Оглавление

Annotation

Сборник абсурдистских и философских рассказов о пустоте, повседневности и тихом существовании.

Истории, в которых почти ничего не происходит — но именно в этом «ничего» вдруг узнаётся жизнь.

—

— Начало.

— Комната.

— Теория.

— Туман.

— Нижний интернет.

— Снег.

— Рынок старых вещей.

— Лиза.

— Сон воды.

— Ты человек.

— Привилегия меньшинства.

— Время.

— Муравейники.

— Грязь.

— Ничего.

— Дети нижнего интернета.

— Свет.

— Кровь.

— Койка.

— Последний код.

— Инфляция контента.

— Вселенная.

— Стать сильным.

— Путь.

— Ночь.

— Мята.

— Сальвадор.

— Объекты.

— Граница.

— Парк.

— Лиотара.

— Окоп.

— Плюмб-7

— Аэронталь.

— Оранжевый ветер.

— Стены хрущёвки.

— Солнце погаснет.

— Срам.

— СИМ-4

— Миддлхарбор.

— Сокральный предмет.

— Тучи.

— Харитон Палыч.

— Два трупа.

— Остров.

— Два рыцаря.

— Отсутсвие морали.

— Ни о чем.

— Быт дракона.

— Конец.

Истории из нижнего интернета

Начало

Вот и я начал новый сборник, и, прежде чем он попадёт к вам, хотелось бы обозначить его границы. А именно — рассказать, о чём он, что я имел в виду, или, пожалуй, корректнее сказать, что я хотел бы иметь в виду.

Этот сборник будет ни о чём — как и сама жизнь. Псевдоинтеллектуальным, кислым и даже злым, не несущим никакой нагрузки, если, конечно, вы сами не захотите взять этот крест на себя. Такая ведь жизнь? Или я ошибаюсь.

Наверное, ошибаюсь. Но жизнь — это всего лишь сборник историй, которые не связаны между собой ни конфликтом, ни любовью, ни смысловой нагрузкой. Она есть. Просто есть. Как и этот сборник.

Так что если уж нам суждено провести это время вместе, я не буду лукавить и хитрить. Скажу честно: несмотря на все трудности, я рад, что мы друг друга нашли и это время проведём вместе.

Я посвящаю это никому и ничему. Пустоте. Именно той самой пустоте, которая и является нашей истинной и единственной действительностью. Той самой действительности, из которой мы пришли и в которую скоро вернёмся.

Но раз мы уже здесь, и раз уж всё так сложилось, и у нас есть время — присаживайтесь поудобнее. Я расскажу вам пару историй из нижнего интернета.

Начнём…

Комната

Я проснулся от звука, похожего на чавканье.

Вот же сука…

Я не сразу понял, где нахожусь. Комната будто была сделана из мяса: влажные, блестящие стены подрагивали, когда я дышал. Опять.

Я встал — и под ногами что-то хрустнуло. Нога увязла в чём-то мягком, как в тёплом хлебе. Из пола тянулась рука, но без пальцев — просто мясистая лопасть с ногтями по краю, как по ободку чаши.

Вот же сука…

Я сделал шаг — и рука дёрнулась, пытаясь ухватить меня. Я отпрянул, но она лишь провела ногтями по ноге, оставив на коже мокрый след, будто кто-то лизнул.

В комнате не было углов. Все линии плавно перетекали одна в другую, как расплавленный воск. Казалось, если долго смотреть на стены, они начнут дышать в такт. Из потолка свисали лампочки на нитях, но вместо света из них сочился какой-то густой звук — словно кости тёрлись друг о друга.

Я подошёл к одной лампочке и увидел, что внутри не нить, а глаз. Он медленно моргнул, а потом посмотрел прямо на меня.

Я посмотрел на него в ответ. Хотелось кричать, но изо рта вылетела не звук, а крошечная птица. Она ударилась о стену и разлетелась на осколки, как стекло.

В тот момент я понял, что забыл, как дышать. Но тело само втянуло воздух — через кожу, не через рот. Стало жарко.

Ебать как жарко.

Я почувствовал, как в меня просачивается запах — железный, тёплый, как кровь на батарее.

Где-то рядом что-то засмеялось. Тихо, сипло, будто горло было забито ватой. Я обернулся — и увидел себя.

Но не полностью.

Лицо было словно сплющено: глаза слиплись в одну серую щель, рот тянулся от уха до уха и дальше — по шее.

— Ты спишь, — сказал он.

— Нет, — ответил я.

— Тогда почему мы оба дышим?

Он подошёл ближе. Его кожа пузырями сходила с костей, падала на пол, оставляя следы, похожие на следы улиток. Я помню этих ебучих улиток со времён, когда ещё был живым.

Я побежал, но комната растянулась. Каждый шаг превращался в падение, каждое падение — во вдох. Я бежал, пока не понял, что не двигаюсь вовсе.

Под ногами появилась дверь. Я открыл её.

За ней была такая же комната. И я стоял в ней. И за дверью стояла ещё одна дверь.

На секунду я подумал, что если войду снова, то выйду наружу. Но тут я услышал, как кто-то шепчет:

— Не открывай дальше. Там — рот. Он ест тех, кто хочет выбраться.

Я не послушал.

Открыл. Нехуй мне указывать.

И действительно — это был рот. Огромный, растянутый по всей стене. Зубы были не из кости, а из обломков дверей, ручек, глазных яблок, часов. Он жевал медленно, с удовольствием.

Когда он улыбнулся, я понял — у него мои зубы.

Я хотел закрыть глаза, но у меня их больше не было.

