые ты открыл. На сделке, которую ты счёл выгодной, — уставшим голосом перечислял Алессандро.

— И которая оказалась ловушкой?! — прошипел Энцо. — Но это всё она! — Он кивнул в сторону Лукреции.

— Ты сам подписал себе приговор, Энцо. Я лишь подала тебе перо, — улыбаясь улыбкой победителя, сказала молодая женщина.

Энцо пристально смотрел на неё, и в его глазах была смесь ярости, боли и страха.

Стражник крепче сжал запястье. Энцо выругался — не громко, но с той злостью, что звучит не ради правды, а чтобы оставить след в воздухе.

— Лишь один, последний вопрос, — Лукреция подошла ближе к Энцо. — Это ты убил Карло Кавалли и его сыновей? — Она смотрела на него, не отводя тяжёлого, пристального взгляда.

Маска надменности начала сползать с лица Энцо, оставив человека неуверенного, уставшего и загнанного в угол. Энцо не ответил сразу. Лицо его дрогнуло — то ли от боли, то ли от воспоминания.

— Карло мне мешал, — сдавленным голосом сказал он, потом замолчал, будто слова душили его изнутри, но через момент всё же добавил. — Но я не убивал его. А смерть Витторио была мне вообще невыгодна. Вито доверял мне. Он любил жизнь — путешествия, азарт, женщин, вино. Если бы не его смерть, я бы был не просто управляющим, я был бы равным ему, и мы владели бы компанией вместе. Его смерть всё испортила.

Молчание после этого признания было громче крика. Стражники не торопились уводить арестованного, ожидая приказа судьи Даль Пьетро.

— Ну если это так, — наконец подал голос Алессандро, — если ты не причастен к убийству Карло Кавалли и Витторио, единственное, что я могу тебе обещать, твоё имя не будет оглашено на Пьетра дель Бандо[30], и твоё тело не будет волочиться по улицам за хвостом лошади[31].

Энцо вздрогнул, но промолчал. А Алессандро стоял прямо, без жестокости, но и без снисхождения.

— Но запрет на ведение торговли в пределах лагуны, я тебе гарантирую, — добавил судья. — И имя твоё будет вычеркнуто из реестра купцов.

У Лукреции широко раскрылись глаза, и она еле слышно прошептала:

— Тогда уж лучше розги. Это милосерднее, чем потеря имени.

Судья приказал увести арестованного.

— И что теперь? — После долгой, неприятно затянувшейся паузы, спросила Лукреция.

— А теперь, — тихо ответил Алессандро, глядя на тяжёлую дверь, которая медленно закрылась за спиной Энцо, — вам, синьора Лукреция, нужно подумать, как самой руководить компанией. — Говоря это, он достал из кармана бумаги и протянул их женщине. Это было свидетельство о смерти Джованни Кавалли и свидетельство о вдовстве.

Лукреция молча пробежала глазами оба текста. Пальцы слегка дрожали, но страха не было. «Вдовство». Слово, которое раньше означало потерю. Теперь было началом.

— А тело? — одними губами спросила она. — Тело Джованни найдено?

— Мы живём в лагуне, темная вода скрывает многое, — лишь ответил ей Алессандро. — Но она не скрыла имени убийцы Карло и Витторио, которое я теперь знаю точно.

— Ты знаешь, кто стоит за убийством отца и сына Кавалли? — голос Лукреции от напряжения чуть ли не сорвался на фальцет.

— Мне надо лишь еще одно доказательство, чтобы предъявить обвинение, — подходя к Лукреции и обнимая её, проговорил Алессандро. — Не спрашивай меня сейчас. — Он коснулся губами её виска и тихо прошептал. — Ты хочешь вернуться к себе в палаццо или поедем ко мне?

Лукреция вздрогнула не от прикосновения, а от того, как естественно прозвучали его слова. Она не ответила сразу, лишь прижалась ближе к Алессандро.

— Я больше не хочу быть одна, — сказала она, наконец, касаясь губами его шеи. — Ни в мыслях. Ни в делах. Ни в доме, где каждая тень напоминает мне о прошлом.

Алессандро сдержанно кивнул и взял её за руку.

— Тогда поехали ко мне. Мы не будем говорить о прошлом. Я не буду задавать лишних вопросов. Мы будем говорить только о нас.

Она улыбнулась.

18. Когда сброшены маски

По полудню следующего дня влюблённые расстались. Алессандро пошёл на заседание Совета Сорока, а Лукреция — домой, в палаццо Кавалли. Не успела она выйти из гондолы, как дверь открылась, словно кто-то специально ждал её возвращения, и в проёме показалась Бьянка. Вид у неё был взволнованный и озабоченный одновременно.

— Я не спрашиваю, где ты попадала, — заговорщически проговорила она. — Просперо мне всё рассказал, и я действительно за вас рада. Наконец-то два упрямых осла поняли, что за их колючими репликами прячется не ненависть, а невозможное притяжение. И, признаться, я уже ставила на то, кто из вас первым не выдержит и раскроет свои реальные чувства.

Лукреция устало сняла перчатки, но в её глазах была та самая золотая искра, которую даже венецианский дождь не способен затушить.

— Бьянка… — начала она.

— Не перебивай. Я знаю все твои оправдания — «всё сложно», «ещё не время», и вот это вечное твоё «я должна всё взвесить». Но теперь слушай меня, подруга, твои любовные драмы — это великолепно, но здесь интрига посерьёзнее.

Лукреция напряглась.

— Что случилось?

— Твой папаша здесь, — понижая голос, почти пошептала Бьянка. — Джироламо Спада вернулся. Оказывается, он был ранен и оставался всё это время на острове св. Андрея.

— Ну а мне какое дело до этого?! — Проходя во внутренний двор, спокойно проговорила Лукреция.

Синьор Лоренцо Контарини вышел ей навстречу и, подойдя ближе, заключил дочь в объятия.

— Я принёс страшную весть, девочка моя. Твой муж Джованни мёртв. Джироламо видел его мёртвое тело на покинутом после затопления острове.

Лукреция отстранилась от отца и со страхом ждала его следующих слов. Она слишком хорошо знала его, знала, что он пришел не просто сообщить ей страшную весть, он пришёл с предложением.

«Мы живём в лагуне, темная вода скрывает многое, — всплыли в мозгу слова Алессандро. — Но она не скрыла имени убийцы Карло и Витторио, которое я теперь знаю точно… Мне надо лишь еще одно доказательство».

Лукреция, покачнувшись, вцепилась в рукава отцовского камзола и пристально смотрела в глаза Лоренцо.

