Оглавление

РАЙСКИЕ ПЕСНИ. ДОРОГА

Спеть Райские песни

раздумья автора о новой книге

Рай и Ад

Дихотомия Рая и Ада — древнейшая дихотомия. Эта пара неразлучна. Не только в мифологии, и не только в средиземноморской культуре. Нижний Мiръ, Ад, и Верхний Мiръ, Рай, — мифологемы многих и дальневосточных (Китай, Индия, Япония), и ближневосточных, мусульманских, и африканских, и американских народов. Землю обнимает эта давняя история, любовь-ненависть, любовь-противостояние Рая и Ада. Архаические люди тоже жили и внутри Аида, и внутри Эдема. В первобытном пространстве-времени существовал ещё Средний Мiръ, земной, как некая прослойка между хтоническим ужасом и сладостными эмпиреями, жилищем блаженных. Наша с вами Земля. Третья от Солнца планета. На которой, собственно, и разыгрывается с незапамятных времен эта мощная мистерия Ада и Рая.

Данте и Вергилий

Мы с детских лет привыкли к этому словосочетанию: Данте Алигьери, «Божественная комедия», — не вникая особо в то, что там, в толстой книге, и о чём. Данте представляется нам вечно влюблённым в рано умершую Беатриче, а ужасные картины Ада мы даже понаслышке помним гораздо лучше, нежели колыбельные песни про солнечный Рай. Паоло и Франческа, Уголино, сонмы мучеников, изображение диких страданий — это ярко, рельефно, это пронзает, запоминается. А Рай — что Рай? «Все счастливые семьи похожи друг на друга», — сказал Лев Толстой в «Анне Карениной»; значит, похожи и состояния счастья. А вот горе, боль — они у каждого свои. Болью изгнания заплатил Данте за любовь. И это был его собственный, личный Ад.

А римлянин Вергилий — чудесный проводник. Взяв за руку Данте, он шёл, неостановимо шёл вперёд, и Данте за ним. Как же я их люблю, родных моих! Нет конца их дороге.

Грешники и праведники

На православной иконе Страшного Суда есть мотив наказания грешников, низвергаемых Богом в Ад, и вознесения праведников в Райские кущи. Впрочем, этот же сюжет изображён и на знаменитой фреске «Страшный Суд» в Сикстинской капелле великим монументалистом Микеланджело Буонарроти. Всё человечество во время Страшного Суда, когда «небеса совьются в свиток, и Времени не будет», по Иоанну Богослову, разделится надвое: одна его половина счастливо и спасительно поднимется в Райский Сад, другая исчезнет в Адской бездне. Эта позиция в богословии, да и в Писании, носит поименование «Последний Приговор». В этом и заключается Божий суд: одних одарить, осветить и освятить Раем, другим, за немыслимые преступления, уготовить Ад как вечную, неизбывную тюрьму.

Христос спускается в Ад

После Страстной Пятницы у православных есть такая мистическая, абсолютно потрясающая Страстная Суббота, или Великая Суббота. В это таинственное время возжигается Благодатный Огонь в храме Гроба Господня в Иерусалиме. Почему это происходит? В этот день Иисус Христос спускается во Ад, ко грешникам, к страдальцам, страдающим и рыдающим в Аду; и Своим радостным, торжественным ходом по Аду, в развевающихся Своих алых и небесно-синих одеждах, прикосновениями целебных рук Своих к коленопреклонённым мученикам он даёт понять всей этой, стенающей в Аду толпе: не плачьте, не сетуйте, завтра Я воскресну, и вы все тоже воскреснете, только веруйте в Меня, молитесь, радуйтесь. Вот эта Христова могучая, слепящая радость во глубине Ада — потрясает.

