Оглавление

«Дальний Запад! Страна моей мечты и моих надежд! Я прочёл и не раз перечёл „Дневник“ Льюиса и Кларка, „Восемь лет“ Кэтлина, „Орегонскую Тропу“. Наконец-то я увижу страну и племена, о которых рассказывали эти книги», — писал Джеймс Шульц, один из тех, кто год за годом воспевал жизнь индейцев.

«Орегонская тропа» публиковалась в журнале «Knickerbocker Magazine» в 1847 году, а в 1849 году вышла отдельным изданием. С неё началась литературная карьера Фрэнсиса Паркмэна. Живописность, сочная энергия, поэтическое изящество, юношеский восторг придавали «Орегонской Тропе» особую привлекательность, воспроизводя для читателя красоту и необыкновенность жизни в неведомом для большинства людей мире. Эта книга заставила многих романтически настроенных людей отправиться на Дальний Запад в поисках того, чего они не могли найти в «цивилизованном» мире.

Надеюсь, что читатель получит незабываемое удовольствие от «Орегонской Тропы».

Андрей Ветер

Предисловие к четвёртому изданию

«Орегонская Тропа» — это то название, под которым эта книга впервые увидела свет. Впоследствии издатель изменил его, но теперь оно восстановлено. Поскольку ранние издания печатались в моё отсутствие, я не корректировал гранки, что было вдвойне необходимо, учитывая, что книга писалась под диктовку. Необходимые исправления были внесены в настоящее издание.

Эти очерки были написаны в 1847 году. Летние приключения двух юношей, только что окончивших колледж, вполне могли бы кануть в забвение, если бы не тот интерес, который всегда будет вызывать повествование о том, что прошло безвозвратно. Эта книга — отражение форм и условий жизни, которые в значительной мере перестали существовать. В ней — зеркальный образ необратимого прошлого.

Помню, как мы ехали у подножия Пайкс-Пика, когда две недели не встречали человеческого лица, и мой спутник заметил тоном, далёким от самодовольства, что придёт время, когда эти равнины станут пастбищем, бизонов заменят домашние коровы, вдоль водных потоков появятся фермерские дома, а волки, медведи и индейцы окажутся в числе того, что было. Мы соболезновали друг другу по поводу столь мрачной перспективы, но мало думали о том, что готовит будущее. Мы знали, что в недрах этих нетронутых гор есть золото, но мы не предвидели, что оно построит города на пустошах и возведёт отели и игорные дома среди владений гризли. Мы знали, что несколько фанатичных изгоев пробираются через равнины в поисках убежища от преследований язычников; но мы не представляли, что орды многожёнцев-мормонов возведут кишащий Иерусалим в самой глубине безлюдья. Мы знали, что год за годом всё больше и больше обозов с эмигрантами будут медленно тянуться к дикому Орегону или далёкой и необжитой Калифорнии; но мы не мечтали о том, как Торговля и Золото породят города вдоль Тихого океана, разочаровывающий визг локомотива развеет чары причудливых загадочных гор, права женщин вторгнутся в твердыни Арапахов, а отчаявшееся дикарство, атакованное спереди и сзади, скроет свои скальпы и перья перед торжествующей обыденностью. Мы не были пророками, чтобы предвидеть всё это; и, предвидь мы это, возможно, некое упрямое сожаление окрасило бы пыл нашей радости.

Дикая кавалькада, что спускалась со мной по ущельям Чёрных Холмов, с её краской и боевыми перьями, развевающимися трофеями и пёстрой вышивкой, луками, стрелами, копьями и щитами, больше никогда не предстанет пред нашими взорами. Те, кто её составлял, погибли в кровавых схватках или пали от волчьих клыков. Нынешний индеец, вооружённый револьвером и увенчанный старой шляпой, облачённый, возможно, в брюки или закутанный в безвкусную рубаху, — всё ещё индеец, но индеец, лишённый живописности, которая была его наиболее заметным достоинством.

Горный траппер исчез, и суровая романтика его дикой, тяжкой жизни — лишь воспоминания о прошлом.

Что касается мотивов, что привели нас в горы, то наших мечтаний о них было бы достаточно; но в моём случае добавился ещё один стимул. Я отправился в значительной степени как исследователь, чтобы подготовиться к литературному начинанию, план которого уже был намечен, но которое в силу неумолимых обстоятельств до сих пор осуществлено лишь наполовину. Именно это подтолкнуло меня к некоторым шагам, которые без определённой цели могли бы быть сочтены юношеской безрассудностью. Моим делом было наблюдение, и я был готов дорого заплатить за возможность заниматься им.

Два или три года назад я навестил нашего проводника, храброго и верного Генри Шатийона, в городке Каронделет близ Сент-Луиса. С нашей последней встречи прошло более двадцати лет. Время тяготило его, как обычно бывает со старыми горцами, обзаведшимися семьёй и осевшими; его волосы тронула седина, а лицо и фигура носили следы былых лишений; но мужественная простота его характера не изменилась. Он рассказал мне, что индейцы, среди которых я жил, — отряд ненавистных Сиу, — почти все были перебиты в стычках с белыми людьми.

Верный Делорье, полагаю, всё ещё жив на границе Миссури. Охотник Раймонд погиб в снегах во время злополучного перехода Фримонта через горы зимой 1848 года.

Бостон, 30 марта 1872 г.

Глава I

Фронтир

Прошлой весной 1846 года в городе Сент-Луисе было оживлённо. Не только эмигранты со всех концов страны готовились к путешествию в Орегон и Калифорнию, но и необычайное множество торговцев снаряжали свои фургоны и караваны для поездки в Санта-Фе. Многие из эмигрантов, особенно направляющихся в Калифорнию, были людьми состоятельными и с положением. Гостиницы были переполнены, а оружейники и шорники без устали трудились, обеспечивая оружием и снаряжением различные группы путешественников. Почти каждый день пароходы отчаливали от пристани и шли вверх по Миссури, переполненные пассажирами, держащими путь к границе.

На одном из таких пароходов, «Радноре» (впоследствии севшем на мель и затонувшем), мой друг и родственник, Куинси А. Шоу, и я сам покинули Сент-Луис 28 апреля, отправляясь в поездку за новыми впечатлениями и развлечениями к Скалистым горам. Пароход был нагружен так, что вода попеременно переливалась через его планшири. Его верхняя палуба была заставлена ружьями из Санта-Фе для торговли, а трюм был забит товарами для того же назначения. Там же находились снаряжение и припасы партии орегонских эмигрантов, табун мулов и лошадей, груды сёдел и сбруи и множество предметов самого разного рода, незаменимых в прериях. Среди этой мешанины с трудом можно было разглядеть маленькую французскую двуколку, того типа, что за границами цивилизации вполне уместно называют «убийцами мулов», а неподалёку — палатку вместе с пёстрой коллекцией ящиков и бочек. Вся эта обстановка никоим образом не производила приятного впечатления. В этой обстановке и атмосфере нам предстояло долгое и трудное путешествие, в чём сможет убедиться в дальнейшем и наш настойчивый читатель.

Пассажиры на борту «Раднора» вполне соответствовали его грузу. В каюте находились торговцы с Санта-Фе, игроки, спекулянты и авантюристы всевозможных мастей, а его трюм был набит орегонскими эмигрантами, «горными людьми», неграми и группой индейцев из племени Канза, приехавших с визитом в Сент-Луис.

Итак, нагруженный пароход семь или восемь дней пробивался вверх против быстрого течения Миссури, скрежеща о заторы и подолгу застревая на отмелях. Мы вошли в устье Миссури под моросящим дождём, но вскоре погода прояснилась и представила нам широкую и мутную реку с её водоворотами, песчаными отмелями, изрезанными островами и покрытыми лесами берегами. Миссури постоянно меняет своё русло; подмывая берега с одной стороны, она образует новые с другой. Её фарватер непрерывно смещается. Острова появляются, а затем смываются; и в то время как старые леса на одной стороне подмываются и уносятся водой, молодая поросль поднимается из новой почвы на другой. При всех этих переменах вода так насыщена илом и песком, что совершенно непрозрачна, и за несколько минут на дне стакана образуется осадок толщиной в дюйм. Река сейчас была полноводной; но когда мы спускались по ней осенью, уровень сильно упал, и все секреты её коварных мелководий предстали взору. Было страшно видеть мёртвые и сломанные деревья, густо уставившие дно, как военное заграждение, прочно вмурованные в песок и все указывающие вниз по течению, готовые пронзить любой несчастный пароход, который в полную воду пройдёт над этим опасным местом.