— Я слышал о предательстве вашего управляющего, глядя на Лукрецию и гладя её по голове, говорил Лоренцо мягким голосом. — Ты знаешь, если тебе нужна помощь в управлении банком или торговым домом, я всегда рядом и готов прийти на помощь.

— Разумеется, отец. Но сейчас мне надо побыть одной, — опустив глаза, чтобы отец не увидел ненависть, которая вспыхнула в её взгляде, печальным голосом произнесла Лукреция и, отпустив рукава отца, пошла к себе в спальню.

— У меня на примете есть новый муж для тебя. Очень надёжный человек, — крикнул ей в спину Контарини.

Лукреция обернулась, отец всё же сказал эту фразу, которую она так «ждала». И вдруг она захохотала истерическим смехом. Потом, резко его оборвав, сказала ледяным тоном, от которого Лоренцо непроизвольно передёрнулся:

— На этот раз, отец, я выберу себе мужа сама.

И не сказав больше ни слова, она скрылась в коридоре, ведущем в ее покои. Лукреция поднялась к себе в спальню и, упав поперёк кровати, уставилась на резной потолок. Тонкие линии позолоченной лепнины переплетались в замысловатые узоры, словно кружево, вытканное руками ангелов. В центре потолка, в овальной раме, парили фигуры — Венера, окружённая амурами, протягивала руку к облакам, где таился свет. Лукреция следила взглядом за изгибами их тел, за мягкими тенями, что ложились на потолок от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь кружевные шторы. Она чувствовала, как внутренняя, душевная усталость медленно отступает, уступая место странному покою. Она вспомнила своего первого мужа и их брак, продлившийся несколько дней. Тогда ей было всего шестнадцать, и она ещё верила, что судьба может быть мягкой. Когда пришло известие о смерти Маркантонио — внезапной, нелепой, почти театральной — она не заплакала. Она почувствовала облегчение. Свободу. И робкую надежду на простое женское счастье — любить и быть любимой. А потом отец, не сказав ей ни слова, просто, как вещь, отдал Джованни Кавалли. Холодному и вечно скучающему Джованни. Их союз был сделкой, и Лукреция это понимала. И теперь она снова вдова. И в душе у неё странный покой. Не горе, не страх, не одиночество. Что-то другое. «Может быть, это просто переутомление», — подумала она. Ведь последние месяцы у неё были сплошные счета, переговоры, торговые соглашения. А может, этот покой был предчувствием?! Но не беды. Нет. Предчувствием чего-то хорошего. Она закрыла глаза, и потолок с его позолоченными амурами растаял в мягком полумраке. Впереди был новый день, новая жизнь.

В дверь тихо постучали, и девушка-служанка, склонив голову, заглянула в комнату.

— Вам принесли письмо, синьора.

Лукреция нехотя поднялась, поправила складки на платье из бледно-голубого шелка и жестом пригласила девушку войти. Та подошла несмело, протянула сложенную вчетверо бумагу и тут же отступила к двери, будто боялась потревожить покой хозяйки.

Письмо было без подписи, без печати, но от него исходил слабый, едва уловимый запах табака — терпкий, с ноткой корицы. Лукреция провела пальцем по краю бумаги и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она могла поклясться, что знает, от кого это послание. «Пьеро».

«Хорошо бы, если бы он прибыл в Венецию, — подумала она, не вскрывая письма. — Надо заканчивать эту комедию. Не хочу, чтобы Алессандро думал, что я всё ещё „влюблена“ в этого паяца».

Она села на край кровати, развернула письмо и начала читать. Строчки были короткими, будто написаны в спешке, но в них сквозила та же дерзкая уверенность, что когда-то пленила её.

«Я буду в Венеции до конца недели. Если ты хочешь — встретимся. Если нет — я пойму. Но не верю, что ты забыла всё. Каждый вечер я буду ждать тебя в саду Ка’Реццонико».

Лукреция усмехнулась. Сад Ка’Реццонико. Уединённый внутренний двор с видом на Гранд-канал…

Сад Ка’Реццонико был почти пуст. Вечерняя Венеция дышала влажным воздухом, и лёгкий туман стелился над гравием дорожек. Лукреция в простом, но элегантном платье слоновой кости и в чёрной вуали, скрывающей лицо, вошла через боковую калитку. Она огляделась. В саду никого не было, он был ухожен, но в нём чувствовалась какая-то старая, благородная запущенность. Лавровые кусты, мраморные статуи с облупившимися руками, скамьи, покрытые мхом. И в центре — фонтан, в котором почти не было воды.

Она ждала «Пьеро» у одной из колонн, в тени. Лёгкая улыбка едва касалась её губ — не от радости, а от воспоминаний, связанных с ним. Он был её побегом. Побегом от жестокой реальности, от брака, в котором она была вещью, от отца, который видел в ней только выгодный союз. «Пьеро» казался свободным, дерзким, живым. Он говорил о любви, как о вине, такой же пьянящей и сладкой. С ним она позволила себе поверить, что может быть любимой просто потому, что это она, а не дочь Контарини и богатая наследница. Сейчас, стоя в полутени, она чувствовала, как прошлое медленно отступает, как будто растворяется в вечернем воздухе сада. Листья лавра шептали что-то своё, и мраморные статуи, казалось, наблюдали за ней с молчаливым сочувствием. Она не знала, придёт ли он. И, быть может, впервые это было неважно.

«Пьеро» появился в конце аллеи, как всегда, неожиданно, будто возник из самого воздуха. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, но Лукреция почувствовала его присутствие ещё до того, как увидела. Он был венецианцем до кончиков пальцев — возможно, не по происхождению, а по походке, по взгляду, по тому, как он держал себя и умел носить маску, будто она была продолжением его лица. Лукреция, никогда не видевшая его лица, могла поклясться, что его кожа смуглая, прогретая солнцем лагуны и солёным ветром с Адриатики, а глаза — тёмные, внимательные, с прищуром, привыкшего смотреть сквозь туман и ложь. И, разумеется, прямой нос, с лёгким изгибом, как у многих потомков торговых династий, в чьих жилах текла кровь греков, арабов и ломбардцев. Лукреция поймала себя на мысли, что всегда, когда думает про «Пьеро», представляет лицом Алессандро. Она усмехнулась.

Мужчина был одет со вкусом, но не вызывающе: бархат, кружево, перчатки. Всё в меру и всё сдержанно. Он двигался осторожной грацией, какая бывает у человека, выросшего среди узких мостов, скользких камней и взглядов из-за штор. Он, не приближаясь к Лукреции, остановился в небрежной позе с немного опущенной головой. И хотя на его лице была маска, но даже через неё чувствовалась легкая усмешка на губах, будто всё происходящее было сценарием к пьесе, которую он давно сам и написал.

