Когда получаешь такой удар, от которого нет сил оправиться, даже вдохнуть, и в результате которого нет возможности двигаться хоть куда-то, во-первых, потому, что просто некуда, и, во-вторых, совершенно не осталось на это сил, кажется, все, что может человек в такие минуты, – тихо лечь и умереть или перед этим погрузиться в непроглядное серое уныние, или, сжигая последние крохи чувств, впасть в истерику. Но нет. Ты просто встаешь и идешь куда-то вперед, абсолютно механически, на автопилоте, без чувства, без целенаправленной мысли, не испытывая ни радости, ни страдания. Тем не менее ты способен упорно и результативно совершать необходимые по ситуации действия, и это может продолжаться дни, месяцы, годы – силы не кончаются, потому что они как бы и не нужны. Не нужна надежда, смысл, цель – ты просто двигаешься вперед. И затем в какой-то момент это кончается.
2 Ұнайды
. Гордились его талантом, славой, отрешенной смелостью человека, который скорее не замечает системы, чем противостоит ей.
1 Ұнайды
Меня всегда восхищала слепая вера людей в собственные планы, в то, что у каждого события есть определенная причина и что ее можно вычислить логически.
1 Ұнайды
По безнадежности все попытки воскресить прошлое
похожи на старания постичь смысл жизни.
Иосиф Бродский «Меньше единицы»
1 Ұнайды
Все, что пахло повторяемостью, компрометировало себя и подлежало удалению
1 Ұнайды
зачитывает прямо со смартфона свежеиспеченную новость: поздравление в день рождения Иосифа Бродского, опубликованное на странице Департамента культуры города Москвы:
«Сегодня свой юбилей празднует любимый многими поэт, драматург, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе, Иосиф Александрович Бродский. Мы от всего сердца поздравляем легендарного поэта с праздником и желаем ему крепкого здоровья и долгих творческих лет».
Прорыв на волне вдохновения, постоянная мысль о смерти, отношения предельной искренности… Или, как говорил он сам, «…стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения».
Мы говорили долго… Осторожно обменивались воспоминаниями и впечатлениями, одновременно как будто примеривая свою память к памяти собеседника. Я понял, что не зря все время опасаюсь такого рода встреч: очень деликатная материя. Но в данном случае разговор складывался удачно.
Казалось, над нами все время повисает дух цехового «бродсковедения», когда память о живом (очень живом человеке) становится чем-то профессиональным… деятельностью.
Проблема в том, что среди литераторов и читателей развито мнение о естественности и даже необходимости для талантливого писателя таких атрибутов личности, как ущемленное самолюбие, бесконечное самопотакание, любование собственной гениальностью, жалость к себе и так далее и так далее, в то время как все это противоположно по сути служению и являет собой банальность и штамп в представлениях о творчестве и о богеме.
позиция лектора наводит на мысль о более изощренной и модной с недавних пор игре. Любить Бродского для некоторой части интеллектуальной элиты становится слишком банально, в то же время в этой популяции есть люди, которые не могут позволить себе быть с большинством и быть незаметными. Чтобы постоянно находиться на виду, им необходимо срочно занять другую позицию. Не важно, как и в какую сторону вывернуться, лишь бы голова торчала над серой, ровно дышащей гладью мейнстрима. С такой позиции ругать Бродского интересно. Интереснее, чем быть среди тех, кто окружает его имя коммерческими миазмами.