Оглавление

«По мере того как всплывало прошлое, появлялось все больше причин отступать от него в другие „я“, защищаясь от этого прошлого».

(с) Ф. Р. Шрайбер «Сивилла»

Предисловие

Эта история начинается в точке внутреннего распада. В её центре — Настя, молодая женщина, чья психика раскололась на несколько отдельных «я». Диссоциативное расстройство идентичности (ДРИ) — не причуда и не метафора, а суровая реальность её существования, последний отчаянный механизм выживания. Но это лишь один слой в сложной клинической картине. Её эмоциями правит пограничное расстройство личности (ПРЛ), бросая её в крайности всепоглощающей привязанности и леденящей ненависти. Биполярное аффективное расстройство (БАР) диктует свои правила, вознося на эйфорические вершины мании и низвергая в бездну депрессии. А её компульсивная сексуальность — это не проявление свободы, а крик о помощи, язык, на котором говорит её боль, и одновременно инструмент самонаказания.

Друг и психиатр Стас, оказавшийся в ловушке между профессиональным долгом и личным отчаянием, предлагает спорное «лечение близостью», стирая границы между терапией, дружбой и чем-то большим.

Подруга Арина, отношения с которой — это замкнутый круг манипуляций, нарушенных границ и созависимости, идеальное воплощение Треугольника Карпмана — психологической игры в Преследователя, Жертву и Спасателя.

Психотерапевт Маргарита, вступая в эту сложную систему, вынуждена не только бороться за пациентку, но и противостоять собственному выгоранию и демонам, рискуя растворить профессиональную дистанцию в личной вовлечённости.

Это жесткий и бескомпромиссный психологический роман о том, как отличить любовь от болезни, поддержку — от контроля, а настоящую близость — от разрушительного слияния. О том, как секс становится оружием, утешением и языком, на котором говорит непереносимая боль. И о том, может ли человеческая связь, пусть хрупкая и неидеальная, стать тем якорем, который удержит в океане психического хаоса.

Это история о травме, выживании и мучительном поиске целостности в мире, который постоянно рассыпается на осколки.

Основано на реальных событиях.

От автора

Уважаемый читатель!

Прежде чем вы прочитаете эту книгу, я считаю необходимым сделать несколько важных предупреждений.

На её страницах вы столкнетесь с описаниями и сценами, которые могут быть сложными для восприятия. В повествовании присутствуют:

Откровенные интимные сцены, продиктованные не столько желанием, сколько внутренней болью и деструктивными паттернами героев.

Эпизоды физического самоповреждающего поведения как проявление крайнего эмоционального отчаяния.

Сцены курения и употребления алкоголя.

Тяжелые эмоциональные состояния, конфликты и детали психологических травм.

Я, как автор, хочу чётко обозначить свою позицию:

Курение и употребление алкоголя вредят вашему здоровью. Самоповреждающее поведение не является решением проблем, а лишь усугубляет страдания.

Если вы столкнулись с похожими психологическими трудностями, чувствуете непреодолимую боль, одиночество или мысли о причинении вреда себе — пожалуйста, не оставайтесь наедине со своей бедой.

Обратитесь за профессиональной помощью к психологу или психотерапевту. Поделитесь своими переживаниями с тем, кому доверяете. Ваша жизнь и душевное благополучие — бесценны, и для них всегда можно найти поддержку.

Также в романе, в контексте внутренних конфликтов героев, поднимаются вопросы религии. Хочу подчеркнуть, что я никоим образом не преследовала цель оскорбить чувства верующих или выразить неуважение к какой-либо конфессии. Реплики и размышления персонажей отражают их сугубо личную, часто искаженную болью картину мира, их внутреннюю борьбу и сомнения. Они необходимы для понимания глубины их конфликта и мотивации, и не являются выражением позиции автора.

Эта книга — история о тёмной ночи души, о борьбе и попытках найти свет. Я искренне надеюсь, что, сопереживая героям, читатель сможет увидеть не романтизацию страдания, а важность сострадания, понимания и своевременной помощи.

Берегите себя и своих близких.

С уважением и теплом,

Наталия Порывай-Бандерас

В поисках точки опоры

Глава 1. Где я?

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием света сквозь веки. Не резкий щелчок включения, а тихое, пугающее закипание мозга в белой, затягивающей пелене незнания.

Первым делом — потолок. Чужой. Шероховатая фактура, никаких знакомых теней от любимой люстры-светильника, что они с Егором купили в Икее.

Она села. Постель прогибалась под ней с незнакомым скрипом. Воздух пах пылью, затхлостью долго закрытого помещения и сладковатым, чужим парфюмом.

«Где я?» — Вопрос не был паническим. Пока. Он был пустым эхом в хаосе сознания. Она огляделась. Студия. Минимализм, граничащий с бедностью. Никаких следов жизни, любви, обжитости. Ни одной его вещи. Ни одной своей, знакомой.