— Я пришла, чтобы, наконец, закончить эту пьесу, — без приветствия сказала Лукреция спокойным голосом. — Мы пытались переписать историю Пьеро и Коломбины, и, возможно, какие-то главы у нас даже вышли лучше оригинала. — Она грустно улыбнулась. — Но в этой пьесе не было правды. Только маски и только роли.

Он молчал. Ветер шевелил край его плаща, и в этом молчании было что-то неестественно сдержанное.

— Ты ведь и сейчас в маске, — продолжила Лукреция, делая шаг ближе. — Как и тогда, в нашу первую встречу, ты боишься быть узнанным.

Он машинально поднял руку, чтобы поправить маску. И в этот момент она увидела кольцо. Тяжёлое, с гербом. Кольцо судьи.

Лукреция замерла. Мужчина опустил руку. Маска всё ещё скрывала его лицо, но теперь она была бессмысленной.

— Это невозможно…, — еле слышно, одними губами прошептала она.

— Должен признать, синьора, — заговорил Алессандро, прислоняясь к прохладной стене, — у меня был план продолжить этот спектакль ещё пару ночей. Но я так торопился на встречу с вами, что забыл снять это кольцо. Так что, боюсь, мой спектакль оказался провальным.

— Что ты сделал с Пьеро? — Голос Лукреции дрогнул, но в нём звучала не тревога, а почти насмешка.

— Что значит «я сделал»?! — Хитро улыбнулся Алессандро. — Ты только что убила его. Могла бы, хотя бы, сделать вид, что не заметила кольца. Неужели было не интересно посмотреть, как я бы начал импровизировать. Потому что от твоих слов, что ты пришла со мной расстаться, я напрочь забыл свой текст.

Он снял маску и посмотрел на неё открыто — без вызова, без защиты.

— Ты ведь догадывалась, что это я, ещё до кольца. Правда?

Лукреция не ответила сразу. Она смотрела на него, как на человека, которого знала всю жизнь, но которого только что увидела другими глазами.

— Нет, — честно призналась она. — Вернее, в какой-то момент во мне шевельнулось сомнение, но логически у меня ничего не совпадало. Я и сейчас не верю. Как можно было так всё спланировать? Как можно было находиться одновременно в нескольких местах?! Ладно, наша первая встреча, я даже допускаю моё похищение из лодки Джованни, но нападение возле палаццо Фоскарини после вечера в Римском стиле …, — она не договорила и, вдруг, сжав губы, сильно ударила кулаком Алессандро в грудь. — Ты не можешь быть «Пьеро», потому что когда я была с ним в гроте нашего сада, ты спал с Вероникой Д`Амато, женой Энцо.

Алессандро откровенно рассмеялся.

— Ты видела моё лицо? Ты уверена, что это был я?

— А кто еще мог пьяно храпеть в твоей спальне? — Уже с нотками сомнения в голосе переспросила Лукреция, лица-то она, действительно, не видела.

Алессандрo наклонился чуть ближе к ней и с тем самым выражением, которое всегда выводило её из равновесия — смесью насмешки и искреннего интереса, хитро сказал:

— Ты удивишься, сколько людей в этом городе могут храпеть в моей спальне. Особенно, когда я сам в это время не в ней, а где-то, вроде грота сада, под чужим именем.

— Какого цвета были шёлковые стены в спальне в Падуе? — Лукреция всё ещё не могла поверить в происходящее.

— В какой именно? — с хитрой улыбкой спросил Алессандро.

— Ага! — воскликнула Лукреция. — Этого ты точно не можешь знать, потому что тебя там не было.

— Я просто пытаюсь вспомнить, в какой именно спальне моего дома в Падуе это произошло! Ах да! — театрально проговорил Даль Пьетро. — Вспомнил! Это ты запамятовала: стены в той комнате, где ты издавала восторженные звуки, были вовсе не из ткани — они украшены тёмными резными панелями.

Лукреция прикусила губу.

— Если тебе мало доказательств, я могу рассказать про ночь в гондоле. Кстати, я так и не понял, почему ты тогда не сняла маску с моего лица?

Всё, что казалось Лукреции когда-то очевидным, вдруг стало зыбким. Она не знала, что было страшнее для неё — то, что Алессандро мог быть «Пьеро» … или то, что он мог им не быть.

— И как ты сам не запутался? Вы же абсолютно разные, ты даже голос изменял.

— Я импровизировал, — Алессандро пожал плечами, с лёгкой паузой, будто выбирая слова. — Хотя у меня с Пьеро было одно общее — мы безумно влюблены в тебя. Но, если честно, в какой-то момент я запутался в роли.

— В какой момент? — спросила она, приподнимая бровь.

Алессандро усмехнулся, снова прислоняясь к колонне.

— Где-то между «Этот паяц портит вашу репутацию» и «Я безумно люблю вас, синьора!»

Лукреция не удержалась от улыбки — тонкой, почти невидимой.

— Ты знаешь, это самая нелепая сцена признания в любви, какую я могла себе представить.

— Возможно. Но зато теперь всё честно, — отойдя от колонны, Алессандро подошёл к фонтану и присел на бордюр, окружающий его.

Они молчали. Где-то вдалеке гремела музыка, а ночь оседала вокруг них тёмным бархатом.

— И что теперь? — наконец произнесла Лукреция. — Что мы будем делать?

Алессандро усмехнулся.

— Вариантов два. Первый — делать вид, что ничего не было, пойти домой и заняться своими интригами и делами.

— А второй?

Он поднял на неё озорной взгляд.

— Второй — украсть тебя прямо сейчас.

Лукреция закатила глаза.

— Великолепный выбор. Но ты знаешь, — медленно произнесла она, — я ведь могла бы оскорбиться.

Алессандро взял её за руку.

— Но ты же не оскорблена?

— О, дорогой мой! — Лукреция присела на край фонтана и, хищно улыбаясь, положила руки на грудь Алессандро. — Я оскорблена настолько, что даже не могу выразить это словами.

И вдруг лёгкий толчок, и Алессандро, теряя равновесие, свалился прямо в фонтан.

Лукреция выдержала паузу, глядя на мокрого, незадачливого Алессандро, который отфыркивался от воды, и потом, смеясь, протянула ему руку. Он взял её руку, но, как только попытался подняться, Лукреция резко отпустила пальцы. Плюх! Он снова оказался в воде, а её смех разлетелся по саду, лёгкий, звенящий, без тени злобы. Алессандро, мокрый и ошеломлённый, сидел в фонтане, отфыркиваясь от капель, которые стекали с его волос и плаща. Он смотрел на неё снизу вверх, как на богиню, сошедшую с пьедестала, чтобы лично наказать смертного.

