Паучиха
Расцвёл бутон от долгого терпенья,
Сбылась любовь в сплетенье горьких лет.
И в августовском солнечном движении
Явился миру дивный первоцвет.
Она — итог, заветное свершенье,
В ней двух стихий торжественный обет.
Черты отца — в разрезе глаз и жесте,
В спокойной силе выверенных слов.
Но нрав иной: в нём матери известье,
В нем дикий мёд и жгучая любовь.
Она — дитя их тайного сословья,
Свободный шторм в чертогах изо льда,
Где в каждом вздохе, в каждом хладнокровии
Горит души полночная звезда.
Она несёт в себе погод круженье:
Весенний хмель и знойный летний час,
И рыжим мехом осени сожженье
В её ресницах вспыхнуло не раз.
Но танец Лебеди на льду — её начало,
Тот зимний сон, где холод жёг сердца,
Где страсть под снегом долго созревала,
Чтоб не иметь ни края, ни конца.
Как мотылёк, над вечностью взовьётся,
Как вешний ветер, в двери постучит.
В ней голос предков эхом отзовётся,
В ней древний код незыблемо звучит.
Она их смысл, их право на бессмертье,
Забытых снов живое торжество,
И в годовом лихом круговороте
Святое отмечаем рождество.
Опять жара. Начало августа. Прохлада
Едва коснулась утренней травы.
Стоит она — бесценная награда
Среди людской и праздной суеты.
Прекрасная, строптивая, родная,
В наследство взяв и нежность, и гранит,
Она идёт, судьбу свою слагая,
И пламя их истории хранит.
Пятнадцать лет — это много или мало? Для мира — лишь миг. Для семьи — одно счастье, разомлевшее на солнце, одно цельное, тёплое мгновение. Ребёнок вырос. Они — помудрели. А в груди стучит всё та же сбивчивая дробь, будто и не было этих лет вовсе. Будто всё — вчера. Будто за окном всё тот же золотой и пыльный август, когда его Ясеньке было пять. А сегодня — двадцать.
Дом затаил дыхание в предвкушении праздника: он сулит взрывы смеха, переливы голосов, плывущие тёплыми волнами ароматы кофе и торта. Подарки, море поздравлений, цветы, ломящийся от угощений стол — всё это мамины бесконечные хлопоты. И папины мечты… что сжались теперь в один тугой, болезненный комок под самым сердцем.
В этот миг перед ним проносится вся её жизнь — жизнь его дочери — и он вспоминает. И вот приходит новый миг: её день рождения год назад.
Он стоит у окна, смотрит и видит, как она, его девочка, смеётся в кругу подруг. Её глаза сияют — точь-в-точь как тогда, когда он качал её на дворовых качелях. Только теперь в них светится не детское ожидание чуда, а спокойная уверенность молодой, красивой девушки. Яся Михайловна. Звучит солидно.
Она — его чёрная жемчужина, его девочка. И вот он снова видит тот день в конце ноября, когда он, Михаил, и его Малика кружили на машине по зеркальному льду. Его Малика была прекрасна, как лебедь чёрный, а вокруг тихо, бесшумно падал снег. Они были безмерно счастливы — и от этой страстной любви родилась она, их Яся. Ясю, которую он обрёл не сразу, а лишь тогда, когда ей исполнилось ровно пять лет. Когда она впервые спросила его: « Дяденька, ну зачем вы меня звали?» — и всё внутри перевернулось. Зов крови. Неужели это она, его маленькая дочь, его мордовочка?
Мысли в голове Михаила возникали, как хаотичные звуки хаус-бита, не успев оформиться в ответ на один вопрос, как уже набегал другой. Эти воспоминания о былом и настоящем, всплывшие в её день рождения, — с ним такое обычно и происходило. В сознании отца всё было заполнено дочерью, супругой и прожитыми годами.
Хаус-бит — это пульсирующий ритмический узор, сама душа и незыблемый фундамент электронной танцевальной музыки, носящей имя хаус. Зародившись в начале 1980-х в Чикаго как одухотворённое перерождение диско и электро, этот стиль покоится на неумолимом, гипнотическом бите «four-on-the-floor» (4/4). Его звучание — плотное полотно, сплетённое из синтезаторных басовых линий и мерцающих аккордов, проникновенного соул- и госпел-вокала (часто воскрешённого через сэмплирование) и глубоких, сокрушающих басовых ударов. Пространство музыки расширяется, обретая объём и полёт благодаря щедрым далям дилэя и бездонным куполам реверберации. Именно такой — манящий, неостановимый и бездонный — пульс живёт в его сердце.
«Нет, — навязчиво стучит в висках. — Не готов. Совсем не готов ещё кому-то её отдать».
Он ловит себя на этом «отдать». Словно вещь. Словно собственность. И тут же корит себя. Он же не собственник. Он — отец. Его роль — быть опорой, скалой, тихой гаванью. Он это знает. Он исполнял это пятнадцать лет. Поднимал на руки, лечил ссадины, учил кататься на велосипеде, молчал, когда надо было молчать, и говорил, когда слова были нужны. Он — её берег.