Окно. Подошла, отдернула легкую занавеску. Вместо привычной каменной громады челябинских высоток — приземистые, выцветшие на солнце домики в два этажа. Под окном шумели не тополя и березы, а какие-то иные, южные деревья.

«Юг? Отпуск?» — Логичная, спасительная версия. Да, каждую весну они с Егором… Ссора. Всплыло обрывком. Его лицо, искаженное болью, а не гневом. «Ты знаешь, как я тебя люблю, но тебе, видимо, моей любви мало…» Было холодно. Осень? Или уже зима?

«А сейчас за окном… весна? Или лето?»

Голова отозвалась тупой, нарастающей болью. Чем упорнее она пыталась выцепить из памяти хоть что-то связное, тем плотнее сжимался обруч у висков. Тошнота подкатила комом к горлу.

Перед глазами мелькнуло лицо. Девушка. Незнакомая. И в то же время — до боли знакомая. Щемящее чувство потери, обиды, какой-то детской тоски. «Кто это?»

Меня здесь никто не держит, — голос в голове. Чужой. Ее? Нет. Чужой. Этой девушки.

— Я для тебя никто? — ответила устало, сорвано… Настя?

Имя прозвучало внутри как чужое. Да, ее зовут Настя. Но не та Настя, что рядом с незнакомкой. Та другая — Третья. А она… та, что ссорилась с Егором — Вторая.

Она нащупала на тумбе телефон. Сенсорный отпечаток разблокировал его. Дата ударила по сознанию, как молоток.

Апрель. Но не этот год. Следующий. «Прошел… целый год? Нет. Больше. Три года? Это невозможно. Глюк. Сбой системы».

Пальцы сами потянулись к галерее. Листала снимки, и с каждой фотографией тревога нарастала, превращаясь в леденящий ужас. Ни Егора. Ни друзей. Ни Челябинска. Пляжи, горы, улочки южных городков. И она. Одна. Или с той самой девушкой с незнакомым лицом. Они обнимаются, смеются. Она смотрит в камеру с вызовом, с какой-то новой, чужой брутальностью. Это была она, но какая-то другая. Чужая.

Паника, наконец, прорвалась наружу, холодным и липким потом. Она судорожно стала листать контакты. Никого. Все имена — чужие. «Арина», «Кирилл», «Мастер по ногтям», «Доставка суши». Где мама? Где подруги? Где он?

Набрала номер Егора по памяти. Цифры всплыли сами, будто были выжжены на подкорке. «Набранный номер абонента отключен или не обслуживается». Попыталась вспомнить номер Стаса. Их общего друга, того, кто всегда всё знал и всегда помогал. Мозг выдавал лишь обрывки, мешая цифры. В отчаянии она залезла в интернет, нашла сайт клиники. Контакты. Его имя.

Палец дрожал, когда она нажимала на кнопку вызова.

Гудки. Каждый — как удар молотка по стеклянному куполу, под которым она заперта.

— Алло… — его голос. Глубокий, спокойный, родной.

Горло перехватило.

— Стас? Это я, — прошептала она, и этот шепот показался ей криком в безвоздушном пространстве.

— Настя? Это ты? — в его голосе мгновенно прорезалось что-то острое, живое. Шок.

— Да.

— Господи, где ты была все это время!? — он почти выкрикнул. И это окончательно добило её. Значит, да. Ей не кажется. Её не было.

— Я… я не знаю. — Стыдно было признаваться в этом. Как будто она совершила преступление — забыла.

— Где ты сейчас? Скажи мне адрес, я приеду.

— Я не в городе. И мне кажется… я очень далеко. — Она посмотрела на чужие деревья за окном. Очень далеко даже от себя самой.

— С тобой все в порядке?

— Не знаю… — голос сорвался. — Сколько меня не было?

— …Три года. Мы весь город на уши поставили, но тебя и след простыл.

Три года. Белая пустота. Провал. Дыра в жизни. Её нет.

— А Егор? Где он? — последняя соломинка. «Он знает. Он всегда знал, где Егор».

Молчание на том конце трубки было тяжелым, зловещим.

— Его нет, Насть. Он… тоже пропал. Уехал заграницу и больше не выходил на связь.

Внутри что-то рухнуло с оглушительным треском. Опора. Последняя связь с миром, который она помнила. Он не бросил. Он исчез. Как и она. Они оба исчезли из той жизни. Словно их стерли.

И тут же — вспышка. Яркая, болезненная. Автовокзал. Сквозь шум толпы и рокот моторов — сдавленные голоса. Та самая девушка. Арина. Она уезжает. Объятия. Кто-то — её же руки? — протягивает маленький сверток. Брелок. Записка. Автобус отъезжает. Над зданием — табличка. «Керчь».

Керчь. Крым. Она не на курорте. Она живет здесь. Одна.

— Прости, — выдохнула Настя, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а комната начинает медленно плыть. — Мне нужно время, чтобы прийти в себя…

— Конечно, родная. Только не пропадай. И… все-таки сообщи мне, где ты?