— Ах ты… — выдохнул он, не зная, смеяться или ругаться.

Лукреция улыбнулась ещё шире, её глаза блестели от удовольствия.

— Ты водил меня за нос?! Почему бы мне теперь не поиграть?!

Она грациозно поправила перчатки, словно завершала акт на сцене, и зашагала прочь, оставляя его сидеть в фонтане, совершенно растерянного.

— Лукреция! — окликнул он, всё ещё надеясь на продолжение.

Она обернулась, лукаво прищурившись.

— До скорой встречи!

И исчезла за углом, оставив за собой шлейф смеха, лёгкого, звенящего, без тени злобы — как звон колокольчиков на маскараде.

Алессандро задумчиво провёл рукой по мокрым волосам, наблюдая, как Лукреция исчезает за углом, оставляя его в фонтане, промокшего, но внезапно вдохновлённого. Ему никогда не приходилось проигрывать так легко. Но он не собирался оставлять это просто так.

На следующее утро Лукреция проснулась и, не обнаружив Алессандро в спальне, спустилась в гостиную. Её взгляд сразу упал на корзину, аккуратно поставленную на столик у окна. В ней были ароматные травы, свежие лепестки роз, полотенца из тонкого льна и флакон с духами. На верхушке корзины лежала записка, написанная уверенным почерком и слегка ироничным содержанием: «На случай, если ты решишь снова кого-то искупать. Или себя. А.»

Лукреция усмехнулась, взяла флакон и поднесла к носу. Это был её любимый запах, её любимые духи от Bottega dei Muschi, лавки на Риальто, где старый мастер смешивал жасмин с амброй и каплей розовой воды. Там духи не продавались, но их заказывали по памяти. Лукреция была приятно удивлена, что Алессандро сделал это для неё. Она не могла не признать — его месть была тонкой, изящной и, возможно, даже романтичной.

Мажордом зашел в гостиную и, кланяясь, протянул ей серебряном подносе, на котором лежало письмо с печатью, которую Лукреция не знала. Она открыла его, пробежала глазами, и её губы сначала разъехались в широкую улыбку, а потом она откровенно рассмеялась. Это было официальное письмо от «Гильдии фонтанов Венеции».

«Досточтимой синьоре Лукреции Кавалли,

С уважением сообщаем, что по результатам наблюдения за движением вод городской системы в период с 14 по 16 дня этого месяца, было зафиксировано нарушение эстетического равновесия лагуны, связанное с Вашим поведением у фонтана в Саду Ка’Реццонико

Согласно постановлению №117, любое отклонение от предписанной грациозности обязано быть скорректировано в рамках традиции, утверждённой указом гильдии в 1603 году (редакция с дополнениями о шёлковых туфлях — 1611).

Вы обязаны:

Пройти курс изящного погружения при Академии водных жестов (Scuola dei Movimenti Liquidi), включающий:

— Теоретическую лекцию по плавности жестов при касании перил.

— Практику по «трепетному сидению в гондоле вблизи зеркала воды».

— Заключительный экзамен: «Взгляд в воду без драматизма».

Курс должен быть завершён до приближения прилива чувств, иначе — штраф в размере двух бутылок Токайского и посещение одной оперы, посвящённой павшим фонтанам.

С благоговением к эстетике,

Maestro d’Acqua, Гильдия фонтанов Венеции

Подпись слегка влажная, как и должно быть.»

В этот момент в комнату вошёл Алессандро, торжественно неся перед собой таз с водой, в котором плавали лепестки роз. Он с совершенно невозмутимым видом подошел к Лукреции.

— Полагаю, ты тоже должна почувствовать весь спектр эмоций, которые испытал вчера я, — сказал он, не скрывая усмешки. — Либо мы можем обсудить варианты компенсации за мою… подмоченную репутацию.

— Думаю, я предпочту не настолько мокрый вариант мести, — заявила она с хитрой улыбкой.

Алессандро рассмеялся.

— О, да! Ты чертовски хороша в этом.

Лукреция кокетливо подняла бокал.

19. Наследие Кавалли

Венеция узнала о смерти сеньора Джованни Кавалли. Не успели колокола церкви Сан-Джакомо ди Риальто траурно и глухо оповестить об этом, как по каналам уже поползли слухи. Глава одного из успешных торговых домов скончался, не оставив прямых наследников. Горожане шептались у лавок, купцы переглядывались на рынках, а в залах Совета Сорока поговаривали о подготовке документов о передаче имущества в государственное управление. Завещания найдено не было. Всё указывало на то, что дело Кавалли с его кораблями, складами и банковскими связями вскоре станет достоянием республики.

Алессандро стоял перед Лоренцо Контарини, который, казалось, постарел на добрый десяток лет. На каждое предложение старого патриция судья то и дело открывал папку в своих руках и зачитывал документ, правило или закон.

— Жена может управлять торговым домом, — упрямо говорил Лоренцо.

— Нет официального подтверждения, синьор Контарини, что Лукреция владеет какой-то долей в торговом предприятии и банке, — спокойно объяснял Даль Пьетро.

— Но были же случаи, когда вдовы вступали в повторный брак, и новый муж становился фактическим владельцем торгового дома.

— Были, — согласился Алессандро. — Если не было ближайших родственников по мужской линии.

— А кого ты тут видишь? — ехидно спросил Лоренцо. — У Карло Кавалли не было братьев, насколько я знаю, так что никаких племянников и кузенов не должно появиться.

— В любом случае, мы должны сделать оповещение. Кто знает, может, и завалялся какой-то «бедный родственник» из условной Ломбардии.

— Оповещение?! — Лицо Контарини стало красным от злости. — Того и глядишь, с этим оповещением найдётся какой-нибудь ублюдок этого похотливого кобеля Карло.

— Насчет этого не беспокойтесь, синьор Лоренцо, — успокаивал Алессандро. — Незаконнорождённые дети в Венеции не имеют автоматического права на наследство, особенно если они не были официально признаны отцом. И как я проверил, — судья снова открыл свою папку и, достав оттуда листок, передал его Контарини, — в Avogaria di Comun[32] не поступало прошение от кого-либо из дома Кавалли о признании его незаконного сына гражданином и, тем более, включить его в семью.