Через пять или шесть дней мы начали замечать признаки великого движения на запад, происходившего тогда. Группы эмигрантов с палатками и фургонами стояли лагерем на открытых местах у берега, направляясь к общему месту сбора в Индепенденсе. В дождливый день, ближе к закату, мы достигли пристани этого местечка, расположенного в нескольких милях от реки, на самой окраине Миссури. Картина была характерной, ибо здесь, как на ладони, представали самые примечательные черты этого дикого и предприимчивого края. На илистом берегу стояли тридцать или сорок темнокожих, раболепного вида испанцев, тупо уставившихся из-под своих широких шляп. Они были приписаны к одной из компаний, торговавших с Санта-Фе, чьи фургоны теснились на берегу выше по течению. Посреди них, прикорнув у тлеющего костра, сидела группа индейцев из отдаленного мексиканского племени. Один или два французских охотника из гор, с длинными волосами и в одежде из оленьей кожи, разглядывали пароход; а на бревне неподалеку сидели трое мужчин с ружьями на коленях. Первый из них, высокий, крепкого сложения мужчина со светлыми голубыми глазами и открытым, умным лицом, мог бы служить прекрасным олицетворением той породы беспокойных и отважных пионеров, чьи топоры и ружья проложили путь от Аллеган до западных прерий. Он направлялся в Орегон, вероятно, более подходящее для него поле деятельности, чем любое, что осталось по эту сторону великих равнин.

Рано следующим утром мы достигли Канзаса, примерно в пятистах милях от устья Миссури. Здесь мы высадились и, оставив наше снаряжение на попечение моего доброго друга полковника Чика (чьё бревенчатое жилище заменяло трактир), отправились в фургоне в Уэстпорт, где надеялись раздобыть мулов и лошадей для путешествия.

Стояло необычайно свежее и прекрасное майское утро. Пышные и буйные леса, сквозь которые вела нас скверная дорога, были залиты ярким солнечным светом и оживлены множеством птиц. По пути мы нагнали наших недавних попутчиков, индейцев Канза, которые, разодетые во все свои лучшие наряды, бодро шагали домой; и какими бы они ни казались на борту парохода, в лесном пейзаже они являли собой очень яркую и живописную деталь.

Уэстпорт был полон индейцев, чьи лохматые пони десятками были привязаны вдоль домов и заборов. Сауки-и-Фоксы с выбритыми головами и раскрашенными лицами, Шауни и Делавары, развевающиеся в ситцевых платьях и тюрбанах, Вайандоты, одетые как белые люди, и несколько жалких Канза, закутанных в старые одеяла, бродили по улицам или слонялись туда-сюда между лавками и домами.

Стоя у дверей трактира, я увидел на улице примечательную внешне личность. У него было румяное лицо, украшенное обрубками щетинистой рыжей бороды и усов; на одной стороне головы красовалась круглая шапочка с шишечкой на макушке, какие носят иногда шотландские рабочие; его пальто было неопределённой формы и сшито из серого шотландского пледа с бахромой, свисающей повсюду; на нём были штаны из грубого домотканого сукна и подбитые гвоздями башмаки; и для полноты образа в уголке рта у него была зажата маленькая чёрная трубка. В этом странном наряде я узнал капитана К. из британской армии, который вместе со своим братом и мистером Р., английским джентльменом, отправлялся на охотничью экспедицию через континент. Я видел капитана и его спутников в Сент-Луисе. Они уже некоторое время находились в Уэстпорте, готовясь к отъезду и дожидаясь подкрепления, поскольку их было слишком мало, чтобы пускаться в путь в одиночку. Они могли бы, правда, присоединиться к какой-нибудь из партий эмигрантов, которые как раз собирались выступить в Орегон и Калифорнию; но они не выказывали большого желания иметь какие-либо связи с «кентуккийскими парнями».

Капитан стал уговаривать нас объединиться и отправиться в горы вместе. Мы тоже не испытывали большей симпатии к обществу эмигрантов, поэтому сочли предложение выгодным и согласились. Наши будущие попутчики обосновались в маленьком бревенчатом домике, где мы застали их окруженных со всех сторон сёдлами, сбруей, ружьями, пистолетами, подзорными трубами, ножами — словом, всем своим полным прерийным снаряжением. Р., заявлявший о склонности к естественной истории, сидел за столом, набивая чучело дятла; брат капитана, ирландец, сращивал на полу лассо, так как был моряком-любителем. Капитан с большим самодовольством показывал различные предметы их экипировки. «Видите ли, — сказал он, — мы все бывалые путешественники. Я убежден, что ни одна партия никогда не выходила в прерию лучше снаряженной». Нанятый ими охотник, угрюмого вида канадец по имени Сорель, и их погонщик мулов, американец из Сент-Луиса, слонялись неподалеку от постройки. В маленьком бревенчатом загоне рядом стояли их лошади и мулы, отобранные капитаном, который был отличным знатоком.

Заключив союз, мы оставили их завершать приготовления, а сами старались ускорить свои, насколько это было возможно. Эмигранты, к которым наши друзья питали такое презрение, расположились лагерем в прериях в восьми или десяти милях отсюда, числом тысяча или более, и новые группы постоянно выходили из Индепенденса, чтобы присоединиться к ним. Там царил большой беспорядок: они проводили собрания, принимали резолюции и вырабатывали правила, но не могли договориться о выборе командиров, которые повели бы их через прерии. Однажды, располагая свободным временем, я поехал верхом в Индепенденс. Город был переполнен. Множество лавок возникло, чтобы снабжать эмигрантов и торговцев из Санта-Фе всем необходимым для путешествия; и из дюжины кузниц доносился непрерывный стук и лязг, где чинили тяжелые фургоны и подковывали лошадей и волов. Улицы кишели людьми, лошадьми и мулами. Пока я был в городе, через него прошел караван эмигрантских фургонов из Иллинойса, направлявшийся присоединиться к лагерю в прериях, и остановился на главной улице. Из-под пологов фургонов выглядывало множество здоровых детских мордашек. Кое-где на лошадях сидели дородные девушки, прикрывая свои загорелые лица старыми зонтами или когда-то яркими, а теперь жалко полинявшими парасолями. Мужчины, очень степенного вида сельские жители, стояли возле своих волов; и, проезжая мимо, я заметил трёх старичков, которые, держа в руках длинные кнуты, с жаром обсуждали доктрину возрождения. Впрочем, не все эмигранты таковы. Среди них есть и самые отъявленные отверженные в стране. Мне часто приходилось ломать голову, пытаясь угадать различные побуждения, движущие этой странной миграцией; но каковы бы они ни были — безумная надежда на лучшую жизнь, желание сбросить оковы закона и общества или просто беспокойство, — несомненно то, что многие горько раскаиваются в этом путешествии и, достигнув земли обетованной, бывают счастливы убраться оттуда.

В течение семи или восьми дней мы почти завершили свои приготовления. Тем временем наши друзья закончили свои и, устав от Уэстпорта, сообщили нам, что выступят вперёд и будут ждать у переправы через Канзас, пока мы не подтянемся. Соответственно, Р. и погонщики мулов отправились вперед с фургоном и палаткой, в то время как капитан с братом, а также Сорель и присоединившийся к ним траппер по имени Буавер двинулись вслед со стадом лошадей. Начало путешествия было зловещим: капитан отъехал от Уэстпорта едва ли на милю, гордо возглавляя свою партию и ведя на поводу предназначенного для охоты на бизонов коня, как налетела страшная гроза и промочила всех до нитки. Они поспешили дальше, чтобы достичь места примерно в семи милях, где Р. должен был приготовить лагерь для их приёма. Но этот благоразумный человек, увидев приближение грозы, выбрал укрытую лесную поляну, где поставил палатку и попивал чашечку кофе с удобством, пока капитан скакал под дождём в поисках его. Наконец гроза утихла, и зоркий траппер сумел отыскать его палатку: Р. к этому времени уже допил кофе и сидел на бизоньей шкуре, попыхивая трубкой. Капитан был одним из самых невозмутимых людей на свете, так что он с большим спокойствием перенёс свою неудачу, разделил кофейную гущу с братом и улёгся спать в мокрой одежде.