— Чуть позже. Пока!

Она бросила телефон, как раскаленный уголь, и рухнула на подушку. Рыдания вырвались наружу — беззвучные, сухие, выворачивающие наизнанку. Она плакала о Егоре, о прошлом, о себе. О той Насте, которая потерялась где-то три года назад и не смогла найти дорогу домой.

Тело вздрагивало от спазмов, когда в тишине прозвучал легкий щелчок — сообщение.

Она не хотела смотреть. Но ее рука сама потянулась к телефону.

Арина. «Спасибо за подарок!»

Фотография профиля. Та самая девушка. Улыбка. Прищур глаз. Знакомая. Чужая.

И тут её накрыло. Не вспышка. Цунами.

Квартира Стаса. Полумрак. Запах его одеколона и старого дерева. Она прижалась лбом к холодному стеклу окна. Его тяжелая рука на её плече. «Может, не стоит давать ему поводов для ревности?» — его тихий голос в этой кричащей мгле и её обреченный ответ: «Я не хочу к нему возвращаться».

Холодный взгляд Арины, скользящий по ней, как лезвие. «Ты даже не сказала, что это я фотографировала! Как будто меня там и не было!»

Кухня. Она сидит за столом, но это не она. Это какая-то девочка-подросток, вся в слезах, с разбитым сердцем… Диана? Она рассказывает Арине о подруге, которая её бросила. Арина слушает, её лицо — маска сочувствия, но глаза… в них что-то другое. Голос Дианы срывается: «Я просила её, умоляла меня не бросать, но она ушла…»

Обрывки. Голоса. Взгляды. Ощущения. Они накатывали, смешивались, сталкивались, рвали сознание на клочья. Это было не воспоминание. Это было существование. Она была ими всеми одновременно — обиженной женщиной, плачущим подростком, той, кого бросают, и той, кто бросает.

Голова закружилась с такой силой, что её потянуло вперед. Мир уплыл, распался на пиксели. Комната, окно, стены — всё смешалось в белесую, густую муть.

Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание окончательно затянуло в белую воронку, — это всепоглощающий, животный страх. Не просто потеряться. А потерять себя. Окончательно и бесповоротно.

Боль и… тишина.

Глава 2. Чужая жизнь

Её вырвало из небытия не солнце, не птицы за окном, а настойчивая, вибрирующая трель. Одна. Вторая. Десятая. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь игнорировать назойливый звук, но он вгрызался в сознание, как сверло.

Телефон. Сообщения.

Настя потянулась к устройству, чувствуя, как давит веки, а в висках — тяжелый, неторопливый стук молота. Десять непрочитанных. Все от одного имени — Арина. И странная, зияющая пустота в истории чата — все предыдущие сообщения были кем-то тщательно удалены. Стерта память. Как и у нее.

«Ответь мне уже! Куда ты пропала?» — писала Арина сообщение за сообщением.

Настя отбросила телефон, словно он был раскаленным. «Кто ты? Почему твое присутствие ощущается как тиски на горле? Почему от одного твоего имени по спине бегут мурашки, а в памяти всплывают обрывки ссор и холодный, оценивающий взгляд?»

Рядом мигнул экран — еще одно сообщение, но уже от Стаса.

«Родная, я очень за тебя волнуюсь. Пожалуйста, свяжись со мной, как только появится возможность».

Его слова были как глоток прохладной воды в раскаленной пустыне ее растерянности. Он был якорем. Связью с тем миром, который еще хоть как-то имел смысл. Но связаться с ним сейчас значило бы признаться в своем бессилии, в том, что она — беспомощный ребенок, потерявшийся в собственном доме. Нет. Сначала нужно было понять границы этого дома.

Она отключила телефон, отрезав навязчивый голос Арины, и подошла к ноутбуку на столе. Откинула крышку. Экран осветил ее лицо в полумраке комнаты — бледное, отчужденное.

Первым порывом было найти свой старый дневник в сети, место, где она когда-то была собой. Страница не найдена. Стерто. Как и все остальное.

Социальные сети. Логин и пароль не требовались, и это было пугающе. Словно кто-то другой заботливо сохранил для нее ключи от ее же тюрьмы. Имя — ее. Фотография — ее. Но город… Керчь. Сердце екнуло. Так оно и есть. Она не в гостях. Она живет здесь.

Она пролистывала ленту, как археолог, изучающий таблички с письменами исчезнувшей цивилизации. Походы в горы. Море. Закаты. Никаких следов прошлой жизни. Ни Егора, ни старых друзей. Зато — она. Арина. Сотни лайков, комментарии, полные восторженных смайликов и подчеркнутой душевности. «Красотки!», «Неразлучные!» Они смотрели с фотографий — две улыбающиеся девушки, обнявшиеся на фоне моря. Настя вглядывалась в глаза той, другой себя. В них был какой-то вызов. Это была не она. Это была незнакомка.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Это был не просто переезд. Это была смерть и воскрешение в одном теле, с новой биографией.

