Оглавление

ЧАСТЬ 1. ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

Горы далёкие, горы туманные, горы,

И улетающий, и умирающий снег.

Если вы знаете, где-то есть город, город,

Если вы помните, он не для всех, не для всех.

Странные люди заполнили весь этот город,

Мысли у них поперек и слова поперек,

И никуда не выходит оттуда дорог.

песня 70-х, автор Юрий Кукин

1980 год ЛЕНИНГРАД

— Не был ты на хороших танцах в Северобайкальске. Представь себе, Саш, дощатая танцплощадка среди тайги, — громко говорила девушка.

— А зачем нам Северобайкальск, Марин? Нам и здесь хорошо, да? — улыбнувшись мягко, чтобы не обидеть, отвечал парень.

— Сашок, знаешь, что интересно, то что посреди соснового бора круглая поляна. Сосны бамовцы обнесли досками, выстроив танцпол, огородили железной сеткой-рабицей. Построили под эстраду возвышение по типу летнего театра. Народу тьма-тьмущая. Ансамбли под гитары играли и пели бардовские таёжные песни, сочиняя прям там, — пламенно, почти не слушая собеседника, отвечала девушка, жестикулируя и привлекая внимание прохожих.

Парень глядел ей в рот, не отводя глаз и молчал, только улыбался широко. Пара гуляла по Парку Победы, кружа по тропинкам. Попутно кормили уток остатками пирожков, прохаживались вокруг озёр, соединённых мостиками, и поглядывали на обычные лодки с веслами, которые стояли на приколе. Было ранее воскресное утро. Билетерши не продавали билетов на аттракционы. Лодки тихо и печально качались на приколе.

То и дело рассказчица отвлекалась от разговора и обращала внимание: то на клёны с проклюнувшимися почками и зелёными клейкими листочками, то на людей, то втягивала носом воздух, наклонившись к сосновой ветке, ее интересовало всё.

Девушка была невысокая, полноватая в бедрах, стан был крепок и строен. Оглядев себя, припоминала.

— Я скроена по принципу Венеры, — хвасталась она иногда в компании подруг, а те скептически подсмеивались.

— Тогда я Афродита! Смотри, грудь еле видна, талия почти сливается с бёдрами, а рост как у скульптур в Эрмитаже, — не улыбаясь, как бы серьёзно говорила Лена, ее подруга по общежитию.

— Осталось руки оторвать и точно Афродита, — куря беломорину, поддерживала разговор белесая и широкоскулая Лёля, сплёвывая в пепельницу и морщась от едкого дыма, без конца поправляя редкие волосы, слипшиеся и непросохшие до конца, но уже пушком торчащие вокруг головы. После выхода из душа она сидела с полотенцем на плечах. Ее глаза были посажены далеко от носа, а сам нос был широковатым. Ножки худые и тонкие, она их спрятала под одеяло.

— А я кто? Какая богиня? — спрашивала Татьяна, худющая, скуластая, невысокая, в цветастой короткой юбке и маечке с портретами группы «АBBА» на груди…

— Ты у нас Золушка сегодня, иди чайник поставь, — сладко потягиваясь, говорила тогда Галка.

— Сама иди, умная… Где конфеты? Тю-тю. С чем пить?

Но эти разговоры шли в общежитии. А здесь щебет птиц и новый парень, как с ним себя вести, еще не знала. Она отгоняла от себя яркие картинки ее сегодняшнего быта и уносилась в тайгу.

Юбка на девушке была по новой моде, ниже колен, средней длины. Мини-юбки семидесятых уходили в прошлое, к великому сожалению парней. Батник на пуговках и стоячий раскидной воротничок с удлиненными концами она достала в «Пассаже» — в туалетах торговали фарцовщики, конечно, с переплатой, зато остромодная вещь. На девушке всё сидело как влитое.

День был весенний, в парке народу было немного. Обычное хмурое утро воскресного дня. Спортивным бегом занимались многие, и по всем дорожкам виднелись бегуны между деревьев, да молодой дворник метлой лениво мел дорожки. Дворниками шли работать ребята и девчата, приехавшие в город, им давали одну комнату в коммуналке. Утром работали, днем учились.