Но ведь нужен и тот, кто будет ей не опорой. Не гаванью. Нужен тот, кто станет огоньком. Ветерком. Пламенем. Тот, ради кого захочется свернуть с накатанной дороги и пойти по неизведанной тропе. Он, отец, таким огоньком быть не может. И не должен. Его любовь — это ровное, тёплое солнце. А ей, его девочке, его Ясе, нужна ещё и искра.
«Пусть всё у неё будет. Лучше и прекрасней. Пусть. И доверие… Доверие ей от него».
Вот это самое сложное. Доверить. Не отпустить — отпустить он её уже отпустил, когда она впервые пошла в школу, когда уехала на первую в жизни экскурсию без них. Доверить. Миру. Другому человеку. Незнакомому парню, который, возможно, уже стоит где-то в толге гостей и смотрит на неё слишком влюблёнными глазами. Доверить её счастье, её слёзы, её утренний кофе и вечерние печали — кому-то ещё.
Он вспоминает, что для своей малышки он — отец, всегда на первом месте, главный человек. Как, впрочем, и мать. Но их особая нить — между отцом и дочерью — это нечто неописуемое, тихое и прочное, как корни старого дуба. Он снова перебирает в памяти мгновения: её первое папочка, её рука в его ладони, её доверчивая голова на плече.
Яся всегда искала отца в толпе, и стоило ему появиться, как всё остальное отступало, меркло — даже их любимая жена, мама Малика Сергеевна, не могла и не пыталась противостоять этому сиянию. Она, женщина мудрая, давно разложила всё по полочкам своей души: эта любовь — тайна, в которую даже материнскому сердцу нет доступа. Малика поначалу ревновала, да как же иначе: она выносила её, родила, пять лет была для дочери целым миром, как, впрочем, и Яся была всем для неё. А потом в жизнь ребёнка вступил отец, а в жизнь Малики — её Миша. Так она называла его всегда, с тихой, сокровенной нежностью: «Мой Миша».
Увидев отца, Яся неизменно оборачивалась, ловила его взгляд и улыбалась. Махала рукой: «Папуль, иди к нам!». В её улыбке сияло всё то же безграничное, нерушимое детское доверие. Она ни секунды не сомневалась: он придёт. Он здесь. Он всегда. Это были для отца самые счастливые мгновения; он брал её в объятия и кружил, поднимая к солнцу.
С Маликой в их танце любви он закружился не сразу. Михаил ворвался в жизнь Яси мгновенно и естественно, как глоток свежего воздуха, а вот с Маликой всё было иначе — медленнее, притягательнее, полнее тайны. И теперь, вспоминая, он не просто улыбнулся своей Паучихе — как ласково звал её в мыслях. Она была для него и прекрасной чёрной лебедью — изящной, недоступной, роковой. Но паучихой — тоже. Между ними была нить — крепкая, звенящая, неразрывная. У них была их дочь — любимая. Эту женщину одновременно хотелось бросить в костёр и самому стать для неё щитом, ведь любила она его, своего Мишу, — как тот самый костёр: жарко, опаляюще, не оставляя шанса на равнодушие. Его Малика Сергеевна.
И даже когда они вступали в перепалку словесную, и Михаил отступал — он всё-таки мужчина — он произносил одну и ту же фразу: «Ведьма…» На что она, не сразу, глядя ему прямо в глаза, хлёстко отвечала: «Колдун». Подходила и нежно целовала.
Он отпустил мысль о Малике и вновь погрузился в думы о дочери. А затем — снова о жене. Ах, Малика… Когда он впервые услышал это имя, прошло уже почти шесть лет с начала поисков Янины Геннадьевны. Нашёл-таки подлинного аудитора, месяцы вёл скрупулёзное расследование — и ни единого следа своей любимой Яси. Это будущий тесть, Сергей Борисович — бывший сотрудник органов, а там, как известно, бывших не бывает, — сумел спрятать свой алмаз, свою Малику Сергеевну. Бесплотно. Бесследно.
И как лихо она обвела вокруг пальца всех — его, Михаила, и Психиатра, и Кита. Даже тётя Клава не дрогнула, сколько он её ни допрашивал, ни стращал с пристрастием. Та женщина не выдала, каким образом его девочка выскользнула из их железных объятий. Игра в прятки… Не сдала ни Виктора Дмитриевича, ни саму Малику Сергеевну. Не рассказала — и точка. Паучиха, вот она кто, — он усмехнулся в темноте, — плетёт сети, интригует, умна, красива, коварна, расчётлива, жестока — всё самое худшее… Да, он порой изматывал себя этим нескончаемым внутренним диалогом.
Но стоило Малике произнести одну-единственную фразу — «Мой Миша» — как всё отступало, чары рассыпались в прах. Его чёрный лебедь, его Ясенька перед глазами… нет, уже не Ясенька — его Малика. К её имени он долго привыкал. Малика — как это возможно? Но вот же — возможно. Она была прекрасна, а с годами становилась лишь притягательнее: импульсивная, страстная, живая — настоящая, желанная женщина, любимая жена и любящая мать.