В отчаянии она стала рыться в файлах. Фотографии, те же самые. Ничего личного. Ничего настоящего. И тут взгляд наткнулся на папку «Дневник».

Сердце заколотилось чаще. Вот он. Ключ. Файлы, аккуратно разложенные по годам. 2024. Двойной щелчок. Пароль.

Она закрыла глаза, позволив пальцам самим вспомнить движение. Мышечная память сработала быстрее сознательной. Набрала слово. Неверный пароль. Еще попытка, смена раскладки. Открыто.

И она начала читать. Не глазами — всем своим существом, с каждым предложением погружаясь в ледяную воду отчуждения.

Это был дневник другой девушки. Работа в частной адвокатской конторе. Начальник… Просто Лёша? «Он такой заботливый и внимательный. И я ему нравлюсь. Мы классно провели выходные на базе». В голове пронеслась дикая мысль: «Надеюсь, мы с ним не спим». Стыд и ужас смешались в один клубок.

И снова она. Арина. Имя возникало в каждой второй записи, как навязчивый рефрен.

«Наметила утром планы, но позвонила Арина, позвала гулять, я все бросила, и мы пошли к морю. А чё нет?» — беззаботность, граничащая с инфантильностью.

«Как же нам было весело с Ариной! Мы постоянно шутили, смеялись. Давно я так не смеялась… Она классная, и мы с ней постоянно вместе», — восторг сироты, нашедшей семью.

А потом — резкая, болезненная смена тона. Почерк на экране словно сжимался от боли.

«Общались с Ариной, и меня сорвало. Не знаю в какой момент, и что было причиной, но меня снова выбило в пограничные качели. Она прекрасно знает о моем ПРЛ, но все равно бьет по больному!»

«Арина в своей обычной манере заявила: „А я бы так не сказала!“, подчеркивая мое неправильное по ее меркам изречение. Меня бесит, когда она так говорит! Я — не она! Но она почему-то это отказывается понимать!»

Настя отодвинулась от экрана, охваченная холодным ужасом. Она читала не просто дневник. Она читала отчет о психологическом насилии, о созависимости, о медленном, методичном растворении одного человека в другом. И все это было написано ее рукой. Той, другой ее рукой.

Картина складывалась в жутковатый, но четкий пазл. После исчезновения Егора она, вернее, та, кто управлял телом, сбежала. На край света. В Крым. Зарылась в работу и нашла себе… кого? Подругу? Надзирателя? Тюремщика? Эта Арина стала центром ее вселенной. А потом уехала. И хрупкая конструкция личности, выстроенная за три года, не выдержала этого удара. Она треснула, рассыпалась, засыпав обломками тех, кто был до нее и остался после.

Настя подошла к зеркалу в прихожей, вгляделась в свое отражение и не узнала его. «О, Господи…» — выдохнула она. Лицо заплывшее, с мешками под глазами. Тело, когда-то подтянутое и спортивное, стало мягким, бесформенным. Ее светлые волосы, которые она так любила были выкрашены в черный. Но самое страшное были глаза. Глаза той Насти, что помнила Егора, помнила драйв и азарт жизни, светились дерзостью. В этих же, смотрящих на нее сейчас из зеркала, таилась лишь глубокая печаль и усталость. Это было тело незнакомки. Тело, в котором она оказалась заперта.

Диссоциация не была для нее новостью. Она давно смирилась с тем, что ее сознание — это коммунальная квартира, где живут разные жильцы, и иногда кто-то выходит в свет, пока другие спят. Но такой глобальной, тотальной потери контроля — не было никогда. Пропасть на три года. Целая жизнь, прожитая кем-то другим.

Весь день превратился в судорожное, почти маниакальное расследование. Она выискивала зацепки в соцсетях, перечитывала дневник, выписывая имена и даты, пытаясь составить карту собственного распада. К концу дня у нее был список. Пять имен. Пять масок, которые носило ее тело.

Аленка. Семь лет. Страх и подчинение.

Диана. Семнадцать. Депрессия и боль от брошенности.

Настя Первая. Она же — Настя, застрявшая в возрасте 19—24 лет, и возвращающаяся туда в периоды сильных стрессов.

Она сама. Настя Вторая. Пропавшая три года назад и теперь вернувшаяся на пепелище.

И та, другая. Настя Третья. Та, что построила эту жизнь на руинах. С ПРЛ, РПП и рабской преданностью Арине.

Голова раскалывалась от напряжения, но хаос понемногу начинал обретать форму. Ужасающую, но форму. Теперь она знала врагов в лицо. Всех. Включая ту, что смотрела на нее из зеркала.

Она больше не была просто потерявшейся. Она была чужестранкой в собственной жизни. И теперь ей предстояло в ней выжить.