Познакомился Сашка с девушкой на Восьмое марта. Друг пригласил к ним в мужскую рабочую общагу девчонок, героически обещая неприкосновенность. В результате Марина оказалась в его постели, но ничего непоправимого не случилось. Спать негде было, и он предложил свою постель, обещая девушке не трогать ее. Почти не спали, она и он ютились на каркасных кроватях поодаль друг от друга. Ночь прошла благополучно, хотя был момент, когда Сашке хотелось подойти, навалиться всем телом на девушку и задушить ее в объятьях. В благодарность за его терпение она пошла на свидание.

Парень тоже был невысок, и совершенно квадратные плечи выдавали в нём работягу, такие со всего Советского Союза приезжали в Ленинград тысячами. Они работали на заводах, на стройках и на всех тяжелых работах. Одет неброско в рубашку в клетку и брюки. Джинсы на таких крупных было не достать. Небольшие рыжие усы — это обязательное для парней дополнение.

Лимитчики.

Их не любили исконные жители — ленинградцы, и от них «прятали» своих невест. Как бы на квадратные метры не заселился такой работяга.

— Слова у песен не все помню, а мелодия вальсовая. Странные люди заполнили весь этот город. Мысли у них поперек и слова поперек.

Она закружилась и запела, двигаясь легко и плавно, вальсируя по асфальтовой дорожке Парка Победы.

Танцевальные тренировки не прошли даром, да и природная гибкость и подвижность была присуща молоденькой девушке.

— Народу на этих танцах, поверь, страшное количество. Запах хвои. Сопки невдалеке. Кавалеры разных мастей: солдаты, студенты, рабочие со всех республик — практически одна молодежь. Согласись, на ленинградских дискотеках всегда парни вялые, девок полно, им всё скучно.

— Повезло некоторым.

— А здесь извини, парниша, шевелиться надо было, иначе без дамы останешься. Причем нравы царили вольные, — сказав, Марина счастливо и стеснительно засмеялась.

— Это я репортаж с места событий веду. Да если я не хотела становиться женщиной, так и не стала. Тут поверь, страшно, Сашка, бывает… Как посмотрела вытравленного младенца на окошке в банке — как в кунсткамере… Ручки и ножки есть, три месяца всего, а человек. Даже видно, что мальчик. Красный, сморщенный, видно, что было ему больно в последние мгновенья, так искажено личико, аж сердце замирает, глядя на него. Всё. Крест на пузе — на подружку свою Ольку смотреть не могла. Вытравила… Перец, кажется, с водкой пила и парилась сидя на ведре. В ведро тоже лавровые листы кладут или еще что-то пьют. Ну их!

— А я детей люблю!

— А Байкал до чего прозрачен и холоден, камушки видать. Да банально это. Во всей литературе написано «камушки видать». А иногда ничего не видать… Волны, как собаки, холодные, мелко и пена, пена… дно — галька одна… Ветрище как задует, и — ни одного кораблика… Вечность рядом… руку протяни и потрогай, как время остановилось, как в космосе. Ни души на берегу.

Они еще погуляли и, видя Сашкино невнимание к ее рассказам, она сказала: «Пока и до встречи», — уже зная, что к нему она более не придет, никакой романтики в парне. Корявое суровое лицо правильного комсомольца. Ни искринки в глазах. Как тукнутый по башке. Молчит и молчит.

А Сашка надумал жениться: «Предложу ей замуж, растает и как миленькая забудет и про Байкал, и про танцы. Будет борщи варить. В общаге комнату дадут, он на хорошем счету, непьющий, серьезный. Деньги хорошие платят. Она маляр, так что и квартиру лет через десять дадут. Чего еще надо? Про любовь он как-то не задумывался, работал и работал. Придет в общагу, картошки нажарит и спать. Изредка пиво в воскресенье. Про рыбалку забыли, какая рыбалка в Ленинграде? До нее ехать и ехать. Думал, дома в деревне работы полно, в отпуск поеду, отвлекусь от стройки — то баню починить, то забор поставить, уже наловчился строгать да пилить. Мамка рада будет, и Маришку возьму, пусть местные посмотрят, какую красавицу привез. Одевается хорошо, танцует легко, и глаза зеленые, бутылочного цвета с желтыми крапинками, красивые.

В общем, жениться надо, девка подходящая, не изгулялась еще. А маманя пироги ее научит печь да блины. Какие мамка блины печет с домашним творогом, с малиной дикой. Интересно, ела она дикушку?»

— Встретимся завтра? Я билеты в кино куплю. Может, сейчас пойдём?

— Да нет, я в техникум вечерний хожу по вечерам, на сметчицу учусь. Мне гулять особо некогда.

— Что за техникум?

