Возможно ли ощутить новизну и радость от появления железной дороги в России? Некое представление об этом дает «Северная пчела».
Вы не успеваете усесться, как длинная цепь двенадцати огромных экипажей, по звонку, величественно приходит в движение… На первом шагу, радостный крик вырывается из гордой пасти могущественного животного, но вскоре оно усмиряется, бежит. С трудом следите за дымом, мелькающим перед глазами на мгновение. Вы не чувствуете никакого движения: все летит вместе с вами; ветер хлещет крыльями по лицу и освежает горящее чело; сердце бьется медленнее; по железной дороге не идешь, а скользишь, и приедешь, когда, кажется, еще не уезжал.
1 Ұнайды
Кто серьезно любит свою родину, того не может не огорчать глубоко это отступничество наших наиболее передовых умов от всего, чему мы обязаны нашей славой, нашим величием.
В тот момент был важен не национальный эгоизм, ищущий вдохновение в затворническом прошлом, а понимание, что Провидение расположило Россию вне узких национальных интересов, доверив ей вопросы человечества в целом.
1 Ұнайды
Если для Чаадаева исключительность России — это недостаток, отделяющий страну от европейской истории, для Уварова обладание уникальными чертами является достоинством, и их следует сохранить в противовес вредному влиянию Запада.
1 Ұнайды
Также я утверждаю, что при всем разнообразии описанных событий каждое по-своему сыграло важную роль в сплочении России. В каких-то случаях роль очевидна: открытая в 1837 году железная дорога в конце концов соединит удаленные части страны, что невозможно было и представить на рубеже XVIII и XIX веков. Обращение 1,5 миллионов грекокатоликов в православие сильнее связало с центром западную часть России (всего полвека назад это была территория Польши). Учреждение Министерства государственных имуществ объединило управление многочисленным слоем населения — государственными крестьянами, способствовав сплочению крестьянского населения России вообще. В других случаях эффект был не столь заметным, но тем не менее сильным. Появление провинциальной прессы создало в стране общую интеллектуальную среду — как ни парадоксально, к этому привело именно сосредоточенность каждого издания на уникальности своей губернии.
1 Ұнайды
Были даже случаи мошенничества. Герцен рассказывает, как на одной остановке в Вятской губернии царевич съел персик и оставил косточку на подоконнике. Местный пройдоха — «земской заседатель, известный забулдыга» — забрал косточку и вырезал еще пять из других персиков. Потом «подходит к одной из значительных дам и предлагает высочайше обглоданную косточку; дама в восхищенье. Потом он отправляется к другой, потом к третьей — все в восторге» — хотя, конечно, «все подозревают истинность своей косточки».
В близлежащей воткинской фабрике (где он символически участвовал в производстве якоря) наследник признал: «Там, где работают — совершенный ад, и люди эти как волы возятся с горячим железом», — но все-таки отметил, что они «довольно буйные» и «употребляют необыкновенные хитрости» для кражи железа.
Когда отец и сын торжественно вступили в Новочеркасск, Николай передал сыну палицу — символ атаманской власти — и сказал собравшимся казакам: «Я показал вам, сколько вы близки моему сердцу». Эта церемония задумывалась для того, чтобы установить личную связь казаков и императорской семьи — но можно предположить, что она стала реакцией на тот факт, что многие из верхушки казаков демонстративно проигнорировали новый закон, введенный для них в 1836 году. Комментарий Николая на следующий день, на смотре двадцати казацких полков («Это мужики, а не армия»), а также его наставление лучше следить за лошадьми («Я боюсь, что, пренебрегая этим важным предметом, у меня, пожалуй, и казаков не будет») тоже показывают, что отношения были куда сложнее, чем может показаться по публичным рассказам.
В особой записке для наследника историк Михаил Петрович Погодин отмечал, что сами москвичи являют собой историю страны: когда православные приветствуют князя криками «ура», писал Погодин, «пусть Он всмотрится в эти лица, пусть Он вслушается в эти звуки: Он услышит в них, Он прочтет в них яснее всех летописей нашу Историю».
На востоке в маршрут особенно часто попадали территории с нерусским населением. Оно вышло на первый план во время визита в Оренбургскую губернию, где наследник «в разговорах с инородцами, входил в разные мелочные подробности относительно их быта и жизни»; и в Казани, где Александр встретился с представителями татар и других народов. На юге наследника привечали ногаи, армяне, немецкие колонисты и татары. Многие из них заслужили восхищение свиты. Сам великий князь отметил башкир и их выступление на учениях полка в Оренбурге, где они безупречно выполняли приказы, даже не зная русского языка («точно молодцы»). А Юрьевича у казахов заинтересовали верблюжьи и конные скачки, заклинание змей и хождение по мечам. Нерусские специалитеты вроде кумыса, не заслужив высокой оценки вначале (в письме отцу Александр назвал кумыс «очень гадким»), позже получили признание («Я начинаю привыкать к кумысу»). Запомнились наследнику немецкие колонисты в низовьях Волги — они сохранили «почтенную аккуратность немецкую», и «пасторы у них преумные». Что касается украинцев, Юрьевич отметил в Полтаве с заметным удивлением: «Между закоренелыми хохлами мы нашли много образованных и даже одного поэта».
Но часто нерусские вызывали нечто среднее между жалостью и презрением. «По моим замечаниям, — писал наследник отцу, — вотяки [удмурты] …менее прочих образованы и глупы». Его поразила «неопрятность» и «дикость» в их домах — и они «даже не умеют считать денег бумажками, после этого нечего удивляться, что их обманывают». Вторя этим настроениям, Юрьевич, когда пишет о расставании с Вятской губернией и местными финно-угорскими народами, говорит: «Уж как нам надоели эти глупые дикие существа! Кажется, мы заехали к диким американцам». Наследник даже казахских (именовавшихся тогда в России киргизами) султанов счел «ужасными уродами», хотя и улыбнулся, когда двое казахов в национальных костюмах представились на безупречном русском (один из них дошел вместе с царскими войсками до Парижа в 1814 году). Увидев пару вогулов (манси) в Тобольске, Александр объявил, что мужчина «довольно рослый», но его спутница — «ужаснейший урод, маленькая, черная, лицо плоское, две щели вместо глаз, одним словом, зверь, а не человек». Башкиры тоже оказались «ужасные уроды», «в особенности в новых казачьих мундирах». Жен одного казахского султана наследник назвал «довольно хорошенькими», зато Юрьевич возразил на это замечанием, что дамы на оренбургском балу показались красавицами только после «безобразных» казашек. Об отъезде из Оренбурга он писал не лучше, чем о Вятской губернии: «Куда как нам надоели уж башкирцы и киргизы [т. е. казахи]». А многонациональная Казань принесла облегчение: «Здесь опять что-то родное, русское, несмотря на множество татар, несмотря на татарское название Казани». Подобные наблюдения отражают растущее осознание того, что существует центральная, русская национальная территория — где в том числе проживают и татары — и более далекие, чуждые пограничные земли.