Глава 3. Якорь

Палец дрожал, когда она нажимала на последний вызов в списке. Единственное знакомое имя в океане чужих контактов. Гудки казались вечностью. Каждый удар сердца отдавался в висках глухой, болезненной дробью.

— Настя? — его голос был как плотная, теплая ткань, в которую хотелось завернуться с головой.

— Привет, — ее собственный срывающийся на шепот, предательски задрожал.

— Ты выяснила, где ты? — спросил он, и в его тоне не было ничего, кроме собранного, профессионального внимания.

— Да. — Она сделала усилие, чтобы говорить четче. — Я в Керчи. И похоже, я тут основательно обосновалась. У меня квартира, работа и даже новые… друзья. — Слово «друзья» обожгло язык, вызвав в памяти холодный взгляд Арины.

— Работа? — в его голосе мелькнуло удивление.

— Да, я нашла трудовой договор. Помощник адвоката. — Она механически провела пальцем по пыльной клавиатуре. — Судя по переписке с начальником, у той, что была эти три года, был сложный период, и он дал ей две недели отгулов… — Она замолчала, ком подкативший к горлу, мешал говорить. — Но меня не это сейчас волнует, Стас… — Голос снова сломался, предательски запищав. — Что мне со всем этим делать? У меня сейчас голова разорвется от мыслей. Чужих мыслей! Чужих воспоминаний! Я хочу назад… в свою жизнь. В нашу жизнь!

Рыдания, сдерживаемые до этого, вырвались наружу. Она плакала громко, безнадежно, заливая ноутбук солеными ручьями.

На той стороне трубки наступила тишина. Не пустая, а густая, насыщенная. Он не перебивал, давая ей выплакаться, быть услышанной в самом своем отчаянии. И когда ее всхлипывания поутихли, его голос прозвучал снова. Твердый. Якорный.

— Слушай меня внимательно, Насть. Глубоко вдохни, — скомандовал он, и она послушно, с судорожным вздохом, втянула воздух. — Ты только что совершила самое главное — нашла точку опоры. Ты знаешь, где ты и что с тобой происходит. Это уже половина дела. Больше половины.

Он сделал паузу, давая ей перевести дух. Она слышала его ровное, спокойное дыхание в трубку и невольно начала подстраивать под него свое, сбивчивое и прерывистое.

— Не пытайся всё понять и решить за один день. Твоя задача сейчас — просто быть. Осмотреться. Никаких резких движений. Ты вернулась, это сейчас твой дом, пусть он и кажется тебе чужим. Дай себе время заново его обжить. Я с тобой. Я никуда не исчезну.

Но ее сознание, зажатое в тиски паники, выхватывало обрывки, цеплялось за прошлое, как утопающий за соломинку.

— Хорошо, Егор уехал. — Она выдохнула это имя, и оно обожгло, как кипяток. — А Маша? — голос сорвался на высокой ноте, почти детский. Дочь Егора, своя, родная. — Она уехала с ним?

— Да, Насть. — Его ответ был мягким, но окончательным. Словно он аккуратно закрывал дверь, в которую она тщетно пыталась прорваться.

— А мама? Ты что-нибудь слышал о ней? — последняя надежда, последняя ниточка.

— Она тоже за границей.

Все мосты были сожжены. Все двери закрыты. Она осталась одна в чужой крепости с чужими стенами.

— Стас, ты мне нужен, — выдохнула Настя, и в этих словах была вся ее беззащитность.

— Я знаю, родная. Знаю. — Он произнёс это тихо, почти шёпотом, и она с абсолютной ясностью представила его в своем кабинете: он откинулся в кресле, проводя рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. За его спиной — полки с книгами, дипломы, тишина его мира, который сейчас казался таким недостижимым. Настя не знала, как он изменился за эти три года. Его светлые, всегда чуть непослушные кудрявые волосы отросли, и теперь он собирал их в небольшой пучок у затылка. Уголки его серых глаз украсили новые, тонкие морщинки — следы возраста, переживаний и, возможно, долгих ночей за чтением историй болезней. Но физически он оставался тем же крепким, широкоплечим мужчиной, чьи сильные, спокойные руки она помнила до мельчайших деталей.

— Я не справлюсь с этим без тебя, — тихо добавила она, чувствуя, новые отпечатки времени, заставляющие что-то болезненно сжиматься у неё внутри.

— Слушай, дай мне пару часов, чтобы сориентироваться, у меня через полчаса приём. Но потом я свободен. Я позвоню, и мы подумаем, что делать дальше. Хорошо?

Он замолчал, давая ей проглотить эту информацию. Прием. У него есть другие пациенты, другие жизни, которые нужно спасать. А она здесь, в ловушке.

— А пока… просто дыши, — заполнил Стас пустоту. — Ляг, закрой глаза. Не пытайся всё вспомнить сразу. Я буду на связи. Ты не одна, я обещаю.

Но обещание было таким далеким, таким эфемерным по сравнению с леденящим ужасом одиночества, что сжимал ее грудь.