— На Дворцовой набережной. Я горжусь, когда иду по набережной в техникум. Мне нравится единственный предмет, политэкономия. Ох, и препод! Всю историю мира знает. А как интересно про Ленинград рассказывает. А сколько любовников, оказывается, у Екатерины первой было! Не перечесть. В общем, пока, надо бежать… Может, и увидимся. Как сказать. Она весело чмокнула его в щечку и скрылась за клёнами.

Раза два вызывал ее Саня, стоя на входе в общежитие, вахтёрша не пропускала его, да так и не дождался.

На том и разошлись навсегда.

1979 ГОД ЛЕНИНГРАД

Марина обычно долго возвращалась с работы. Темные окна в метро угнетали. Гробовые тоннели пролетали каждый день, и под землёй ее душе было тесно, и грустные депрессивные мысли одолевали. Где тут Ленинград? Видим одну мертвую подземную холодную дорогу и туда, и обратно по полтора часа. Придя с работы и быстро переодев парадные кофточку и брюки на халат, шла на кухню. Там, как всегда, кто моет посуду, кто режет картошку, кто варит макароны. Только ее Валентина могла сварить сложное блюдо — суп с курицей. Варила сначала на медленном огне курицу и ставила на холод, бульон получался прозрачным, а рис варился отдельно, добавляла в тарелочку и грела. Бульон и рис — жиденький суп. Обжаривала лук туда же. Всё. На другой день с этим бульоном могла рожки приготовить. В общем, французское разнообразие. Все с завистью смотрели на ее приготовление, только слюнки глотали. Мыла посуду не моющими средствами, а только хозяйственным мылом.

— В мыле нет химии, — говаривала она.

После стирки белья по полчаса промывала белье проточной водой. Не дождешься, когда освободится кран. Рейтузы висели во всю комнату и сушились, белыми птицами светясь в темноте. В комнату гостей не приведешь, стыдно. С Валей жить было хорошо. Лишние не ходили. Было стерильно. Тихо. Но неуютно, как в казарме.

Утро в общежитии на улице Свеаборгской начиналось с гимна Советского Союза и новостей мира и города, а вечер — посиделками в комнате Лёли Макаровой. Там всегда дым коромыслом, хоть топор вешай. Все лежали на койках и курили. Было шумно, и никто ни на кого внимания не обращал. Всегда орала блатная музыка Высоцкого или попса. Девчонки соскребали рожки прямо из кастрюли, наваливали в блюдо, ставили посередине, чтоб не мыть лишний раз тарелки, рожки иной раз нахально стаскивали у других, поменяв кастрюльки. Олькино беспардонство не раз выручало до получки. К ним открывали банку кильки. Только у Вали Николайчик, которой на вид было лет сто, а на самом деле всего двадцать пять, не удавалось стырить ничего. Она пасла любовно свое варево до полной готовки и торжественно уносила в свою комнату, вкусно натомив воздух в общей кухне с высокими увитыми лепниной потолками.

В этот раз новость обсуждалась одна. Оля открыла форточку и впустила свежего воздуха. Она затянулась папиросой «Беломорканал», не торопясь, стала рассказывать, смахивая в банку из-под кильки пепел, про свои любопытные дела.

— Я ходила на Невский проспект, там есть УНР №36, в окошко подаешь заявление и всё, через несколько дней вызовут и на БАМ.

— Лёль, а как добираться? За свои, что ль? — спросила ее Галюшка, вечная ее подружка.

Невысокая и ладная, с живым выразительным взглядом.

Обе были из Копорья. Вся эта компания, собиравшаяся в комнате, была в сосновом пригороде Ленинграда, ездили праздновать Новый год. Место красивое и ребята здоровые и неизбалованные, хотя все здесь в городе работают. Семьи нормальные, хозяйственные, мамки как мамки, работают. Гуляли весело и пили, и ели вволю, встретили и проводили хорошо. Вся компания вместе и приехала назад на электричке.

Галюшка густо мазала ресницы тушью ленинградской фабрики, поплевав в коробок, наносила так рьяно, что измазывались и веки, и подглазья. В основном она была молчаливой, но ее молчание было живым. По ее мимике всем было ясно одобряет ли она сказанное или нет.

Работая малярами, они не забывали и краситься подолгу, и делать самодельные маникюры. Каждый день к Галюшке приходил друг Вова Прелов из Копорья, а к Оле по водосточным трубам лазил на второй этаж Волков Серёжа. Оставались негласно ночевать. После проверки и отбоя.