Нам тоже досталось от ливня. Мы как раз вели пару мулов в Канзас, когда разразилась гроза. Таких резких и непрерывных вспышек молнии, такого оглушительного и беспрерывного грома я никогда не знал прежде. Леса полностью скрылись за косыми струями дождя, обрушивавшегося с тяжёлым гулом и вздымавшегося брызгами от земли; и ручьи поднялись так быстро, что мы с трудом могли их перейти вброд. Наконец, сквозь дождь показался бревенчатый дом полковника Чика, который принял нас со своим обычным мягким гостеприимством; в то время как его жена, хоть и немного подпорченная и ожесточенная слишком частым посещением лагерных собраний, не уступала ему в гостеприимных чувствах и предоставила нам средства привести в порядок наше промокшее и перепачканное состояние. Гроза, рассеявшаяся ближе к закату, открыла с крыльца дома полковника, стоящего на высоком холме, великолепный вид. Солнечные лучи, пробивавшиеся из разорванных туч, освещали быстрый и гневный Миссури и необъятные просторы буйных лесов, простиравшихся от его берегов к отдаленным утесам.

Вернувшись на следующий день в Уэстпорт, мы получили сообщение от капитана, который прискакал назад, чтобы передать его лично, но, обнаружив, что мы в Канзасе, вручил его своему знакомому по имени Фогель, державшему небольшую бакалейно-винную лавку. Виски, кстати, обращается в Уэстпорте свободнее, чем это совершенно безопасно в месте, где каждый человек носит в кармане заряженный пистолет. Проходя мимо этого заведения, мы увидели, как широкая немецкая физиономия Фогеля с плутоватыми глазами высунулась из двери. Он сказал, что хочет нам кое-что сообщить, и пригласил выпить. Ни его выпивка, ни его сообщение не были особо приятными. Капитан вернулся, дабы уведомить нас, что Р., взявший на себя руководство их партией, решил изменить маршрут, о котором мы договорились; и вместо того, чтобы идти путём торговцев, пройти на север через форт Ливенуорт и следовать по пути, проложенному драгунами во время их экспедиции прошлым летом. Принять такой план, не посоветовавшись с нами, мы сочли очень самоуправным поступком; но, подавив недовольство как могли, мы решили присоединиться к ним в форте Ливенуорт, где они должны были нас ждать.

Соответственно, наши приготовления теперь были завершены, и однажды прекрасным утром мы попытались начать наше путешествие. Первый шаг оказался неудачным. Едва только наших животных впрягли, как пристяжная мулица заартачилась, стала бить и рвать веревки и ремни, едва не опрокинув телегу в Миссури. Убедившись, что она совершенно не поддаётся управлению, мы обменяли её на другую, которую предоставил нам наш друг мистер Бун из Уэстпорта, внук Даниеля Буна, пионера. Это предисловие к прерийным испытаниям очень скоро сменилось другим. Уэстпорт едва скрылся из виду, как мы наткнулись на глубокую грязную промоину, подобные которой впоследствии стали для нас слишком привычными; и здесь, на протяжении часа или более, телега крепко засела.

Глава II

Первые трудности

И Шоу, и я сам были вполне привычны к превратностям путешествий. Мы испытали их в различных формах, и берестяное каноэ была для нас так же знакома, как и пароход. Беспокойство, любовь к диким местам и ненависть к городам, естественные, пожалуй, в юные годы для каждого неиспорченного сына Адама, были не единственной нашей причиной предпринять нынешнее путешествие. Мой спутник надеялся избавиться от последствий недуга, подорвавшего его изначально крепкое и здоровое сложение; а я стремился провести некоторые исследования, касающиеся характера и обычаев отдалённых индейских народов, будучи уже знаком со многими племенами на границе.

Выбравшись из грязевой топи, где мы в последний раз покинули читателя, мы продолжили свой путь некоторое время вдоль узкой тропы, в пёстрой тени и свете леса, пока наконец, выйдя на широкий простор, не оставили позади самые дальние окраины того великого леса, что некогда простирался неразрывно от западных равнин до берега Атлантики. Глядя через промежуточную полосу кустарника, мы увидели зелёное, подобное океану пространство прерии, волна за волной уходящее к горизонту.

День был мягким, тихим, весенним, когда человек более склонен к размышлениям и мечтаниям, чем к действию, и самая мягкая часть его натуры склонна брать верх. Я ехал впереди отряда, пока мы пробирались сквозь кустарник, и, поскольку укромный уголок зеленой травы представлял сильное искушение, я спешился и прилёг там. Все деревья и молодые побеги были в цвету или распускались свежей листвой; повсюду в изобилии виднелись красные гроздья кленовых соцветий и пышные цветы индейской яблони; и я был отчасти склонен сожалеть, что покидаю страну садов ради суровых сцен прерий и гор.

Тем временем отряд показался из-за кустов. Впереди ехал Генри Шатийон, наш проводник и охотник, статная, атлетичная фигура, восседающая на выносливом сером пони Вайандот. На нём был белый пальто-одеяло, широкий фетровый шляпа, мокасины и штаны из оленьей кожи, украшенные по швам рядами длинной бахромы. Его нож был заткнут за пояс; пулевой мешочек и пороховница висели сбоку, а его ружьё лежало перед ним, опираясь на высокую луку седла, которое, как и всё его снаряжение, повидало тяготы службы и сильно пообтрепалось. Шоу следовал за ним следом, верхом на маленькой гнедой лошадке и ведя на поводу более крупное животное. Его снаряжение, похожее на моё, было собрано с расчётом на пользу, а не на красоту. Оно состояло из простого чёрного испанского седла с кобурами тяжёлых пистолетов, свёрнутого позади него одеяла, и привязанного к шее лошади лассо, свисающего спереди свернутым в кольцо. Он нес двуствольное гладкоствольное ружьё, в то время как я похвалялся винтовкой весом примерно в пятнадцать фунтов. В то время наша одежда, хотя и далекая от элегантности, носила некоторые следы цивилизации и представляла весьма благоприятный контраст с неподражаемой потрёпанностью нашего вида на обратном пути. Красная фланелевая рубаха, подпоясанная вокруг талии, словно платье, составляла нашу верхнюю одежду; мокасины заменили наши дырявые сапоги; а оставшаяся существенная часть нашего туалета состояла из необычного предмета, изготовленного скво из прокопчённой оленьей кожи. Наш погонщик мулов, Делорье, замыкал шествие со своей телегой, шлёпая по щиколотку в грязи, попеременно затягиваясь своей трубкой и восклицая на своём прерийном жаргоне: «Sacré enfant de garce!», когда какой-нибудь мул будто бы отшатывался перед какой-то необычайно глубокой пропастью. Телега была того вида, что можно видеть десятками вокруг рыночной площади в Монреале, и имела белый полог, чтобы защитить вещи внутри. Это были наши припасы и палатка, вместе с боеприпасами, одеялами и подарками для индейцев.

Нас было всего четверо мужчин с восемью животными; ибо помимо запасных лошадей, которых вели Шоу и я, с нами гнали дополнительного мула про запас, на случай аварии.

После этого перечисления наших сил, возможно, не будет лишним бросить взгляд на характеры двух мужчин, которые нас сопровождали.