— Стас, если ты не приедешь, я руки на себя наложу! — сорвался с губ, крик отчаяния, последний аргумент загнанного в угол зверя.

Голос друга изменился мгновенно. Вся мягкость испарилась, осталась только стальная, отточенная профессионалом твердость. Теперь это был голос психиатра, берущего контроль над ситуацией.

— Настя, слушай меня внимательно. Ты сейчас сделаешь глубокий вдох и выдох. — Его слова прозвучали чётко, размеренно, без тени паники. Он не испугался угрозы. Он ее обрабатывал. — Я не просто так спрашивал, где ты. Я собираюсь приехать.

Он сделал небольшую, рассчитанную паузу, чтобы эти слова дошли до ее сознания, перекрывая вихрь паники.

— Но, чтобы я мог приехать, ты должна оставаться там и в настоящем. Прямо сейчас. Почувствуй пол под ногами. Опиши мне, что ты видишь перед собой?

— Давай без этих твоих медицинских штучек, ладно? — огрызнулась она, но слабо. Его спокойствие действовало как наркотик, притупляя остроту страха. — Я держусь, Стас. Пока держусь. Но ты мне нужен… — Она замолчала, а потом выдавила из себя главный вопрос, терзавший ее с момента прочтения дневника. — И объясни, что такое ПРЛ?

— Зачем тебе? — его голос снова стал осторожным.

— У той, что жила за меня три года, диагностировано.

На другом конце телефона повисло молчание. Стас взвешивал слова, подбирая самые точные и наименее травмирующие.

— ПРЛ… Пограничное расстройство личности, — начал он, медленно, будто читая лекцию. — Это как жить без кожи. Каждая эмоция — боль, каждое отвержение — катастрофа. Постоянная буря страха быть брошенной и ярости от этой беспомощности.

— Страх брошенности? Это как? — она впилась в телефон, словно могла через него увидеть его лицо.

— Представь, что для тебя каждая разлука — даже на час — это не «до завтра», а «навсегда». Мозг так устроен, что он не видит разницы. Для него любое расставание — конец света. Поэтому ты цепляешься за людей так, словно тонешь. — Он говорил, подбирая метафоры, которые она могла бы понять. — А если человек всё же уходит… включается адская боль. Та, что невыносима. И чтобы её заглушить, ты можешь впасть в ярость, причинить боль себе или другому… или броситься в новые отношения, лишь бы не оставаться с этой пустотой внутри. Это не каприз. Это инстинктивная попытка выжить.

Его слова попадали прямо в цель, как снайперские пули. Они объясняли все. Истеричные записи в дневнике, эту душащую зависимость от Арины, этот ужас перед ее отъездом.

— Она, та, что была за меня, постоянно писала про какую-то Арину, которая в итоге ее бросила, укатив куда-то… — прошептала Настя.

— Для человека с ПРЛ уход кого-то — это не просто грусть. Это подтверждение самого большого кошмара — что его действительно можно бросить. Что он недостоин любви. Что он никому не нужен.

— То есть, это могло повлиять на мое возвращение? — ее голос стал тише, она начала понимать жуткую логику происходящего.

— Конечно! — ответил он без тени сомнения. — Твое возвращение — не случайность. Это крайняя мера защиты. Ответ на катастрофу. Ее психика не выдержала боли, и… включился аварийный режим. Вернулась ты. Та, кто была до этой травмы. Только, умоляю, не «уходи» снова. Держись.

— Мне кажется, та, другая, вообще жить не хотела, поэтому «уступила» сознание мне, — выдохнула Настя страшную догадку.

— Все возможно, — не стал спорить Стас. — Родная, тебе нужно лечиться. Профессионально. Давай я приеду, и мы обсудим это? Я помогу.

— Может, мне стоит бросить все и вернуться? — в ее голосе зазвучала надежда. Вернуться в Челябинск. В прошлое. Стереть эти три года.

Он снова замолчал. И в этой паузе она «услышала» ответ.

— Не стоит. Нужно сначала понять, что за жизнь у тебя там, — сказал Стас осторожно. — А здесь…

«…у меня ничего не осталось», — закончила за него она мысленно, и тишина в трубке подтвердила эту догадку.

— Я приеду, Насть, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто уверенность, а обещание. Железное и нерушимое.

Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела на чужие южные деревья. Впервые за этот день ее дыхание стало ровнее. Он приедет. Он — ее якорь спокойствия в этом бушующем океане хаоса.

Глава 4. Я стану твоим криком

Солнечный свет, игравший на стене, казался насмешкой. Он освещал чужую комнату, чужую жизнь. Настя сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и в сотый раз пересматривала альбом в телефоне. Смеющиеся лица на фотографиях с Ариной смотрели на нее с немым укором, резали глаза. Это была жизнь той, другой. Насти Третьей. А она была лишь незваным гостем в этой истории дружбы, которой для нее не существовало.