— Ты Вову любишь? -спрашивала Марина

— Не приставай. Сама не знаю. Причем здесь любовь? Брошу его замуж не берет, а только спит, — отвечала Галина, продолжая красить глаза, макияж к ночи и маникюр — быть обязан. Мамки, конечно, не в курсе любовных дел дочек. Самое смешное, что и семейные парни лазили по водосточным трубам к женам своим — те, кому мест в комнатах не дали. Вызывало это всеобщие подколки и смех. В основном жили две семьи в одной комнате, перегороженной шкафом. Пространства — ноль, а еще дитё. Все лишние выметались в одиннадцать ночи вахтершей и комендантом, но это потом. Сейчас шло бурное обсуждение.

— Командировочные дадут и билет купят на самолет.

Под расписку выпишут снаряжение. Фуфайки, валенки и прочее.

— Вот это да! Ты летала на самолете? — спросила Мариша Лёлю.

Ольку никто не называл Олькой, она была в компании Лёля.

— Нет, не летала.

— Да никто не летал, — подтвердила Ленка.

ЛЕОНОРКА

Ленка Войлокина лучшая подруга Марины. Сирота, выросшая у бабушки под Псковом, она имела хорошее воспитание в том плане, что не курила и не пила. Марина с ней быстро подружилась. Лена всегда восхищённо слушала ее стихи. Она была типичной псковичанкой, как думалось казахстанке Маринке, светлая с рыжеватыми космами не всегда причесанных волос. Бигуди не любила. Волосы и так были густые. Молодые щеки были упругими, глаза имели выгоревший небесного цвета вид, подкрашенные голубым цветом веки усугубляли впечатление голубоглазой девушки. Это бывает у людей, много времени проводящих на воздухе. Была в ней основательность, размеренность человека, всё делавшего с расстановкой, с чувством и знающего, что тебе никто ничего не должен и не придет на помощь. Рассчитывать не на кого. Всё пошагово расписано в такой жизни и продумано. Юмор и то был негромкий. Смех стеснительный.

Романтика Ленинграда увлекала их, и они ходили по спектаклям и новым местам. Лена была высоченная, занималась спортом в школе, греблей и игрой на балалайке. Вместе с Маришкой они составляли уморительную парочку нестандартных фигур. Маринка, любившая всех нарекать милыми кличками, тут же назвала свою любимую подругу Элеоноркой…

В городе Острове в детстве дружила попеременно то с Ромкой цыганом, жившим оседло недалеко, то с дальним братом Колькой, только сводным. Они без конца дрались за Ленкино внимание и ругались площадно. Ленка не знала, что выйдет замуж за Николая, с которым дружила с маленьких лет, бегала рыбачить, играла в прятки и ходила в лес за грибами. За этого сводного брата. Жизнь в Острове со свекровью и двумя детишками будет обычной. Письма, которые она будет писать Маришке жалобные и ностальгические. Коля попивает, а свекровь держится за Ленку как за соломинку. Посылки будут радовать, и единственная мечта — это ожидание приезда Марины. Но невероятные изменения в судьбах стран разведут эти две души навсегда. Она останется на своём Острове, а Маринка на своём, и нельзя с этим ничего поделать.

— Вот бы уметь заглядывать в будущее… — говорила она Марине.

— Я тебе погадаю на картах, меня мама учила.

— Да ну тебя, мне цыгане гадали, ничего хорошего не ждет, обычная судьба… замуж… дети.

Она доставала сложенный вчетверо носовой платок, и Маринка отбирала его и нюхала, духи были в платке очень интригующие.

— Духи «Может быть» — Польша, — отгадывала она.

Ленка отбирала платок и смачно вытирала нос.

— Не расстраивайся. Судьба играет с нами в разные штуки. Будет полно и хорошего, и очень хорошего, остальное вытерпим, — оптимизм Маринки был всем известен.

Ленка вздыхала — бабка старая совсем одна дома осталась. Ленка знала, что рано или поздно ее отпуск кончится в городе Острове. А вот с Лёлей и Галюшкой их роднили танцы, на них без Лёлиного нахальства делать нечего. Там только отбиваться и драться уметь надо, и материться. В тёмных углах караулили местные девчата, и такие бывали разборки похуже мужских драк. Гнали чужачек, выдергивая волосы и выталкивая взашей. Было бы кого охранять. Из походов на танцы возвращались возбужденные, со смехом рассказывая и пересказывая подробности друг другу и тем, кого с ними в этот раз не было.