Райские песни

Я давно стала внутри себя слышать эту мелодию, она таилась в двух словах: РАЙСКИЕ ПЕСНИ. Притом эти песни не обязательно я слышала, ощущала как безусловную Райскую сладость и благость. Хотя Рай — МОЯ мифологема. Я всю жизнь живу с этим странным, прекрасным и страшным чувством — дороги, долгого пути: с Земли — в Ад, а потом из Ада — прямёхонько в Эдем, к его золотым мандаринам и рубиновым, невесомым колибри, к его ребёнку, что нежно гладит льва по загривку, что играет на поляне со страшным волком. Добро в Раю победило зло. Что единственное, драгоценное мы теряем, отворачиваясь от добра, от Бога, думая, что нечто приобретаем? Мои книги, в которых я живописую Ад и Рай — «Юродивая», «Царские врата», «Русское Евангелие», «Рай», «Иерусалим», «Раскол», «Лазарет» — это моя жизнь, маятник и биение сердца, оно бьётся именно так: Ад-Рай, Ад-Рай.

И наконец я стала слышать музыку этих Райских песен. Живую, настоящую. Это были стихи. Всё ложилось в рифму и на ритм. И, кроме того, что слышала голоса и инструменты, я видела над собою огромные фрески; их было четыре, по количеству стен во храме; и на первой фреске неслись мимо, грохотали поезда, блестели зимние рельсы, «и прямо на горький Восток уходила дорога великая». Первой мелодией Райских песен оказалась — ДОРОГА.

Куда ведет дорога

Четыре фрески, да, четыре фрески.

Сначала — Дорога. Так поются первые Райские песни.

Три другие я тоже вижу, слышу.

Я их непременно запишу. Бог силы даст.

Но у каждого замысла есть тайна. Не всё нерождённое надо рассказывать, на ладони людям протягивать; вот когда родится дитя, его и вынесут под Солнце Божие, на белый свет. Пока явление не родилось, нельзя о нём говорить. Мы слишком привыкли к рекламному времени, когда, едва задумав, мы с лёгкостью выбалтываем мечту. Бог о ней Сам знает! И силы даёт. И это главное.

Знайте одно: ДОРОГА всё равно ведет из тьмы — к свету. Так устроен Мiръ. И так устроен человек. От Ада до Рая — жизнь. А в Раю нет Времени, это точно. Там все станут «иереи Богу и Христу и воцарятся с Ним на тысящу лет» (Откровение Иоанна Богослова).

Всегда в пути

Человек идёт, едет, путешествует. Вот опять в дорогу собираться.

Как все, я пускалась в путь, ехала, шла, бежала, опаздывала, спотыкалась, падала. Снова вставала. Дорога человека не розами усыпана. Зато мы имеем возможность сравнить любовь и ненависть. И сделать выбор. Бог нам его даёт совершить, улыбаясь нежно, спокойно.

Дорога захлёстывает петлей. Дорога тревожит, обрекает, приговаривает, прощает. Дорога ведёт, влечёт. Что там, за поворотом? Куда бегут бесконечные железные рельсы? Каждый из нас — живой поезд, и в нас, внутри, едет-трясётся, плачет и смеётся наше будущее.

О чем поёт книга

В первой книге проекта «РАЙСКИЕ ПЕСНИ» — «ДОРОГА» — стихи очень личные и крайне всеобщие. Стихи о другом, чужом, в пути увиденном, и песни о пронзительно-родном, близком, мучительно-кровном, неотъемлемом. Тут есть стихи — коротенькие возгласы, стихи-зарисовки, летящие этюды, и стихи — большие огненные псалмы; стихи-баллады, их запросто можно петь, и стихи-клятвы, ими можно давать присягу. Словом, много тут звучаний лиры и арфы, наблы и киннора, густых ярких мазков и прозрачных снегов, что идут на фреске и вьюжно летят нам в лица, в ладони прямо со свеженаписанной росписи. Жизнь! Любимая. Моя. Но и всех. Всех нас. Первая фреска храма в честь Рая и Ада. Дорога. Она мне дорога.