Она открыла чат с Ариной. Последнее сообщение «Не молчи! Как ты?» От этих слов стало не по себе. Они были полны ожиданий, обращенных к другому человеку.

Как сказать это? Как объяснить, что та, с кем она делилась самым сокровенным, попросту… исчезла? Что на ее месте теперь кто-то другой, с тем же лицом, но с дырой в памяти и с совершенно иной душой?

Она вдохнула глубже, чувствуя, как подступает знакомая волна дезориентации. Ее пальцы сами потянулись к телефону, будто торопясь высказаться, пока сознание не переключилось на другую «квартирантку», пока страх не заставил ее заткнуться.

«Ты знаешь, что такое множественная личность?» — Палец завис над кнопкой отправки, а потом все-таки нажал. Сообщение улетело в цифровую пустоту, безобидное и взрывоопасное одновременно.

Настя нарочно выбрала разговорный, почти бытовой термин, отбросив клиническое «диссоциативное расстройство идентичности». Ей нужно было донести суть до Арины, а не читать лекцию.

Ответ пришел почти мгновенно.

— Да! Ты же говорила, что у тебя оно.

Вот оно. Она говорила. Значит, будет проще объяснить произошедшее.

— Я ничего не помню. И… это была не я, — отправила Настя, чувствуя, как сжимается желудок.

— А кто? — вопрос прозвучал с наивным, почти детским любопытством, которое резануло по нервам.

— Другая личность. Все это время с тобой общалась она. А я… я появилась недавно.

— Когда?

— В день твоего отъезда.

Настя ждала шока, сочувствия, попытки понять. Но для Арины появление другой личности — был лишь факт, а не живой, мучительный опыт человека. Поэтому разговор сразу превратился в настойчивый, методичный допрос.

— И ты ничего не помнишь?

— Нет!

— И меня?

— И тебя. То есть, я какими-то обрывками помню день твоего отъезда, но там была не только я. Были все мы. Но я не помню разговоров. Но хорошо помню чувства. И сейчас я это чувствую. За всех нас.

Она пыталась достучаться. Вложить в слова весь тот вихрь боли, страха и отчаяния, который терзал ее изнутри. Но Арина, казалось, пропустила это мимо ушей, зацепившись за конкретику.

— А что ты чувствуешь? И как мне тебя теперь называть? Ты тоже Настя?

Вопрос был правильным, даже заботливым. Но он прозвучал так, словно они выбирали никнейм для онлайн-игры, а не обсуждали распад личности.

— Да, я, как и твоя подруга — Настя. Нас три Насти, я Вторая, она — Третья. Есть еще другие.

— Но со мной на вокзале тогда была ты? Или кто?

— Все мы! — Настя уже чувствовала, как раздражение поднимается по горлу кислым комом.

— А сейчас… Ты Вторая, правильно? А где Третья?

Каждое слово Арины обесценивало переживания Насти, переводя глубокую личную трагедию в плоскость любопытства и сбора информации.

— Ее нет. Она не хочет появляться.

И тут Арина совершила роковую ошибку. Вместо того чтобы принять сказанное, она пошла в обход. Проверка. Словно не доверяла.

— А ты не помнишь ничего из нашей жизни? — вопрос повис в воздухе, и у Насти создалось стойкое ощущение, что ее не слушают, а сканируют на предмет брешей, ищут подвох.

— Не помню! — ответила она грубо. Эти эмоции были не совсем ее — это была ярость загнанной в угол Третьей, которую не слышали и не понимали.

Но Арина не унималась. Она, словно заезженная пластинка, начала перечислять общие моменты, тыча ими во Вторую, как уликами. Это не была попытка помочь вспомнить, это было насильственное навязывание своей версии реальности. «Подруга» заставляла принять Настю ее нарратив, ее правду, полностью игнорируя чужую историю.

— А помнишь, как мы ходили в поход на Генералы? У нас еще закончилась вода, а было жарко и очень хотелось пить. Но мы шли. А потом полезли купаться, чтобы охладиться. Помнишь?

— Нет.

— А как я приезжала к тебе перед отъездом? Ты еще сидела обиженная и не хотела со мной разговаривать. — Продолжала «вдалбливать» воспоминания Арина, чтобы восстановить контроль и вернуть «свою» Настю.

— Арина! Я сказала: я ничего не помню! Это была не я!

Настя готова была закричать, ее пальцы дрожали. Она видела перед собой не текст, а лицо Арины — настойчивое, уверенное в своей правоте. Она пыталась вбить чужие воспоминания в ее мозг, как гвозди, не понимая, что бьет по больному.

Сообщения продолжали приходить:

— И как ходила со мной к маме? Помнишь, она еще тебе сказала…

Этого было достаточно. Гнев, чужой и свой собственный, достиг точки кипения. Она отключила телефон, швырнув его на диван. Он отскочил и упал на пол. Настя зажмурилась, пытаясь заглушить не только Арину, но и тот вихрь чужих эмоций, что бушевал внутри. Подруга знала диагноз. Но эмоционально для нее его не существовало. Другая душа, другое сознание внутри одного тела — это было за гранью ее понимания.