— Ну что же нам делать, Алессандро? — в уголке прикрытого глаза старика выступила слеза. — Ты — юрист, ты сам говорил, что всегда можно найти лазейку. — Синьор Лоренцо ходил по комнате, как загнанный зверь в клетке. И вдруг он остановился, закрытий глаз открылся и он, восторженно глядя на Даль Пьетро, уверенно спросил. — А если задним число провернуть крупную сделку между моим банком и торговым домом Кавалли?

Алессандро смотрел на Лоренцо со снисхождением, как смотрят на неразумное дитё, предложившее глупую идею.

— Значит так, синьор Контарини. Вы — банкир, я — судья, доктор права. Вы ничего не предпринимаете без моего разрешения, если вы не хотите, чтобы Совет Сорока запретил какие-либо сделки и заморозил счета. Делаем так: надо найти медика или повитуху, который подтвердит, что Лукреция беременна. И сделать это как можно скорее, чтобы подать официальное заявление об этом. До рождения ребёнка Совет не сможет принять окончательное решение, и дело Кавалли будет временно отложено. Потому что если родится мальчик — он станет законным наследником. И при этом до рождения ребёнка можно будет продолжать вести дела и банковские операции.

— Ну а что будет дальше? — недоверчиво смотрел на судью Контарини.

— У нас будет время, — хитро улыбаясь, ответил Алессандро.

— Время сделать ребёнка? Или увести Лукрецию куда-то на юг, к родственникам её матери, а там найти младенца? — гадал Лоренцо.

— Время найти ту самую лазейку, о которой я говорил, синьор Лоренцо.

— Я твой вечный должник, Алессандро Даль Пьетро, — положив руки на плечи судьи сказал Контарини.

— Вы знаете цену за мои услуги, синьор Лоренцо. Но Лукреция должна быть в неведении.

— Договор! — восторженно вскрикнул старый банкир. — Кстати, ты нашел убийцу Кавалли или того, кому эти смерти были нужны?

Алессандро кивнул и с загадочным лицом пригласил Лоренцо Контарини завтра на ужин в свой дом у моста Риальто.

На следующий день, когда первые гости вошли в дом Алессандро, он встречал их сам, чем ни мало удивил синьора Контарини. А Лукреция, привыкшая к тому, что Алессандро всегда держался в стороне от подобных мероприятий, не смогла не выразить своего изумления. Обычно судья предпочитал оставаться в своем кабинете в ожидании визитёров. Но сегодня он стоял у входа, с улыбкой приветствуя каждого гостя, словно заботливый хозяин, который лично хотел убедиться, что всем комфортно.

Алессандро выглядел безупречно: темный бархатный камзол идеально сидел на его статной фигуре, а на шее красовался элегантный кружевной воротник. Его темные волосы были аккуратно уложены, а глаза, обычно холодные и отстраненные, сегодня светились приветливым огоньком. Он обменивался шутками и комплиментами с гостями, создавая атмосферу непринужденности и веселья. Синьор Контарини, все еще не оправившийся от удивления, подошел к Алессандро и тихо проговорил:

— Что-то вы сегодня чересчур любезны, синьор Даль Пьетро. Сдаётся мне, у вас интригующие новости для всех нас.

Алессандро улыбнулся в ответ и, наклонившись к уху Контарини, прошептал:

— Сегодня особенный день, синьор. И я хочу лично убедиться, что все пройдет идеально.

Контарини, заинтригованный ответом, посмотрел на Алессандро с любопытством, но тот лишь загадочно улыбнулся и отошел, чтобы поприветствовать очередную группу гостей. Это были его коллеги по Совету Сорока. Потом прибыл интриган Фоскарини, без которого не обходилось ни одно приличное мероприятие, и парочка венецианских банкиров, чьи дела в суде вёл судья Даль Пьетро. Наконец, гости сели за стол. Слуги начали выносить огромные блюда, от которых исходил аромат мяса, трав и специй. Жареные перепела, фаршированные кабаны, окорока, обмазанные медом и горчицей — все это великолепие громоздилось на серебряных подносах, ослепляя блеском и возбуждая аппетит. Вино лилось рекой, наполняя бокалы рубиновым и золотистым светом. Смех, разговоры и звон посуды смешались в шумный гул, отражаясь от высоких потолков палаццо. Хозяин довольно оглядывал своих гостей. По мере того, как гости насыщались, беседы становились все более оживленными. Обсуждались последние военно-политические события, сплетни из высшего общества, новые веяния в искусстве и моде. Кто-то хвалил поваров, кто-то восхищался красотой дома, а кто-то пытался выведать у Алессандро причины званного ужина. Наконец, когда желудки гостей были полны, а головы слегка затуманены вином, судья поднялся со своего места и, отсалютовав гостям бокалом, торжественно произнёс.

— Я поднимаю этот кубок за тех, кто никогда больше не присоединится к нам. За Витторио и Джованни Кавалли! За память о них!

Десятки взглядов сожаления и печали с Алессандро метнулись в сторону Бьянки и Лукреции. С возгласами: «За Кавалли!» гости осушили свои бокалы.

— И я должен с вами поделиться тем, синьоры, что я обнаружил во время своего расследования. Ради истины и как поучительную историю.

Кто-то утвердительно качал головой, кто-то, закидывая ногу на ногу, удобно устраивался в кресле. Но равнодушных к предстоящему «спектаклю» не было. Венеция любила интриги и, конечно же, пикантные истории. И судья Даль Пьетро был готов предоставить ей и то, и другое. Он выждал, пока смолкнут последние перешёптывания. В большой гостиной повисла плотная, почти театральная тишина.

— Итак, синьоры, чтобы понять всю сложившуюся сегодня ситуацию в доме Кавалли, нам надо вернуться к событиям как минимум сорокалетней давности. Представьте себе — семнадцатилетний Карло Кавалли — молодой, хитрый, амбициозный венецианец, у которого в карманах ни шиша, и из богатства всего лишь дворянский титул и очаровательная мордашка. Но в голове этого тщеславного синьора ни много ни мало — создание своего торгового дома, торгующего с Востоком. Но он прекрасно понимает, что рядом с Дандоло, Джустиниани, Морозини и Контарини ему не заявить о себе, эти монстры сожрут его торговлю еще в зародыше. Единственное, что ему светило, это быть уличным торговцем. При условии, что он найдёт денег на приобретение небольшой партии какого-либо товара.

Присутствующие ехидно ухмыльнулись.