Делорье был канадцем, со всеми характерными чертами истинного Жана Батиста. Ни усталость, ни лишения, ни тяжелый труд не могли умалить его жизнерадостности и весёлости, или его подобострастной вежливости к своему буржуа; и когда наступала ночь, он садился у огня, курил свою трубку и рассказывал истории с величайшим довольством. По сути, прерия была его родной стихией. Генри Шатийон был из другого теста. Когда мы были в Сент-Луисе, несколько джентльменов из Пушной компании любезно предложили подыскать нам подходящего для наших целей охотника и проводника, и, зайдя однажды днем в контору, мы обнаружили там высокого и чрезвычайно хорошо одетого мужчину с лицом настолько открытым и прямым, что оно сразу привлекло наше внимание. Мы были удивлены, узнав, что именно он желает провести нас в горы. Он родился в маленьком французском городке близ Сент-Луиса, и с пятнадцати лет постоянно находился в окрестностях Скалистых гор, будучи по большей части нанят Компанией для снабжения их фортов бизоньим мясом. Как охотнику, у него был лишь один соперник во всём регионе, человек по имени Симонэ, с которым, к чести обоих, он состоял в самых близких дружеских отношениях. Он прибыл в Сент-Луис накануне, с гор, где пробыл четыре года; и теперь он просил лишь съездить и провести день с матерью, прежде чем отправляться в новую экспедицию. Ему было около тридцати; рост его был шесть футов, сложен он был очень мощно и грациозно. Прерии были его школой; он не умел ни читать, ни писать, но обладал природной утончённостью и деликатностью души, какие редко встречаются даже у женщин. Его мужественное лицо было совершенным зеркалом честности, простоты и доброты сердца; более того, он обладал острым восприятием характера и тактом, которые уберегли бы его от вопиющих ошибок в любом обществе. У Генри не было неугомонной энергии англо-американца. Он был доволен тем, чтобы принимать вещи такими, какие они есть; и его главный недостаток проистекал из избытка легкой щедрости, побуждавшей его раздавать слишком щедро, чтобы когда-либо преуспеть в мире. И всё же о нём обычно говорили: что бы он ни делал с тем, что принадлежало ему самому, собственность других всегда была в безопасности в его руках. Его храбрость была так же знаменита в горах, как и его мастерство в охоте; но характерно для него то, что в стране, где винтовка является главным арбитром между людьми, Генри очень редко бывал вовлечён в ссоры. Раз или два, правда, его тихое добродушие было неправильно понято и принято как должное, но последствия этой ошибки были настолько грозными, что никто никогда не был замечен в ее повторении. Не могло быть лучшего доказательства бесстрашия его нрава, чем общая молва, что он убил более тридцати гризли. Он был доказательством того, на что иногда способна неиспорченная природа сама по себе. Я никогда ни в городе, ни в дикой природе не встречал человека лучше, чем мой благородный и верный друг, Генри Шатийон.

Вскоре мы выбрались из лесов и кустов и очутились на широкой прерии. Время от времени нас обгонял индеец-Шауни, скачущий на своём маленьком лохматом пони рысцой; его ситцевая рубаха, его пёстрый пояс и яркий платок, повязанный вокруг его змеевидных волос, развевались на ветру. В полдень мы остановились передохнуть неподалеку от маленького ручья, кишащего лягушками и молодыми черепахами. Здесь прежде был индейский лагерь, и каркасы их конусовидных палаток всё ещё стояли, позволяя нам очень легко укрыться от солнца, просто набросив одно или два одеяла поверх них. Укрытые таким образом тенью, мы сидели на своих сёдлах, и Шоу впервые закурил свою любимую индейскую трубку; в то время как Делорье сидел на корточках над горячими углями, прикрывая одной рукой глаза, а в другой держа маленькую палочку, которой он помешивал шипящее содержимое сковороды. Лошадей отпустили пастись среди разбросанных кустов низкого топкого луга. В воздухе царила дремотная, весенняя духота, и голоса десяти тысяч молодых лягушек и насекомых, только что пробудившихся к жизни, поднимались разнообразным хором из ручья и лугов.

Едва мы уселись, как появился посетитель. Это был старый индеец Канза; человек знатного положения, если судить по его одежде. Его голова была выбрита и выкрашена красным, и из пучка волос, оставшегося на макушке, свисало несколько орлиных перьев и хвосты двух или трёх гремучих змей. Его щёки тоже были вымазаны красной краской; уши украшены зелёными стеклянными подвесками; ожерелье из когтей гризли окружало его шею, и несколько больших ниток вампума висели на его груди. Пожав нам руки с сердечным хриплым приветствием, старик, сбросив красное одеяло с плеч, сел на землю скрестив ноги. За неимением виски мы предложили ему чашку подслащённой воды, на что он воскликнул: «Хорошо!» и начал рассказывать нам, каким великим человеком он был и сколько Поуней он убил, когда вдруг появилась пёстрая толпа, бредущая через ручей к нам. Они прошли мимо быстрой чередой, мужчины, женщины и дети; некоторые были верхом, некоторые пешком, но все одинаково грязные и жалкие. Старые скво, сидящие верхом на лохматых, тощих маленьких пони, с одним или двумя узкоглазыми детьми позади, цепляющимися за их оборванные одеяла; высокие, худощавые молодые мужчины пешком, с луками и стрелами в руках; и девушки, чью природную некрасивость не могли скрыть все прелести стеклянных бус и алой ткани, составляли это шествие; хотя кое-где попадался мужчина, который, как и наш посетитель, казалось, имел некоторый статус в этом почтённом сообществе. Это были отбросы народа Канза, которые, пока их лучшие соплеменники отправились на охоту за бизонами, покинули деревню с попрошайнической экспедицией в Уэстпорт.

Когда эта оборванная орда прошла, мы поймали наших лошадей, оседлали, впрягли и возобновили наше путешествие. Перебираясь через ручей, мы увидели слева низкие крыши нескольких грубых построек, поднимающиеся из рощицы деревьев и леса; и проехав вверх по длинной аллее, среди обилия диких роз и ранних весенних цветов, мы нашли бревенчатую церковь и школьные здания, принадлежащие методистской миссии Шауни. Индейцы собирались на религиозное собрание. Несколько десятков из них, высоких мужчин в полуцивилизованной одежде, сидели на деревянных скамьях под деревьями; в то время как их лошади были привязаны к навесам и заборам. Их вождь, Паркс, человек необычайно крупный и крепкого сложения, только что прибыл из Уэстпорта, где у него есть торговое заведение. Кроме того, у него есть хорошая ферма и значительное количество рабов. Действительно, Шауни достигли большего прогресса в земледелии, чем любое другое племя на границе Миссури; и как внешне, так и по характеру составляют разительный контраст с нашими недавними знакомыми, Канза.

Несколько часов езды привели нас к берегам реки Канзас. Проехав леса, окаймлявшие её, и пробираясь сквозь глубокий песок, мы разбили лагерь недалеко от берега, у Нижней делаварской переправы. Наша палатка была впервые поставлена на лугу близ леса, и, завершив лагерные приготовления, мы начали думать об ужине. Пожилая делаварская женщина, весом около трехсот фунтов, сидела на крыльце маленького бревенчатого домика у самой воды, и очень милая девушка-метиска под её присмотром кормила большую стаю индеек, которые суетились и кудахтали у двери. Но никакие предложения денег или даже табака не могли заставить её расстаться с одним из своих любимцев; так что я взял свою винтовку, чтобы посмотреть, не найдётся ли чего в лесу или реке. Множество перепелов жалобно перекликались в лесах и на лугах; но ничего подходящего для винтовки не было видно, кроме трёх стервятников, сидящих на призрачных ветвях старого мёртвого платана, который выдвигался над рекой из плотной солнечной стены свежей листвы. Их уродливые головы были втянуты в плечи, и они, казалось, упивались мягким солнечным светом, лившимся с запада. Поскольку они не предлагали никаких гастрономических соблазнов, я воздержался от того, чтобы нарушить их наслаждение; но удовлетворился восхищением спокойной красотой заката, ибо река, стремительно кружащаяся в глубоких пурпурных тенях среди нависших лесов, представляла дикую, но умиротворяющую картину.

Когда я вернулся в лагерь, то обнаружил Шоу и старого индейца, сидящих на земле; в неторопливой беседе они передавали друг другу трубку. Старик объяснял, что он любит белых и питает особую слабость к табаку. Делорье расставлял на земле наш сервиз из жестяных кружек и тарелок; и поскольку других яств не было, он предложил нам трапезу из галет и бекона и большой горшок кофе. Обнажив ножи, мы набросились на еду, расправились с большей частью, а остатки подкинули индейцу. Тем временем наши лошади, теперь впервые спутанные, стояли среди деревьев, со связанными передними ногами, в великом отвращении и изумлении. Им, по-видимому, вовсе не по нраву пришёлся этот предварительный вкус того, что их ожидало. Мои лошади, в частности, питали моральное отвращение к прерийной жизни. Одна из них, по имени Гендрик, животное, чьими единственными достоинствами были сила и выносливость, и которое уступало лишь веским аргументам кнута, смотрела на нас с негодующим видом, словно замышляя отомстить за свои обиды ударом копыта. Другая, Понтиак, хорошая лошадь, хотя и плебейского происхождения, стояла с опущенной головой и гривой, свисающей на глаза, с огорчённым и угрюмым видом неловкого мальчишки, отправленного в школу. Бедный Понтиак! Его предчувствия были лишь слишком справедливы; ибо когда я в последний раз получил о нем вести, он находился под кнутом храбреца Оглала, в военном отряде, выступившем против Кроу.