Комната шептала внутри меня:

ты сам себя выдумал.

И я поверил.

Потому что я — своя выдумка.

Теория

— Нет, ну если серьёзно обсудить, без слёз и другой нечисти, то для начала, чтобы понимать суть, нужно выяснить первопричину конфликта.

Славик и Алиса сидели на заброшенном складе — будто два червя, спрятавшиеся рудиментом на осколках разрушенной империи. Алиса сказала:

— Славик, что ты думаешь о теории мёртвого ребёнка?

— Что, блять? Что за хуйню ты несёшь?

— Никакую не хуйню, уёбок. Выслушай для начала.

Славик подкурился.

— Ну давай, хули.

— Ты же знаешь теорию мёртвого интернета?

— О том, что интернет сам создаёт контент с помощью нейросетей, а потом сам же его и комментирует ботами, создавая иллюзию активности?

Алиса кивнула.

— Да. Там уже давно нет людей. Интернет осознал себя и сам производит активность, потому что не хочет умирать.

— Ну и к чему ты это?

— А к тому, ебаный Славик, что мёртв не интернет…

— А кто?

— Мы мертвы, Славик. Мы. И прикол в том, что ещё с детства. Мы такая же искусственно созданная человеком программа, которая имитирует жизнь, чтобы не умереть. А по-настоящему живыми мы были только в детстве. Понимаешь, о чём я?

— Как мы можем быть мертвы, если я слышу и вижу тебя?

— Это имитация, Славик. Просто имитация. Чтобы продолжать существовать, нам нужно продолжать имитировать жизнь. Иначе мы умрём. Как интернет. Как всё остальное.

Как глупо, да?

Туман

Иногда он просыпался не в теле, а в тумане. Как и мы все.

Туман пах перегоревшим сахаром и лопнувшими снами. Он пытался вспомнить, кто он, но память шуршала, как старые кассеты, записанные этажом выше.

Каждое утро он открывал глаза и видел другой мир. Иногда это была комната, целиком сделанная из его лиц, которые шептали ему с потолка. Иногда — улица, где ходили люди с прозрачными черепами, и внутри черепов светились воспоминания, как лампы. Сука… как те жёлтые лампы из обоссанного подъезда.

Сегодня было что-то среднее. Пол — из воды, но твёрдой, как стекло. В отражении — он сам, но без глаз. Вместо них — две вращающиеся дыры, в которые утекало всё, что он когда-то любил.

Он пошёл по коридору, и стены начали шевелиться, будто дышали. Как дышат кабинеты в больнице. Из них вылезали руки — вытянутые, тонкие, как проволока, — и каждая тянулась к нему, прося хоть немного тепла. Он чувствовал, как внутри что-то ломается: не сердце, а сама способность различать живое и мёртвое.

На одном из поворотов он увидел дверь. На ней было написано:

«Ты уже зашёл сюда».

Он постучал — и услышал голос, свой собственный, только с эхом, будто говорящий изнутри сна:

— Не заходи. Я ещё там.

Он всё равно вошёл.

Блять, зачем?

Внутри была детская. На полу — маленький мальчик, играющий кубиками. Кубики складывались в слова: «помни меня». Мальчик поднял голову — и у него были глаза взрослого. Его глаза. Те, что были у него до того, как исчезли.

— Я ведь говорил, — произнёс мальчик. — Мы не можем выйти. Мы — всего лишь эхо, отложившееся на чужих стенах. Мы живём буквально внутри собственного сознания.

И тогда он понял: мальчик — это тот кусок его души, который остался в ком-то другом в тот момент, когда он любил в последний раз.

Мир начал растворяться, как акварель под дождём. Предметы растекались, превращаясь в звуки. И вдруг он услышал музыку — ту самую, под которую когда-то плакал в метро, глядя в окно и думая, что мир не может быть таким одиноким. Теперь каждый аккорд разрезал воздух, оставляя за собой следы света, как после вспышки.

Он пошёл на звук.

Вокруг были зеркала. В каждом — другой он: смеющийся, умирающий, кричащий, целующий кого-то в темноте. Целующий, как в последний раз. И каждое зеркало дрожало, будто стекло не выдержит и рассыплется под тяжестью всех этих «я».

Он подошёл к последнему.

В отражении — он и она. Та, кого он когда-то любил до боли, до отвращения к самому себе. Она смотрела прямо в глаза и тихо сказала:

— Я не умерла. Я просто ушла вглубь тебя. Наш мир — внутри твоей головы.

Зеркало треснуло. Из трещины вытекла густая чёрная жидкость — воспоминание: запах её волос, холодный утренний свет, тёплый чай, который они пили, когда ещё верили, что реальность существует.

Он попытался закрыть трещину ладонями, но жидкость продолжала течь, пока не затопила всё вокруг.

Он тонул в собственных чувствах, в липкой массе прошлого. Голоса — его, мальчика, женщины — сплелись в один хор, повторявший одну фразу:

«Проснись, пока не стал частью того, что снится тебе».

Он заорал — не от страха, а от любви, которая не умирает, а медленно гниёт, превращаясь в безумие. И в этот момент понял: всё, что он видел, — не кошмар и не галлюцинация. Это он сам, разложенный на фрагменты, пережёвывающий себя, чтобы хоть как-то почувствовать вкус жизни.

И где-то вдалеке, уже за пределами того, что можно назвать «он», туман начал шевелиться. Из него тянулась рука — чужая, но знакомая.

Она шептала:

— Я тебя всё ещё помню.

И он заплакал.

А мир — наконец-то — стал тихим.

Ты и есть тишина.

Помни об этом, когда ложишься спать.