— И ему в голову приходит потрясающая идея, — продолжил Алессандро. — Соблазнить дочь богатого гражданина ради бизнеса. И он отправляется в Верону и там начинает искать торговые дома с легальной прибылью, с экспортным потенциалом и желательно с редким или труднодоступным товаром. И фортуна улыбается ему. Торговый дом Альфонсо Донато полностью соответствует его требованиям, а главное — у синьора Альфонсо есть дочь. По всей видимости, у Карло были неплохие способности к ведению торговли, и его берут на работу в торговый дом. Он быстро поднимается по карьерной лестнице, попутно влюбляя в себя дочь Альфонсо синьорину Виоланту, обещая жениться на ней. Девушка так уверовала, что Карло — идеальный жених, так как он, пусть обедневший, но всё-таки дворянин, смазливой наружности, и, забегая вперёд, могу предположить, неплохой любовник, она даёт ему доступ к внутренним документам отцовского бизнеса.

После этих слов кто-то «ахнул», кто-то покачал головой, кто-то задумчиво нахмурил брови.

— Не буду утверждать, я не нашёл каких-либо подтверждений в церковных книгах, но могу предположить, что Карло предложил Виоланте тайную помолвку, якобы чтобы не тревожить отца раньше времени. Она соглашается, веря, что это любовь, и в своём дневнике начинает звать его не иначе как «жених и после какого-то момента — «муж».

— Что значит «после какого-то»?! — усмехнувшись, вставила Бьянка. — После того, как он вышел из её спальни.

— Именно поэтому, дорогая кузина, — обернувшись к ней ответил Алессандрo, — я и сказал: «Забегая вперёд…»

— Но жену Карло звали Тулия, и она была родом из Генуи, — подал голос сеньор Лоренцо. — Как же ему всё-таки удалось урвать кусок, чтобы так успешно открыть своё дело в Вероне, а потом осесть в Венеции, да еще выгодно жениться на одной из богатых наследниц Генуи?

— Как вы догадываетесь, Карло, имея доступ к финансам Альфонсо Донато, подворовывал у него. Плюс, в каждой сделке он не забывал и про себя, и проценты текли на его счета тоже. В конце концов, Карло предложил Альфонсо совместный проект, где Альфонсо — инвестор, а он — поставщик.

— Дайте угадаю! — восторженно воскликнул Просперо Россо, вскидывая руку. — Карло создал искусственный кризис, и Альфонсо якобы «прогорел». И всё осело в карманах Кавалли?!

— Карло уговорил Альфонсо вложить в дело крупную сумму. Как уж он его уговаривал, мне не ведомо, но старик Донато согласился. Но через какое-то время он получил известие, что на суда напали берберийские турки, и товар украден. На самом же деле, как вы понимаете, достопочтенные синьоры, никакого нападения не было. Товар был продан, и деньги получил Карло Кавалли. На них он закупил новую партию красителей, уже на своё имя. Торговый дом Донато не просто дал трещину, он стал тонуть. И тут-то наш герой предлагает «спасти» торговлю, выкупив долю Альфонсо.

— Браво! — воскликнул Лоренцо Контарини. — Я всегда знал, что Карло хороший купец, но он еще оказался ловкачом и пройдохой с честным лицом, каких мало.

— В одной из поездок, — продолжал Алессандро, — он знакомится с моей тётушкой Тулией, дочерью генуэзского купца да Виго и, разумеется, забывает Виоланту Донато и своё обещание жениться на ней. Он возвращается в Венецию с молодой женой, даже не узнав, что в Вероне у него родилась дочь.

— Какой ужас! — закатив глаза, воскликнула Бьянка.

В комнате повисла напряжённая тишина. Каждый думал о своём.

Лоренцо отхлебнул вина из своего бокала, задумчиво глядя на пламя свечи, и подумал: «Карло преуспел, обманув Донато, но судьба, как известно, дама капризная. Рано или поздно за все приходится платить. В случае с Карло — смертью».

Лукреция сидела, как статуя, внимательно слушая Алессандро. И до неё медленно стало доходить, кто причастен к смертям в семье Кавалли. И чтобы удостовериться, она спросила:

— И что же стало с Виолантой? Она узнала об обмане и предательстве?

— Не знаю, — честно признался Алессандро. — Она умерла во время родов, унося с собой имя отца ребёнка. Смерть дочери добила разорённого Альфонсо. Он умер от сердечного приступа. И девочку забрали на воспитание родственники.

— Только я не могу понять, какое отношение имеет эта история к нынешней ситуации вокруг Дома Кавалли?! — Спросил один из гостей.

— Последние слова умирающей Виоланты, была просьба назвать девочку в честь Вероны.

— Вероника! — На одном дыхании выпалила Лукреция.

— Но так зовут жену Энцо Д`Амато?! — растягивая слова, в ужасе произнесла Бьянка.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. История Дома Кавалли, начавшаяся с обмана и предательства, словно тёмное облако, нависла над собравшимися.

— А дальше, достопочтенные синьоры, всё предсказуемо просто. Вероника получает в наследство от матери шкатулку, в которой подвеска-портрет Карло Кавалли и кольцо, что потом нашли на месте убийства Вито Бьянка и Лукреция и изначально принадлежавшее матери Карло, а также дневник и письма. Короче, девочка вырастает и решает отомстить отцу. Она выходит замуж за друга и помощника старшего сына Карло и рассказывает мужу о том, что произошло много лет назад. Энцо нравится идея мести, и он начинает вести двойную игру. Но ему не нужны смерти, ему, как раз, нужны Кавалли живые. Но Вероника видела их мёртвыми. Энцо, движимый не только любовью к Веронике, но и жаждой наживы, начинает плести сложную сеть интриг. Он постепенно подтачивает бизнес Кавалли, переманивает клиентов, компрометирует их в глазах конкурентов. Вероника же, ослепленная ненавистью, жаждет крови. Она подталкивает Энцо к более радикальным действиям, требуя, чтобы он уничтожил Кавалли не только финансово, но и физически. Но управляющий не готов идти на кровопролитие и пытается остановить жену и убедить ее отказаться от мести. И, наконец, интересный, почти мистический факт, синьоры, — после смерти Джованни Вероника исчезает из Венеции. Энцо еще до своего разоблачения говорил мне, что жена его, скорее всего, покинула его и без всяких объяснений сбежала с любовником.

— Может, он её…, — один из банкиров сделал характерный жест «ножом по горлу», — и концы в воду. Мало ли таких случаев, особенно на карнавале?!

— Спада видел на острове св. Андрея труп Джованни и мужчину и женщину в маске, — вставил синьор Лоренцо. — Возможно, это была Вероника.

Гости закачали головами.

— Говорить не буду, трупа не видел. Но к чему я всё это рассказал, синьоры, — подытожил Алессандро, — чтобы напомнить еще раз: в Венеции за простой обыденностью могут скрываться невероятные вещи. А уж за маской — и подавно.