«Но ты, художник, твердо веруй / В начала и концы. Ты знай, / Где стерегут нас Ад и Рай…» (Александр Блок).

***

Рельсы серебристей свежей рыбы.

Чёрен снег, он подгорелый хлеб.

Под нависшей многозвёздной глыбой

Мчится поезд, от любви ослеп.

Мы глаза ладонью закрываем

От его безумных белых глаз.

Поздно! Он летит, незабываем,

Сквозь живых и сквозь убитых нас.

В поездах прощались и любили,

Пели, умирали на бегу…

Мы остались на платформе — или

Две полынных ветки на снегу?

ФРЕСКА ПЕРВАЯ. СИНИЙ СЕМАФОР

Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье.

Ф. М. Достоевский, «Идиот»

***

Последний вагон

В полночь наипервейшая шелестит седина.

Плечи — жёсткая вешалка. В пёсьей шубе. Одна.

Все ворота закрылися. Зимний уголь и дым.

Одинокими крыльями машет мне Серафим.

Это рушится, падает не бетон, а земля.

Стынет болью и падалью, под ногою пыля.

Бормотала я: матушка, слышишь, не умирай!

Ты сосновая матица… ты в печи каравай…

А вокруг меня клёкотом — иноземная молвь.

Площадь Красная — рокотом.

     Площадь Чёрная — тьмой.

Я, танцуя, вышагивала, я юродкой брела —

Пламя лисьею шапкою ночь сжирало дотла.

Из бумажных стаканчиков горький чай я пила

На краю всех обманщиков, на отшибе стола.

Ярославский, Казанский ли, Ленинградский вокзал!

Что ж ты, троица Райская… мне ж никто не сказал…

Что ты, троица Каинова, где колючка и наст…

Ни греха. Ни раскаянья. И никто не предаст.

Мне б согреться, о публика! Мелочь, блеск чешуи…

Я станцую по рублику, вам спляшу, соловьи!

Ах, лапша ты разваристая, кофе-чай ты спитой…

Потанцуем, товарищи, мой вальсок золотой!

Моё танго маманькино…

     резвый батькин фокстрот…

Я вчера была маленька… а сегодня — вперёд…

Я вчера была старенька… а сегодня — в расход…

Херувимская барынька… скоро поезд уйдёт…

Ну, беги ты, плясавица! Он на третьем пути…

Чисто петь. Не гнусавиться. Да по рельсам идти.

Да по шпалам бревенчатым, задыхаясь, бежать,

Да от смерти до вечности — повернуть рукоять…

Вот седая старушенька за составом бежит!

А земля вокруг рушится! А столица дрожит!

О, смешная бабулька-то, рот сердечком, хоть вой!

Снег вином белым булькает во бутыли ночной!

То ль пьяна, вся изморщена! То ли ведьма она!

То ль святы ея мощи! Без дна глубина!

Всё бежит, ах, за поездом, кости вытянув, мчит,

Не догнать, уже поздно, крик вороной летит,

Крик летит шестикрыло в Серафимью пургу,

Дай мне, Боже, дай силы, добегу, добегу,

Я смогу, я настигну мой последний вагон,

Втащат за руки, гигнут, засвистит мой Харон,

И присунут ко рту мне горло фляги чужой,

И я сделаю жадный глоток мой большой,

Выпью жизнь мою, Мiръ мой и родимую смерть,

Время, ты умираешь, а мне — не посметь,

Но я знаю: случится, вот сегодня, сейчас,

Поезд мчится, молиться надо горечью глаз,

Вы глаза-мои-рыбы, уплываю, плыву,

Неба мощную глыбу, как ребёнка, зову,

Ноги ставлю на буфер, ближе к сердцу суму,

И гляжу, как столица улетает во тьму,

Я метелями плачу, фонарями горю,

Нищей речью горячей о любви говорю,

Глоток огня