Когда стемнело, и голоса козодоев сменили свист перепелов, мы перенесли наши сёдла в палатку, чтобы использовать их в качестве подушек, разостлали наши одеяла на земле и приготовились впервые в этом сезоне ночевать под открытым небом. Каждый выбрал в палатке место, которое он будет занимать на протяжении путешествия. Однако Делорье был определён в телегу, куда он мог забираться в дождливую погоду и находить гораздо лучшее убежище, чем то, которым его буржуа наслаждался в палатке.

Река Канзас в этом месте образует границу между землями Шауни и Делаваров. Мы пересекли её на следующий день, с большим трудом переправив на плоту наших лошадей и снаряжение, и разгрузив нашу телегу, чтобы подняться по крутому подъему на дальнем берегу. Было воскресное утро; тёплое, безмятежное и ясное; и совершенная тишина царила над грубыми оградами и запущенными полями Делаваров, если не считать неумолчного гула и стрекотания мириад насекомых. Время от времени проезжал мимо индеец по пути в молитвенный дом, или сквозь развалившийся вход какого-нибудь полуразрушенного бревенчатого дома можно было различить старуху, наслаждающуюся всеми прелестями праздности. Не было деревенского колокола, ибо у Делаваров его нет; и всё же над этим заброшенным и грубым поселением витал тот же дух воскресного покоя и безмятежности, что и в какой-нибудь маленькой деревушке Новой Англии среди гор Нью-Гэмпшира или в лесах Вермонта.

Не имея в настоящее время досуга для подобных размышлений, мы продолжили наше путешествие. От этого пункта шла военная дорога к форту Ливенуорт, и на многие мили фермы и хижины Делаваров были разбросаны через короткие промежутки по обе стороны. Маленькие грубые постройки из брёвен, возведённые обычно на опушках лесных участков, составляли живописную деталь пейзажа. В то раннее время года, к тому же, природа была в зените своей свежести и пышности. Леса были окрашены красными почками клёна; часто встречались цветущие кустарники, неизвестные на востоке; и зеленые взгорья прерий были густо усеяны цветами.

Расположившись лагерем у источника на склоне холма, мы возобновили наш путь утром и к ближе к полудню оказались в нескольких милях от форта Ливенуорт. Дорога пересекала ручей, густо окаймленный деревьями и бегущий по дну глубокого лесистого оврага. Мы уже собирались спускаться в него, когда появилась дикая и нестройная процессия, проходящая через воду внизу и поднимающаяся по крутому склону к нам. Мы остановились, чтобы дать им пройти. Это были Делавары, только что вернувшиеся с охотничьей экспедиции. Все, и мужчины, и женщины, были верхом на лошадях, и гнали с собой значительное количество вьючных мулов, нагруженных добытыми ими шкурами, вместе с бизоньими накидками, котлами и другими предметами их походного снаряжения, которые, как и их одежда и оружие, имели поношенный и потрёпанный вид, словно они недавно прошли через тяжёлые испытания. В хвосте процессии ехал старик, который, поравнявшись с нами, остановил свою лошадь, чтобы поговорить с нами. Он ехал на маленьком выносливом лохматом пони, чьи грива и хвост были густо усеяны репейником, а во рту у него был ржавые испанские удила, к которому вместо поводьев была привязана сыромятная верёвка. Его седло, вероятно, добытое у мексиканца, не имело покрышки, представляя собой лишь деревянную ленчу испанской формы, с куском шкуры гризли поверх, парой грубых деревянных стремян и, за отсутствием подпруги, ремнём из сыромятной кожи, обхватывающим брюхо лошади. Тёмные черты лица и острые змеиные глаза всадника были недвусмысленно индейскими. На нём была рубаха из оленьей кожи, которая, как и его бахромчатые гетры, была хорошо натёрта и почернела от жира и долгой службы; и старый платок был повязан вокруг его головы. На седле перед ним лежало его ружьё, оружие, в обращении с которым Делавары искусны, хотя из-за своего веса далёкие прерийные индейцы слишком ленивы, чтобы носить его.

«Кто ваш вождь?» — сразу же спросил он.

Генри Шатийон указал на нас. Старый Делавар пристально уставился на нас на мгновение, а затем многозначительно заметил: «Нехорошо! Слишком молоды!» С этим лестным комментарием он оставил нас и поехал вслед за своим народом.

Это племя, Делавары, некогда мирные союзники Уильяма Пенна, данники победоносных Ирокезов, ныне являются самыми предприимчивыми и грозными воинами в прериях. Они ведут войну с отдалёнными племенами, самые имена которых были неизвестны их отцам на их древних землях в Пенсильвании; и они ведут эти новые распри с истинной индейской яростью, посылая свои маленькие военные отряды вплоть до Скалистых гор и на мексиканские территории. Их соседи и бывшие союзники, Шауни, которые являются сносными земледельцами, находятся в процветающем состоянии; но Делавары с каждым годом уменьшаются в числе из-за потерь мужчин в их воинственных экспедициях.

Вскоре после того, как мы покинули эту группу, мы увидели справа лесные массивы, следующие по течению Миссури, и глубокий лесистый коридор, по которому она в этом месте протекает. Впереди вдали виднелись белые бараки форта Ливенуорт, едва заметные сквозь деревья на возвышенности над изгибом реки. Между нами и Миссури лежал широкий зеленый луг, ровный как озеро, и на нём, близ ряда деревьев, окаймлявших маленький ручей, стояла палатка капитана и его спутников, с их лошадьми, пасущимися вокруг, но сами они были не видны. Райт, их погонщик мулов, сидел там на дышле фургона, чиня свою сбрую. Буавер стоял у входа в палатку, чистя своё ружьё, а Сорель бездельничал поблизости. При более внимательном рассмотрении, однако, мы обнаружили брата капитана, Джека, сидящего в палатке за своим старым занятием — сращиванием лассо. Он приветствовал нас своим широким ирландским выговором и сказал, что его брат рыбачит в реке, а Р. отправился в гарнизон. Они вернулись до заката. Тем временем мы поставили нашу собственную палатку неподалеку, и после ужина был проведен совет, на котором было решено остаться один день в форте Ливенуорт, а на следующий окончательно попрощаться с границей: или, на языке этих мест, «спрыгнуть». Наши дебаты велись при красноватом свете от далёкого взгорья прерии, где горела сухая трава прошлого лета.

Глава III

Форт Ливенуорт

На следующее утро мы отправились верхом в форт Ливенуорт. Полковник, ныне генерал, Кирни, которому я имел честь быть представленным в Сент-Луисе, только что прибыл и принял нас в своей штаб-квартире с присущей ему изысканной учтивостью. Форт Ливенуорт, по сути, не является фортом, не имея оборонительных сооружений, кроме двух блокгаузов. Никакие слухи о войне ещё не нарушали его спокойствия. На квадратной заросшей травой площади, окружённой казармами и офицерскими квартирами, солдаты проходили и сновали туда-сюда или слонялись среди деревьев; хотя несколько недель спустя она представляла собой иную картину; ибо здесь собирались самые отбросы границы.

Проехав через гарнизон, мы поскакали к деревне Кикапу, в пяти-шести милях дальше. Тропа, довольно сомнительная и неопределённая, вела нас по гребню высоких утесов, окаймлявших Миссури; и, глядя направо или налево, мы могли наслаждаться странным контрастом противоположных пейзажей. Слева простиралась прерия, вздымаясь в холмы и волнистые возвышенности, густо усеянные рощами, или изящно расширяясь в широкие травянистые котловины протяженностью в мили; в то время как её изгибы, вздымающиеся к горизонту, часто увенчивались линиями солнечных лесов; картина, которой свежесть сезона и особая мягкость атмосферы придавали дополнительную нежность. Под нами, справа, был участок неровного и разбросанного леса. Мы могли смотреть вниз на вершины деревьев, некоторые живые, некоторые мертвые; одни стояли прямо, другие наклонялись под всевозможными углами, а иные еще были свалены в кучи прошедшим ураганом. За их крайней чертой сквозь ветви проглядывали мутные воды Миссури, мощно катящиеся у подножия лесистых склонов ее дальнего берега.