И он перевёл взгляд на Лукрецию, которая поняла, что последние слова, явно относились к ней. Гости сидели немного озадаченные, и каждый думал о своём. Вдруг раздалась звонкая музыка, и в гостиную вбежали актёры в масках. С ними снова вернулось веселье. Музыка заполнила пространство, вытесняя неловкое молчание. Актёры в масках, словно вихрь ярких красок, закружились по гостиной, вовлекая в свой танец сначала робкие взгляды, а затем и смех. Их движения были полны грации и юмора, маски скрывали лица, но позволяли выразить эмоции еще более ярко и гротескно. Казалось, сама атмосфера комнаты преобразилась, наполнившись легкостью и беззаботностью. Музыка сменялась и танцы становились все более зажигательными. Актёры, словно опытные дирижеры, умело управляли настроением публики, то подбрасывая вверх волну смеха, то заставляя замирать в восхищении от их акробатических трюков. В какой-то момент казалось, что время остановилось, и все присутствующие оказались в другом измерении, где нет места заботам и проблемам.

Веселье продолжалось до утра. Когда последние актеры в масках покинули гостиную, в воздухе еще долго витало ощущение волшебства и радости. Гости расходились довольные, удовлетворённые и немного уставшие от обилия впечатлений. Утро встретило палаццо тишиной и приглушенным светом, проникающим сквозь плотные шторы. Только разбросанные повсюду конфетти, одинокие бокалы и разбросанные маски напоминали о прошедшей ночи. Эхо смеха и музыки будто бы все еще блуждало по комнатам, оставляя после себя приятное послевкусие. Когда Алессандро и Лукреция остались одни, хозяин сказал заговорщическим голосом:

— А теперь — десерт. Но он только для тебя.

Молодая женщина, удивлённо — заинтересованно посмотрев на Алессандро, хитро вскинула брови, полагая, что это предложение пройти в спальню. Но Алессандро, взяв её за руку, повёл её в свой кабинет. Он достал из шкафчика в бюро документ с болтающейся на верёвке печатью и хотел уже передать его Лукреции, но на какую-то секунду по его лицу пробежала неуверенность, и он снова положил бумагу в потайную нишу. И быстро, движением грациозной пантеры, он притянул Лукрецию за талию к себе и, посадив её на стол и задрав пышные юбки, оголил её ноги. Лукреция вскрикнула от неожиданности, но не от испуга, скорее от предвкушения. Её глаза блестели, в них читалось озорство и готовность к игре. Алессандро жадно впился в её губы, его руки скользили по её бедрам, заставляя её вздрагивать от каждого прикосновения. Воздух в кабинете накалился до предела, казалось, искры вот-вот посыпятся от их страстного поцелуя. Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и прошептал: «Ты сводишь меня с ума, Лукреция». Она лишь улыбнулась в ответ, проведя пальцами по его щеке. Алессандро, не отрывая от неё взгляда, принялся развязывать ленты на её корсаже за которыми были скрыты крючки. Этот момент был не менее интригующий и заводящий, чем простая расшнуровка платья. Ткань медленно сползала, обнажая женские плечи и грудь. Лукреция затаила дыхание, наблюдая за каждым движением Алессандро. А он, нежно касаясь губами её ключицы, спускался все ниже и ниже. Лукреция запрокинула голову, позволяя ему беспрепятственно наслаждаться её телом. Она чувствовала, как по её коже бегут мурашки, как сердце бешено колотится в груди. В этот момент она была полностью во власти Алессандро, и ей это нравилось. Забыв обо всем на свете, они предавались страсти, пока кабинет Алессандро не наполнился лишь их стонами и шепотом. Документ с печатью так и остался лежать в потайной нише, забытый в вихре чувств.

20. Необычное предложение

В кабинете Алессандро царила тишина, нарушаемая лишь скрипом гусиного пера по пергаменту и редкими вздохами хозяина. За высокими окнами — тёмные воды канала, отражающие дрожащий свет фонарей, и редкие силуэты гондол, скользящих в ночи. Лунный свет, пробиваясь сквозь тяжёлые шторы, ложился серебром на дубовый, заваленный документами, судебными свитками и письмами с печатями стол. Алессандро, в одной блузе с кружевным воротником, сидел за столом, склонившись над делом, которое завтра будет рассматриваться в Совете Сорока. Он перечитывал показания свидетелей и делал пометки на полях, периодически поглядывая на дверь не моргающими глазами, словно желая удостовериться, что никто не принесёт что-то неожиданное, нарушающее его чётко планируемую речь. Алессандро взял стоявший на столе кубок с вином и подошёл к высоким полкам с книгами — тома римского права, трактаты о юриспруденции, работы древних философов и мыслителей.

В дверь постучали, но так тихо, что Алессандро сначала подумал, будто этот звук — плод его напряжённого воображения. Он замер, устремив взгляд на массивную дубовую дверь, за которой могла скрываться весть, способная изменить ход завтрашнего заседания. Стук повторился — чуть громче, но всё ещё осторожно, как будто гость сам не был уверен, стоит ли тревожить хозяина. Алессандро поставил кубок на ближайшую полку, поправил кружевной воротник и медленно подошёл к двери. Он не любил неожиданности, особенно накануне важных дел. Его рука легла на кованую ручку, и он открыл дверь.

На пороге стояла Лукреция, в её лице читалась решимость.

Алессандро, ничего не сказав, лишь отошёл в сторону, жестом приглашая её в кабинет.

— Мне нужно с тобой поговорить, и это не терпит отлагательств, — садясь в кресло напротив стола, сказала она. Её голос звучал тихо, но в нем чувствовалась сталь.

Он последовал за ней, настороженно ожидая, что она скажет дальше. Свет от канделябра высветил её бледное лицо. В глазах читалась усталость, смешанная с решимостью.

— Я знаю, что ты очень занят сегодня. Завтра твоё слово решит судьбу человека. Но в этом вся тяжесть и вся суть твоего ремесла.

Алессандро присел на край стола, не сводя взгляда с Лукреции. Она сидела прямо, будто сдерживая бурю внутри. Её пальцы теребили материю на юбке, но голос оставался ровным,

— Ты знаешь, я не вмешиваюсь в твои дела. Но сегодня — исключение. Я узнала то, что может изменить всё. И если ты не услышишь меня сейчас, то, возможно, завтра будешь корить себя всю жизнь.

Он не ответил сразу. В кабинете повисла тишина, в которой слышно было, как потрескивает фитиль свечи. Алессандро медленно наклонился вперёд.

— Говори.

— Ты ведь судья, не так ли? — начала она, опуская глаза.

