Вот в чем корень извечной человеческой дилеммы. Каждый из нас привык видеть мир из одной-единственной точки обзора, привык до того, что почти не способен уверовать в реальность других людей.
И тут Найл с внезапной ясностью осознал, что произошло с Магом. Как и Найл, он умел извлекать из кристалла энергию и запускать ее подобно острию молнии. Ум цепенел при мысли, что могло произойти, не окажись у Найла шара. Та сила распылила бы его, как сухой листок в кострище.
Но так как рука Найла лежала на его собственном кристалле, сила оказалась вмиг поглощена, словно молниеотводом. И она же увела за собой энергию из карвасидова шара – так мощный ток уходит по возникшему каналу. Это лишило Мага энергии, и он упал без сознания.
Следом поднялся Найл и смущенно остановился, осматривая сидящего на троне Мага. Вблизи кожа у карвасида выглядела землистой и нездоровой, вся в сетке морщин, словно выделанная и отполированная в стародавние времена дорогая шкура.
По обе стороны от сцены из пола выросли сероватые плоскости двухметровых экранов. И тут, к изумлению Найла, толпа разразилась бурными аплодисментами, переходящими в овацию (и это при том, что карвасид, как известно, терпеть не может шум). Маг, обнажив белые жерди иссохших рук, скинул капюшон, открыв взору безусое, черепу подобное лицо с раздвоенной бородкой. Уши ему закрывали черные заглушки на опоясывающем высокую макушку металлическом обруче (резонанс с аудиторией давал понять, что таким образом он обрубает всякий звук). Стоило ему поднести руки к ушам, как аплодисменты замерли, и к тому моменту, как он снял наушники, в зале воцарилась тишина. В ту же секунду лицо Мага заполнило собой оба экрана.
Внешность была, что и говорить, внушительна. Особо привлекали к себе внимание тонкий крючковатый нос и непроницаемо черные, глубокие, как омуты, глаза, взирающие с проникновенной пытливостью. Необычной высотой лба он чем-то напоминал людей-хамелеонов (кстати, лоб был почти без морщин). Волос на голове не было.
Глаза-уголья впивались, казалось, в самую душу Найла – хотя, разумеется, то же чувствовал каждый из присутствующих.
Тут Маг, не размыкая губ, заговорил телепатически. Стало понятно, для чего нужны экраны: с аудиторией общались не губы, а лишь глаза. Без увеличения это вряд ли было бы возможно: речь Мага звучала на несколько ином диапазоне.
Маг выглядел в точности таким, каким приснился Найлу в Белой башне: безмолвная фигура, облаченная в длинные черные одежды вроде монашеской сутаны, – только ростом он был, пожалуй, ниже. Так как свет шел сверху, лицо Мага в капюшоне толком не различалось; чувствовалось лишь, что взор его устремлен на Найла.
– Здесь почти всем женщинам его удаляют в раннем детстве. Карвасид таким образом добивается, чтобы они учились разговаривать мысленно.
Пожалуй, у этого караульщика было что-то общее с гвардейцами Смертоносца-Повелителя, приученными исполнять свои обязанности с механичной бездумностью. Возможно, это роднило режимы тамошнего и здешнего властителей. Когда между собой посредством телепатии общаются разумные существа, их слова насыщены смыслом и живым чувством. Взять, скажем, капитана. Найл уже до того привык к его голосу, что мог бы выделить его из всех других. А этот служака не говорит, а выкрикивает заученные фразы, как заводная кукла.
«Ты можешь объяснить, отчего людей так тянет воевать?» – спросил капитан.
Тролль поворотился к Найлу.
«На этот вопрос, наверное, следует ответить тебе».
Найл и в самом деле много над этим размышлял, особенно с той поры, как выслушал рассказ Хеба о войне, приведшей к порабощению человечества.
«Мне кажется, люди производят гораздо больше энергии, чем в силах использовать. До пришествия кометы энергия сделала их хозяевами Земли. Но уже тогда некоторые понимали, какую проблему она создает. Большинство животных расходует жизнь на то, чтобы добыть себе пропитание. Человек эту проблему решил и стал властелином Земли. Но перед прилетом кометы его коростой разъедали скука и разочарование. Энергии оказалось слишком много, и его удушали благополучие и развращающее безделье. – Найл выстраивал логическую цепочку от того, что ему в свое время открылось в Белой башне. – И вот судьба бросила, возможно, величайший в истории вызов, и человечество отправилось искать и осваивать новые миры. Те же, кто остался, вскоре сделались такими же склонными к насилию и воинственными, как и их предки тысячу лет назад. Я, хотя и сам человек, никак не могу отделаться от мысли, что они заслужили рабскую участь».
Вглядываясь в его зеленые, в коричневую крапинку глаза, Найл ощутил прилив истовой благодарности с оттенком изумления. Гостеприимные спутники, как выясняется, испытывали к нему искреннюю привязанность – что при их нраве казалось уму непостижимым. Чутьем, многократно усиленным за счет их внутренней взаимосвязи, Найл понял и то, что они очень переживают за его безопасность. В их глазах он был странным существом – верховным среди своих собратьев, – отважившимся пуститься по бурному потоку, бегущему ниоткуда (именно такое представление было у хамелеонов о реке, что несла свои воды под городом пауков), и готовым рисковать своей жизнью, выслеживая опаснейшего врага.
Но вот Айвар, подчинив себе и эти земли, проведал о долине Пауков и решил, что мохнатую нечисть надо истребить.