Вскоре тропа свернула вглубь суши; и, пересекая открытый луг, мы увидели перед собой на возвышении группу построек, окруженную толпой людей. Это были склад, дом и конюшни заведения торговца с Кикапу. Как раз в тот момент, случайно, его осаждала половина индейцев поселения. Они привязали своих жалких, запущенных пони десятками вдоль заборов и хозяйственных построек и либо слонялись вокруг, либо толпились в торговом доме. Здесь были лица различных цветов: красные, зелёные, белые и чёрные краски, причудливо смешанные и расположенные на лице в разнообразных узорах. Ситцевые рубахи, красные и синие одеяла, латунные серьги, ожерелья из вампума появлялись в изобилии. Торговец был голубоглазым, открытым мужчиной, который ни в манерах, ни во внешности не проявлял грубости, свойственной фронтиру; хотя в данный момент он был вынужден держать рысий глаз на своих подозрительных клиентах, которые, мужчины и женщины, взбирались на его прилавок и усаживались среди его ящиков и тюков.

Сама деревня была недалеко и достаточно иллюстрировала состояние её несчастных и опустившихся обитателей. Представьте себе маленький быстрый ручей, петляющий по лесистой долине; иногда полностью скрытый под бревнами и упавшими деревьями, иногда вырывающийся наружу и расширяющийся в широкий, чистый омут; и на его берегах, в маленьких уголках, расчищенных среди деревьев, миниатюрные бревенчатые домики в полном запустении и упадке. Лабиринт узких, загроможденных тропинок соединял эти жилища друг с другом. Иногда мы встречали заблудшего теленка, свинью или пони, принадлежащих кому-то из жителей, которые обычно лежали на солнце перед своими жилищами и смотрели на нас холодными, подозрительными глазами по мере нашего приближения. Дальше, вместо бревенчатых хижин Кикапу, мы нашли корьевые вигвамы их соседей, Потаватоми.

Наконец, устав и измученные чрезмерной жарой и духотой дня, мы вернулись к нашему другу, торговцу. К этому времени толпа вокруг него рассеялась, и он остался один. Он пригласил нас в свой дом, маленькое бело-зелёное здание в стиле старых французских поселений; и провёл нас в аккуратную, хорошо обставленную комнату. Ставни были закрыты, и жара, и ослепительный солнечный свет были исключены; в комнате было прохладно, как в пещере. Она была также аккуратно застлана ковром и обставлена так, как мы едва ли ожидали на границе. Диваны, стулья, столы и хорошо укомплектованный книжный шкаф не опозорили бы восточный город; хотя были одна-две маленькие детали, указывавшие на довольно сомнительную цивилизованность региона. На каминной полке лежал пистолет, заряженный и взведенный; а сквозь стекло книжного шкафа, выглядывая поверх произведений Джона Мильтона, поблескивала рукоять очень зловещего на вид ножа.

Наш хозяин вышел и вернулся с охлаждённой водой, стаканами и бутылкой отличного кларета; и вскоре появилась весёлая, смеющаяся женщина, которая, должно быть, год или два назад являла собой образец пышной и роскошной креольской красоты. Она пришла сказать, что ленч подан в соседней комнате. Наша хозяйка, очевидно, жила на солнечной стороне жизни и не обременяла себя её заботами. Она села и развлекала нас за столом рассказами о рыбалках, веселье и офицерах в форте. В конце концов попрощавшись с гостеприимным торговцем и его подругой, мы поехали обратно в гарнизон.

Шоу отправился в лагерь, а я остался навестить полковника Кирни. Я застал его ещё за столом. Там сидел наш друг капитан в тех же примечательных одеяниях, в которых мы видели его в Уэстпорте; черная трубка, однако, была на время отложена. Он болтал в руке свою маленькую шапочку и говорил о стипл-чейзах, время от времени касаясь своих предвкушаемых подвигов в охоте на бизонов. Там же был и Р., одетый несколько более элегантно. В последний раз мы вкусили роскоши цивилизации и выпили прощальный тост за нее вином, достаточно хорошим, чтобы заставить нас почти пожалеть о расставании. Затем, сев верхом, мы вместе поехали в лагерь, где всё было готово к отъезду на следующий день.

Глава IV

Мы выступаем

Читателю нет нужды говорить, что Джон Буль никогда не покидает дом, не обременив себя по возможности наибольшим грузом багажа. Наши спутники не были исключением из правила. У них был фургон, запряженный шестью мулами и набитый припасами на шесть месяцев, кроме боеприпасов на целый полк; запасные винтовки и охотничьи ружья, верёвки и сбруя; личный багаж и пёстрая коллекция вещей, которые причиняли бесконечные затруднения в пути. Они также украсили свои особы подзорными трубами и портативными компасами и несли английские двуствольные винтовки калибра шестнадцать на фунт, перекинутые через седла на драгунский манер.

К восходу солнца 23 мая мы уже позавтракали; палатки были сняты, животные осёдланы и впряжены, и всё было готово. «Avance donc! Пошёл!» — крикнул Делорье со своего места впереди телеги. Райт, погонщик мулов нашего друга, после некоторых ругательств и ударов кнутом, привел в движение свой непокорный караван, и тогда вся партия тронулась с места. Так мы надолго попрощались с постелью и столом, и с принципами «Комментариев» Блэкстоуна. День был самым благоприятным; и все же Шоу и я испытывали определенные опасения, которые впоследствии оказались лишь слишком обоснованными. Мы только что узнали, что хотя Р. взял на себя смелость выбрать этот маршрут, не посоветовавшись с нами, ни один человек в отряде не был с ним знаком; и нелепость высокомерного поступка нашего друга очень скоро стала очевидной. Его план состоял в том, чтобы выйти на след нескольких рот драгун, которые прошлым летом совершили экспедицию под командованием полковника Кирни к форту Ларами, и таким образом добраться до главной тропы орегонских эмигрантов вдоль Платта.

Мы ехали час или два, когда на маленьком холме показалась знакомая группа построек. «Эй!» — крикнул торговец с Кикапу из-за своего забора. — «Куда это вы направляетесь?» Кто-то довольно выразительно выругался, когда мы обнаружили, что отклонились на много миль в сторону и не продвинулись ни на дюйм к Скалистым горам. Поэтому мы повернули в направлении, указанном торговцем, и, используя солнце в качестве проводника, начали прокладывать «прямую линию» через прерии. Мы пробирались сквозь заросли и линии леса; мы переходили вброд ручьи и лужи; мы пересекали изумрудно-зелёные прерии, расстилавшиеся перед нами на мили; более широкие и дикие, чем пустоши, по которым скакал Мазепа:

«Ни человека, ни зверя,

Ни следа копыта, ни отпечатка ноги

Не лежало на дикой пышной почве;

Ни знака пути; ни знака труда;

Сам воздух был нем».

Едучи впереди, мы проехали по одной из этих великих равнин; мы оглянулись и увидели цепочку разбросанных всадников, тянущуюся на милю или более; и далеко позади на горизонте — белые фургоны, медленно ползущие. «Вот мы и на месте наконец!» — крикнул капитан. И в самом деле, мы наткнулись на следы большого конного отряда. Мы радостно повернули и последовали по этому новому пути, с настроением несколько улучшенным; и к закату расположились лагерем на высоком взгорье прерии, у подножия которого ленивый ручей просачивался сквозь заросли буйной травы. Начинало темнеть. Мы отпустили лошадей пастись. «Вбейте колья для палатки крепче, — сказал Генри Шатийон, — будет буря». Мы так и сделали и укрепили палатку как могли; ибо небо полностью изменилось, и свежий влажный запах в ветре предупреждал нас, что бурная ночь, вероятно, сменит жаркий ясный день. Прерия тоже приняла новый вид, и ее огромные взгорья почернели и потемнели под тенью облаков. Гром вскоре начал ворчать вдали. Привязав и спутав лошадей среди сочной травы у подножия склона, где мы разбили лагерь, мы укрылись как раз, когда начался дождь; и сидели у входа в палатку, наблюдая за действиями капитана. Несмотря на дождь, он расхаживал среди лошадей, закутавшись в старый шотландский плед. Его мучила крайняя тревога, как бы кто-нибудь из его любимцев не сбежал, или с ними не случилось какой-нибудь беды; и он тревожно поглядывал на трех волков, крадущихся по унылой поверхности равнины, словно опасаясь с их стороны какой-нибудь враждебных проявлений.