МЕЧТЫ О ГОРОДЕ НА НЕВЕ

Маринина мама — учительница русского языка и литературы в маленьком совхозе. Обычно дети учителей шли в институты. Марина после экзаменов увидела газету «Комсомольская правда» и в ней адреса ленинградских ПТУ. Профессионально-техническое училище №7 было выбрано практически наугад. Написала письмо, получила вызов в группу маляров и, набрав полный чемодан учебников, поехала одна в Ленинград. Хоть школу и закончила, но исполнилось Марине только шестнадцать лет — с шести лет в школу пошла.

А дома Ленинград был любимой темой. Мама ездила туда не раз, и фотографии, и рассказы хранились дома как реликвии. Старший брат тоже бывал не раз в Ленинграде, привозя массу впечатлений. Вот и зародилась мечта.

— Поеду, там столько возможностей! — говорила сестренке Татьяне.

— Далеко, но почему нет, попробуй. Не получится, вернешься.

Приехала Марина, полная надежд ранним промозглым утром. Сидела на лавочке и ждала, выпив кофе, когда откроют метро. Кофе был противным с привкусом солодки, приторное и полное кофейной жижи, хоть гадай, а пирожок старым и квёлым. «Такие у нас дома не едят даже собаки», — подумала Марина.

Спускалась по эскалатору не дыша. Всё гудело, и лента катилась нескончаемо. Чемодан тяжелющий, полный учебников, взятых для подготовки и поступления в институт, мама положила трехлитровую банку солёного свиного сала… Эскалатор страшно гудел, все бежали вниз, не дожидаясь приближения конца ленты, и она побежала и прыгнула с эскалатора, неудачно подвернув ногу.

Вышла на станции «Космонавтов». Вокруг ни души, пустыри одни, и далеко высилась девятиэтажка и большие новые квадратные корпуса. Спросила шедшую навстречу женщину:

— Там училище находится? — показывая на здания, та в ответ кивнула, занятая своими мыслями поспешила дальше, глядя на небо.

Собирался дождь. Марина утвердилась в мыслях, что это — оно самое. Общежитие рядом с училищем. Этаж в девятиэтажке — для одной группы — блок. Комнаты большие на несколько человек. Ей досталась комната, в которой не было второго стекла — разбито совсем. Не было стола и не было постельных принадлежностей. Не было и всё.

Горько для начала. Пошла по пустым комнатам, нашла драное одеяло. Вставила его в свой собственный пододеяльник, заботливо сунутый мамой. Ночи в Ленинграде холодные даже летом. Август — нежаркий месяц. Приехала самая первая.

Сразу Марину послали в прачечную отрабатывать. Несколько дней показались адом. Работала на конвейере. Тут и пар, и жар, и работа такая, что взрослые не выдерживали. С непривычки тошнило, и голова болела, приходила голодная и после столовой ела сало с хлебом, а перед глазами плыли и кружились белые простыни, наволочки, пододеяльники, солдатское бельё.

В комнаты постепенно вселялись девушки, приехавшие из разных мест.

Пыталась сравнивать прошлую жизнь дома, кровать за печкой и за занавеской, и жизнь в светлой огромной новой комнате в новом общежитии, и радовалась. В сравнении, оказывалось, были одни плюсы. От одной мысли, что она в Ленинграде — городе, построенном Петром Великим! Вся душа начинала петь! Рядом с училищем метро, кинотеатры, магазины. Ни одной минуты не жалела, что поступила в училище. Прошла медкомиссию. Некоторых отчислили. Набор закончился. А молодежь ехала и ехала со всего Союза. Из Украины, с Кузбасса, с Узбекистана и Сибири. В еще незаселённые комнаты до сентября пустили туристов, спортсменов из Ульяновска. С ними она играла в волейбол на большом поле между корпусами.

Постепенно налаживался быт, стекло вставили, принесли стол и стулья, врезали замок в дверь, комнату девушки обжили, и стало уютно и от нарядных покрывал, и от чистой постели, и от всяких женских штучек, украшавших тумбочки. Мама прислала одеяло и подушку.

Целый месяц бродила по улицам Ленинграда, по музеям и театрам. Завела дневник и записала впечатления и стихи.

Рандеву

Я возвращаю юность

С окнами на Петербург.

Величественный, аукнись

Мрамором фигур,

Нахлынь и наводненьем,

Выплёскиваю