Алессандро удивлённо поднял бровь, её вопрос вызвал у него улыбку.

— Пока ещё, да. Что-то случилось?

— Мой отец решил, что я слишком долго свободна. Целый месяц! Он подбирает мне нового мужа. На этот раз, как говорят мои сводные братья, это вдовец с тремя дочерями и долгами, но с хорошими связями по всей Италии.

Алессандро скрестил руки на груди, уже чувствуя, куда всё идёт.

— Ты хочешь, чтобы я вмешался?

— Ты ведь защищаешь людей, не так ли? — Она дотронулась до его ноги. — Ты же помогал Бьянке, когда она просила тебя притвориться её поклонником, чтобы отвадить охотников за её наследством. Помнишь?

Он усмехнулся.

— Помню. Я был весьма убедителен, даже ты поверила.

— Вот и отлично! — Лукреция делает паузу и смотрит ему прямо в глаза. — Сыграй эту роль ещё раз. Только на этот раз — по-настоящему. Женись на мне.

Тишина. Алессандро смотрел на неё, не веря, что услышал правильно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Это избавит меня от навязанных браков, даст мне свободу, а тебе — возможность наконец выиграть одну из наших партий.

— А любовь? — Тихо спросил он. — Ты так и не сказала, любишь ли ты меня. Именно меня — Алессандро Даль Пьетро.

Лукреция улыбнулась, чуть наклоняя голову.

— А любовь…, — повторила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала нежность. — Любовь была там, где ты не ожидал её найти. В переулках, в саду, везде, где мы встречались. В словах, которые я говорила тебе, когда твоё лицо было спрятано за маской «Пьеро». Я не знала, что это ты, Алессандро. Но когда я думала о безликом «Пьеро», я всегда представляла его с твоим лицом.

Алессандро застыл. Сердце пропустило удар. Лукреция встала и приблизилась к нему. Их тела почти соприкасались.

— Женись на мне. Не ради спасения. Не ради свободы. А потому что мы оба устали прятаться.

Алессандро смотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время не было ни иронии, ни защиты. Только тишина, в которой рождалась правда. Он обнял Лукрецию.

— Я влюбился в тебя в тот самый момент, когда увидел впервые в церкви три года назад и я поклялся, что ты будешь моей. Я не знал, как быть с этим новым для меня чувством. Оно не вписывалось в мои правила. И, возможно, я бы справился с этим, останься я в Падуе. Но меня пригласили в Венецию. Это была мечта всей моей жизни, у меня был шанс быть избранным в Совет Сорока и, возможно, в Совет Десяти. Но всё имеет цену, как говорила моя покойная матушка. Моя цена — это отказ от любви, потому что женщина — моя мечта должна была стать женой моего кузена. И тогда мне в голову пришла безумная идея — надеть маску паяца, потому что я, доктор права из Падуи, не мог себе позволить быть смешным, беззаботным, безрассудным и влюблённым.

— А теперь?

— А теперь я готов отказаться от всего, что когда-либо считал важным, ради одного твоего взгляда. Ради возможности просыпаться рядом с тобой каждое утро и слышать твой смех. Совет Сорока, Совет Десяти… всё это прах по сравнению с тем, что я чувствую к тебе, мечта моя.

Он коснулся её щеки большим пальцем, проведя по нежной коже. Лукреция прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением. В воздухе повисла тишина, наполненная невысказанными словами и обещаниями.

— Конечно, я женюсь на тебе, Лукреции, — уверенно сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не ради долга или выгоды, а потому что люблю тебя больше всего на свете.

Алессандро крепче прижал ее к себе. Он чувствовал, как бьется ее сердце в унисон с его собственным.

— И мы построим нашу любовь на руинах прошлого, создадим мир, где не будет места маскам и обману. Мир, где будем только ты и я. — Мечтательно прошептала Лукреция, прижавшись к его плечу.

Алессандро улыбнулся, склонившись к её уху.

— Боюсь, мечта моя, наш мир будет ограничен только палаццо у моста Риальто, потому что, как только мы покинем его, мы тут же попадём в лапы блудливой Венеции с её масками, интригами и лицедейством.

Лукреция рассмеялась — тихо, искренне, с той самой лёгкой насмешкой, которая так притягивала его.

— И чтобы уже точно без масок…, — с этими словами Алессандро отстранился от Лукреции, вытащил из ящика документ с печатью и протянул его ей.

В документе говорилось:

Да будет известно, что ребёнок, именуемый племянником моим Алессандро Даль Пьетро, на деле есть сын мой по крови, рождённый от женщины благородной, сестры супруги моей. Сие признание совершается добровольно, в присутствии свидетеля, Людовико де Бельфлёр, банкира, известного своей честностью и подтверждается моей волей, дабы Алессандро мог, в случае моей кончины и кончины моих законных детей, не оставивших после себя наследников, вступить в права наследства и продолжить дело дома Кавалли.

нотариус Джованни Мальпьери

Подписи. Печати.

По мере прочтения глаза Лукреции не дрогнули, не расширились, а замерли — между пониманием и неизбежностью. Слова «сын мой по крови» ударили тише, чем шёпот, но сильнее, чем любой выстрел.

— Ты знал? — прошептала Лукреция, пальцем касаясь печати, как будто она могла объяснить, почему всё было так долго скрыто. — Или это произведение ловких рук Просперо Росси?

— Скажем так — я никогда не мог объяснить себе отношение дядя Карло ко мне. Почему из всех моих братьев и сестёр он всегда выделял меня, приглашая в Венецию, в которой я практически вырос. Но документ этот принёс мне именно Просперо, найдя его в конторе Дома Кавалли в кабинете Карло.

— Ну вот и всё, — удовлетворённо, с облегчением вздохнула Лукреция. — Дом Кавалли — жив. И пусть именно этот дом станет нашей с тобой крепостью. А Венеция… пусть завидует.

Алессандро кивнул, и в этом кивке было больше, чем согласие. Это была клятва. Без свидетелей, без печатей, но с той силой, которую не отменит ни один Совет.

…Два года спустя Алессандро получил подарок. Это была картина, на которой была изображена Пресвятая Богородица с лицом его жены Лукреции. Подпись в нижнем правом углу — Голландия, Ян Корато, а на задней стенке полотна лишь два слова: «Я жив!»

Алессандро Даль Пьетро, один из старших судей Совета Сорока, человек, заседающий рядом с Дожем и Советом в составе Serenissima Signoria[33], лишь загадочно улыбнулся и понёс полотно в детскую, где Лукреция играла с годовалым сыном Пьеро…