На следующее утро мы проехали всего милю или две, когда вышли к обширной полосе леса, посреди которого протекал ручей, широкий, глубокий и с видом особенно мутным и коварным. Делорье ехал впереди со своей телегой; он выхватил трубку изо рта, хлестнул мулов и обрушил град канадских восклицаний. Телега врезалась в воду, но на середине крепко засела. Делорье выпрыгнул по колено в воду и, благодаря sacres и энергичному применению кнута, вытащил мулов из трясины. Затем подъехала длинная упряжка и тяжёлый фургон наших друзей; но он остановился на краю.

— Мой совет таков, — начал капитан, который с тревогой созерцал грязную пучину.

— Вперёд! — крикнул Р.

Но Райт, погонщик мулов, по-видимому, ещё не решил этот вопрос для себя, и он сидел неподвижно на своем месте на одном из вьючных мулов, насвистывая себе что-то вполголоса задумчиво.

— Мой совет, — продолжил капитан, — разгрузиться; ибо я готов побиться об заклад с любым на пять фунтов, что если мы попробуем проехать, то крепко завязнем.

— Ей-богу, мы завязнем! — отозвался Джек, брат капитана, качая своей большой головой с видом твердого убеждения.

— Вперёд! Вперёд! — нетерпеливо кричал Р.

— Что ж, — заметил капитан, обращаясь к нам, пока мы сидели и наблюдали, весьма поучившись этому побочному действию среди наших союзников, — я могу только дать совет, и если люди не хотят быть благоразумными, что ж, не хотят; вот и все!»

Тем временем Райт, по-видимому, принял решение; ибо он внезапно начал выкрикивать град ругательств и проклятий, которые по сравнению с французскими импрекациями Делорье звучали как грохот тяжелых орудий после треска и шипения связки китайских хлопушек. В то же время он обрушил ливень ударов на своих мулов, которые поспешно нырнули в грязь и потащили за собой фургон, громыхая. На мгновение исход был сомнителен. Райт извивался в седле и ругался, и хлестал как безумный; но кто может положиться на упряжку полуобъезженных мулов? В самый критический момент, когда все должно было быть гармонией и согласованными усилиями, упрямые твари впали в прискорбный беспорядок и столпились в смятении на дальнем берегу. Фургон стоял по ступицу в грязи и заметно оседал с каждым мгновением. Делать было нечего, кроме как разгружать; затем копать лопатой грязь из-под колес и прокладывать мостовину из кустов и веток. Когда этот приятный труд был завершен, фургон наконец выбрался; но если я упомяну, что подобные перерывы случались по крайней мере четыре или пять раз в день на протяжении двух недель, читатель поймёт, что наше продвижение к Платту не обошлось без препятствий.

Мы проехали еще шесть или семь миль и остановились на полуденный привал у ручья. Собираясь возобновить путь, когда всех лошадей согнали к воде, мой тоскующий по дому конь, Понтиак, внезапно прыгнул через ручей и пустился рысью к поселениям. Я сел на оставшуюся лошадь и бросился в погоню. Сделав круг, я перехватил беглеца, надеясь загнать его обратно в лагерь; но он мгновенно перешел в галоп, сделал широкий круг по прерии и снова проскочил мимо меня. Я попробовал этот план несколько раз, с тем же результатом; Понтиаку явно прерия опостылела; поэтому я отказался от него и попробовал другой, рысью подъезжая к нему сзади, в надежде, что смогу тихо подобраться достаточно близко, чтобы схватить лассо, привязанное к его шее и волочившееся на дюжину футов позади него. Погоня становилась интересной. Милю за милей я следовал за негодником, с величайшей осторожностью, чтобы не спугнуть его, и постепенно приближался, пока наконец нос старого Гендрика не коснулся мелькающего хвоста ничего не подозревающего Понтиака. Не осаживая, я мягко соскользнул на землю; но моя длинная тяжёлая винтовка стесняла меня, и низкий звук, который она издала, ударившись о луку седла, испугал его; он насторожил уши и бросился бежать. «Друг мой, — подумал я, снова садясь в седло, — сделай так ещё раз, и я пристрелю тебя!»

Форт Ливенуорт находился примерно в сорока милях, и я решил следовать туда. Я настроился провести одинокую и голодную ночь, а затем снова отправиться утром. Однако оставалась одна надежда. Ручей, где застрял фургон, был как раз перед нами; Понтиак мог захотеть пить после бега и остановиться там попить. Я держался как можно ближе к нему, принимая все меры предосторожности, чтобы снова не спугнуть; и результат подтвердил мои надежды: ибо он неторопливо вошел среди деревьев и наклонился к воде. Я спешился, протащил старого Гендрика через грязь и с чувством бесконечного удовлетворения поднял скользкое лассо и обмотал его три раза вокруг руки. «Ну, посмотрим, как ты теперь уйдёшь!» — подумал я, снова садясь в седло. Но Понтиак был чрезвычайно не склонен поворачивать назад; Гендрик тоже, который, очевидно, льстил себя тщетными надеждами, проявлял величайшее отвращение и ворчал свойственным ему образом, будучи вынужден повернуться. Резкий удар кнута восстановил его бодрость; и, таща за собой возвращенного беглеца, я отправился на поиски лагеря. Прошел час или два, когда, ближе к закату, я увидел палатки, стоящие на пышном взгорье прерии, за линией леса, в то время как табуны лошадей паслись на низком лугу неподалеку. Там сидел Джек К., скрестив ноги на солнце, сращивая лассо, а остальные лежали на траве, курили и рассказывали истории. В ту ночь мы насладились серенадой волков, более оживленной, чем любая, которой они нас до сих пор удостаивали; и утром один из музыкантов появился в нескольких шагах от палаток, спокойно сидя среди лошадей и глядя на нас парой больших серых глаз; но, заметив, что на него наведена винтовка, он вскочил и умчался в горячей поспешности.

Я опускаю следующий день или два нашего путешествия, ибо ничего достойного записи не произошло. Если кому-то из моих читателей когда-либо вздумается посетить прерии, и если он выберет маршрут вдоль Платта (пожалуй, лучший из возможных), могу уверить его, что ему не следует думать, что он сразу попадет в рай своего воображения. Унылое предварительное, затянувшееся пересечение порога ждёт его, прежде чем он окажется на самом краю «великой американской пустыни», тех бесплодных пустошей, прибежища бизонов и индейцев, где сама тень цивилизации лежит в сотне лье позади него. Промежуточная страна, широкая и плодородная полоса, простирающаяся на несколько сот миль за пределы крайней границы, вероятно, будет соответствовать его предвзятым представлениям о прерии; ибо именно оттуда живописные туристы, художники, поэты и романисты, редко проникавшие дальше, черпали свои представления обо всем регионе. Если у него есть глаз художника, он может обнаружить, что его период испытаний не лишен интереса. Пейзаж, хотя и спокойный, изящен и приятен. Здесь есть равнины, слишком широкие, чтобы глаз мог их измерить; зеленые волнообразные возвышенности, подобные недвижным океанским валам; обилие ручьев, по всем своим изгибам сопровождаемых линиями леса и разбросанными рощами. Но пусть он будет сколь угодно восторженным, он найдёт достаточно, чтобы охладить его пыл. Его фургоны будут застревать в грязи; его лошади будут срываться; сбруя будет рваться, а оси окажутся ненадежными. Его постель будет мягкой, часто состоящей из чёрной грязи самой густой консистенции. Что касается еды, ему придётся довольствоваться галетами и солониной; ибо, как бы странно это ни казалось, этот участок страны очень беден на дичь. По мере продвижения он будет видеть, истлевающие в траве огромные рога лося, а дальше — побелевшие черепа бизонов, некогда кишащих в этом ныне заброшенном регионе. Возможно, как и мы, он может путешествовать две недели и не увидит и следов оленя; весной нельзя найти даже прерийную курочку.