Через час, включив телефон в ожидании звонка от Стаса, Настя увидела шквал сообщений. Возмущение, обида, паника от потери контроля.

«Куда ты пропала?»

«Почему не отвечаешь?»

«Не молчи!»

И тогда Настя сделала последнюю отчаянную попытку. Попытку быть услышанной. Она набрала сообщение, вкладывая в каждое слово всю свою боль, всю беззащитность человека, выброшенного в жестокий мир.

— Мне страшно. Мне больно. Я только что появилась и поняла, что вся моя жизнь, которая у меня была — кончена. Я потеряла любимого человека, дочь, своих друзей. Мне тяжело, понимаешь? А ты рассказываешь мне про ту, кем я не являюсь, обесценивая, по сути, меня как личность. У меня и так нет сил это пережить, зачем ты меня добиваешь!?

Она отправила и замерла, прижав телефон к груди. Может, теперь она поймет?

Прошло несколько минут. Индикатор «прочитано» загорелся. Тишина. Арина читала. Обдумывала. Затем пришел ответ. Не текст. Не слова поддержки. Аудиофайл. Песня. С названием «Я стану твоим криком».

Настя, сжавшись в комок, нажала на play.

Из динамика хлынул надрывный женский вокал в обрамлении тяжелых гитарных риффов. Хард-рок о боли, который должен был звучать катарсисом, но прозвучал как что-то иное.

А пока дрожь в руках утихает,

Буду рядом с тобой я любя.

Ты — сестра моя, пусть каждый знает,

Что приму твою боль на себя!

Настя слушала, и по ее лицу текли горячие, бесшумные слезы. Она не могла понять, что причиняло большую боль: осознание своей потери или эта оглушительная, мгновенная попытка Арины заполнить собой всю ее вселенную.

В этом мире жестоком безликом,

Я стану твоим криком. Криком.

И этот крик, громкий, искренний, отчаянный, заполнил комнату. Но он был не ее криком. Он был криком Арины.

Настя сидела на полу, обхватив колени, и слушала, как затихает последний аккорд. В комнате воцарилась тишина, но внутри нее все еще звучал этот чужой, навязанный крик. Он не принес облегчения. Он сделал лишь больнее.

Глава 5. Бегство в манию

Настя налила себе горячую ванну, залезла в нее и, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы, написала Стасу:

— Ты освободился?

Ответ пришел почти мгновенно.

— Пять минут, и я весь твой!

После фразы «я весь твой» Настя испытала знакомую горячую волну, ударившую внизу живота. Тело мгновенно напряглось, забыв об усталости. Это жгучее, навязчивое сексуальное желание, которое накрывало ее в моменты сильнейшего стресса, сложно было с чем-то перепутать. Вся та боль, которая буквально пожирала ее изнутри еще несколько минут назад, сменилась странной внутренней легкостью и азартом. Больше не надо было чувствовать — надо было действовать.

— А твои любимые пациенты? — уже с кокетливой ноткой спросила она, мгновенно включаясь в привычную игру. — Ты закончил с ними? Или ты всех бросишь ради меня?

— Закончил. — Ответ пришел, как он и обещал — ровно через пять минут. — Ты занята? Мне можно позвонить?

— Я в ванной.

Через секунду зазвонил телефон. Его имя на экране заставило ее сердце биться чаще.

— Привет…

— Ммм… Прям в самой ванной? — его голос в трубке был теплым, знакомым, с легкой игривой ноткой.

— Ага.

— Пришлешь фотку?

— Сразу после тебя! — рассмеялась она.

Стас мысленно отметил резкую смену ее состояния. Мания. Классический для нее побег от невыносимых чувств в гипервозбуждение. В другой ситуации он бы обеспокоился сильнее, но сейчас эта ее способность была ему на руку — в таком состоянии она не испытывала той душащей боли, не могла навредить себе. Да, всегда был риск, что она пустится в опасное сексуальное путешествие, но на весах это было меньшим из зол. Поэтому он включился в ее игру, стараясь быть якорем даже в этом бушующем море.

— Тебе в каком состоянии? — спросил он, его голос стал тише, интимнее.

— В самом лучшем!

— Тогда мне нужно твое фото и… время! Я уже не так молод.

— Стас!

— Узнаю свою девочку.

— Я тоже давно не девочка!

— Для меня ты ей всегда останешься, — он сказал это мягко, и в его голосе внезапно прозвучала не игривость, а какая-то старая, глубокая нежность.

— У тебя есть сейчас кто-нибудь? — резко сменила она тему, ища новые точки возбуждения.

— Ты же знаешь, я — одиночка… Но мне казалось, мы хотели поговорить о тебе? Или ты для себя интересуешься?

— Нет.

— Так фото бу