Однако, чтобы компенсировать ему этот неожиданный недостаток дичи, он обнаружит себя осаждённым бесчисленными «тварями». Волки будут развлекать его ночным концертом и красться вокруг днём, чуть дальше выстрела из винтовки; его лошадь будет попадать в барсучьи норы; из каждого болота и грязной лужи будет подниматься рев, кваканье и трель легионов лягушек, бесконечно разнообразных по цвету, форме и размеру. Изобилие змей будет уползать из-под копыт его лошади или тихо навещать его в палатке ночью; в то время как назойливое жужжание несметного количества комаров изгонит сон с его век. Когда он, измученный жаждой после долгой скачки под палящим солнцем по какой-нибудь безбрежной прерии, наконец добирается до лужи воды и спешивается, чтобы напиться, он обнаруживает в дне своей кружки резвящуюся стайку головастиков. Добавьте к этому, что всё утро жаркое солнце бьёт в него знойным, проникающим жаром, и что, с досадной регулярностью, около четырёх часов дня поднимается гроза, и он промокает до нитки. Таковы прелести этого благословенного края, и читатель легко представит себе степень нашего удовлетворения, узнав, что целую неделю мы шли не по той тропе! Как было сделано это приятное открытие, я сейчас объясню.

Однажды, после утомительной утренней поездки, мы остановились отдохнуть в полдень на открытой прерии. Ни одного дерева не было видно; но рядом маленький журчащий ручей извивался из стороны в сторону по ложбине; то образуя лужи стоячей воды, то скользя едва заметным течением по грязи, среди чахлых кустов и больших зарослей высокой буйной травы. День был чрезвычайно жарким и душным. Лошади и мулы катались по прерии, чтобы освежиться, или паслись среди кустов в ложбине. Мы пообедали; и Делорье, затягиваясь своей трубкой, стоял на коленях на траве, отмывая наш жестяной сервиз. Шоу лежал в тени под фургоном, чтобы отдохнуть немного, прежде чем будет дана команда «собираться». Генри Шатийон, прежде чем лечь, оглядывался в поисках признаков змей, единственных живых существ, которых он боялся, и испускал различные восклицания отвращения, обнаружив несколько подозрительных нор рядом с фургоном. Я сидел, прислонившись к колесу в узкой полоске тени, делая пару пут, чтобы заменить те, которые мой непокорный конь Понтиак сломал прошлой ночью. Лагерь наших друзей, в нескольких шагах от нас, представлял ту же сцену ленивого спокойствия.

«Эй! — крикнул Генри, поднимая глаза от осмотра змеиных нор, — а вот и старый капитан!»

Капитан подошел и постоял некоторое время, созерцая нас в молчании.

«Слушай, Паркмэн, — начал он, — посмотри на Шоу там, спящего под фургоном, с дёгтем, капающим со ступицы колеса ему на плечо!»

Услышав это, Шоу поднялся, с полуоткрытыми глазами, и, потрогав указанное место, обнаружил, что его рука крепко прилипла к его красной фланелевой рубахе.

«Хорош он будет, когда попадёт к скво, а?» — заметил капитан с усмешкой.

Затем он заполз под фургон и начал рассказывать истории, запас которых был у него неиссякаем. И все же каждое мгновение он нервно поглядывал на лошадей. Наконец он вскочил в большом возбуждении. «Видите ту лошадь! Вон — та, что идёт через холм! Ей-богу, она уходит. Это ваша большая лошадь, Шоу; нет, это не она, это лошадь Джека! Джек! Джек! Эй, Джек!» Джек, вызванный таким образом, вскочил и уставился на нас бессмысленно.

«Иди и лови свою лошадь, если не хочешь потерять её!» — заревел капитан.

Джек мгновенно бросился бежать через траву, его широкие панталоны шлепали вокруг ног. Капитан тревожно следил взглядом, пока не увидел, что лошадь поймана; затем он сел, с выражением задумчивости и заботы.

«Говорю вам, что это, — сказал он, — так никогда не пойдёт. Мы однажды потеряем каждую лошадь в отряде, и тогда каково нам будет! Теперь я убеждён, что единственный способ для нас — чтобы каждый человек в лагере по очереди стоял в конном дозоре, когда мы останавливаемся. Предположим, сотня Поуней выскочит из того оврага, все вопят и размахивают своими бизоньими плащами, как они это делают? Да через две минуты ни одного копыта не останется в поле зрения». Мы напомнили капитану, что сотня Поуней, вероятно, уничтожит конный дозор, если тот попытается сопротивляться их грабежу.

«Во всяком случае, — продолжал капитан, уклоняясь от сути, — вся наша система неверна; я в этом убежден; она совершенно немилитаристская. Да ведь мы путешествуем так, растянувшись на милю по прерии, враг мог бы атаковать передовых и отрезать их, прежде чем остальные успеют подойти».

«Мы ещё не во вражеской стране, — сказал Шоу; — когда будем, мы будем путешествовать вместе».

«Тогда, — сказал капитан, — на нас могут напасть в лагере. У нас нет часовых; мы разбиваем лагерь беспорядочно; никаких мер предосторожности против внезапного нападения. Я лично убежден, что мы должны разбивать лагерь в полом квадрате, с кострами в центре; и иметь часовых, и назначать регулярный пароль на каждую ночь. Кроме того, должны быть ведеты (наблюдатели), скачущие впереди, чтобы найти место для лагеря и дать предупреждение о враге. Таковы мои убеждения. Я не хочу никому указывать. Я даю совет по мере моего разумения, вот и все; а потом пусть люди делают, как хотят».

Мы намекнули, что, возможно, было бы так же хорошо отложить такие обременительные меры предосторожности до тех пор, пока в них не возникнет реальной необходимости; но он скептически покачал головой. Чувство военной корректности капитана было жестоко оскорблено тем, что он считал нерегулярными действиями отряда; и это был не первый раз, когда он высказывался на эту тему. Но его убеждения редко приводили к каким-либо практическим результатам. В данном случае он, как обычно, удовлетворился тем, что распространялся о важности своих предложений и удивлялся, что они не принимаются. Но его план высылать ведеттов (дозорных) казался ему особенно важным; и поскольку никто другой не был склонен поддерживать его в этом вопросе, он вздумал сам поехать вперёд.

«Ну, Паркмэн, — сказал он, — поедешь со мной?»

Мы отправились вместе и проехали милю или две вперед. Капитан, за двадцать лет службы в британской армии, кое-что повидал в жизни; по крайней мере, одну обширную ее сторону он имел наилучшие возможности изучить; и, будучи от природы приятным малым, был очень занимательным спутником. Он шутил и рассказывал истории час или два; пока, оглянувшись, мы не увидели, что прерия позади нас простирается до горизонта без единого всадника или фургона в поле зрения.

«Теперь, — сказал капитан, — думаю, дозорным лучше остановиться, пока не подойдёт главная колонна».

Я был того же мнения. Прямо перед нами была густая полоса леса, через который протекал ручей. Перебравшись через него, мы обнаружили по ту сторону прекрасный ровный луг, полуокружённый деревьями; и привязав наших лошадей к кустам, мы сели на траву; в то время как используя старый пень в качестве мишени, я начал демонстрировать превосходство знаменитой винтовки фронтира над иностранным нововведением, которое носил капитан. Наконец вдалеке за деревьями послышались голоса.

«Вот они! — сказал капитан. — Пойдём посмотрим, как они переправятся через ручей».

Мы сели верхом и поехали к берегу ручья, где тропа пересекала его. Он протекал в глубокой ложбине, полной деревьев; глядя вниз, мы увидели беспорядочную толпу всадников, едущих через воду; и среди потёртой одежды нашей партии сверкала униформа четырёх драгун.

Шоу, хлеща свою лошадь в гору, опередил остальных с несколько возмущённым выражением лица. Первое его слово было благословением, горячо призванным на голову Р., который ехал с поникшим видом позади. Благодаря изобретательным уловкам этого джентльмена, мы полностью сбились с пути и забрели не к Платту, а к деревне индейцев Айова. Это мы узнали от драгун, которые недавно дезертировали из форта Ливенуорт. Они сказали нам, что наш лучший план теперь — держаться к северу, пока мы не выйдем на след, образованный несколькими партиями орегонских эмигрантов, которые в этом сезоне выступили из Сент-Джозефа в Миссури.

В крайне скверном настроении мы разбили лагерь на этом злополучном месте; в то время как дезертиры, чье дело не терпело отлагательства, поскакали быстро вперёд. На следующий день, выйдя на тропу Сент-Джозефа, мы повернули головы наших лошадей к форту Ларами, находившемуся тогда примерно в 700 милях к западу.