автордың кітабынан сөз тіркестері Пако Аррайя. По ту сторону пруда – 2. Страстная неделя
Я прошел по мощеной дорожке с зацветающими рододендронами в больших кадках, миновал пустой каменный закуток сторожа справа от выхода, вышел на тротуар и зажмурился. Над холмом Уириолл, к которому, по местному преданию, приставал на судне молодой Иисус из Назарета, лупило по-летнему яркое солнце
— А для чего тебя сюда послали?
Он прав — кто-то ведь послал меня в фантастическое место, где мы снова встретились с Моховым. Не из внешнего мира — Эсквайр же меня только отговаривал. Это могло быть заложено внутри меня и находиться там наготове задолго до того дня — через Бобби, Лэнджера, через прочитанные мною книги, через всю мою натуру и мои представления о том, как дóлжно. Я мог считать, что выполнял собственное решение, а на самом деле оно было запрограммировано кем-то другим. Свобода воли и предопределение. Они, вдруг понял я, не антиподы — это разные проявления одного замысла, два образа действия Провидения.
И наверное, все мы сейчас в тревоге. Каждый из нас по-своему, возможно даже не облекая эту мольбу в слова, пытается отвести от себя скрытую угрозу, вселенское зло. Все мы каждой клеточкой тела хотим, чтобы наши испытания кончились, чтобы мы могли, наконец, вернуться к покою внутри и вокруг себя. «Господи, милостиво услышь нас!»
Дыхание мое после подъема пришло в норму. Только на ветру стало прохладно — хорошо, я захватил с собой ветровку. Я огляделся, и снова, как по дороге сюда, душа моя расправилась, наполнилась чувством покоя. В какую сторону ни посмотри, на десятки километров расстилались луга, перелески, пологие холмы. Вот Гластонбери, весь целиком, странно небольшой для своего десятка тысяч обитателей. Чуть дальше следующий городок, Стрит. По другую сторону вдали — Уэллс с различимым даже отсюда собором. И вся равнина залита ни на что не похожим золотистым, мягким, несмотря на разгар дня, светом. Говорю вам, это совершенно особое место!
Обычно ничто не наводит на меня такую грусть, как вид заброшенной церкви. Дело ведь не только в разрушении строения — оно в утрате веры, крахе надежды, смерти традиции. Это победа вражды и безразличия над всем, что заставляет человека жить дальше и с доверием к будущему заводить детей. Странное дело, гластонберийские развалины уныния не навевали. Роскошные останки Богородичного собора, перекликающиеся с остовом церкви Михаила Архангела на вершине кургана, не жаловались на свою судьбу. Они, похоже, осознавали былое величие и не собирались мириться с теперешним униженным состоянием. Так стоит, идет, смотрит свергнутый монарх, которого превратности судьбы не лишили врожденного чувства достоинства.
С таким ощущением я и обошел каменные фрагменты стен, место, где, по преданию, были захоронены король Артур и его супруга Гвиневра (прости меня, Бобби, прости!), и большой парк с вековыми деревьями. Часть кустарников уже цвела в полную силу, а где-то — видимо, весна здесь считалась поздней — ветки оставались голыми, с едва набухшими почками. Однако трава на огромном открытом пространстве уже была подстрижена, и теперь на ней раскрылись одуванчики, крошечные белые ромашки, в тени целые поляны были усеяны синими колокольчиками. Говорю же, буколический рай! Вот пруд с домиками для белых уток и мостками, затянутыми металлической сеткой, чтобы не поскользнуться. Второй пруд — рыбный, с зелеными листьями кувшинок (цветов пока не было). За ним, еще ниже по пологому склону, яблоневый сад, полыхающий белым и розовым цветом. Старая цветущая яблоня лежала стволом на земле с наполовину вывороченными корнями. Какая-то непростая яблоня — все ветки у нее в завязанных разноцветных ленточках. Я ведь всюду прошел, надеясь наткнуться на Мохова, и все рассмотрел.
Правее находилась похожая скорее на часовню монастырская кухня с муляжами съестных припасов и надписью в милом британском духе: «Эта еда такая же старая, как и аббатство, — не пытайтесь ее попробовать». Вот что мне нравится в Англии, вообще на Западе: тебе ничего не запрещают, просто обращают твое внимание на какие-то вещи. При входе в парк была, например, такая табличка: «Все жители этого уголка живой природы — и птицы, и бабочки, и насекомые — будут рады, если вы не будете сходить с тропинки. Спасибо». Думаете, никто не сходит? Отнюдь. Люди сидят на круглых скамьях вокруг необъятных стволов деревьев, бродят в обнимку по лужайке, срезая путь, или лежат на траве с книгами, задирая согнутые в коленях ноги, рядом с греющимся на солнце сонным барсуком. Только следов их пребывания не видно: ни мусора, ни затоптанных мест…
Достаточно официально это сказала. Не заподозрить, что мои с ней отношения уже совсем в другой фазе сложности оказались
Пройдя через фильтр общечеловеческой женщины и общечеловеческого мужчины, мы, не сговариваясь, перешли на «ты».
Давно я не вел так в свой номер женщину. Горизонтальных видов на нее, как я это называю, у меня не было, но, хотим мы того или нет, электрическое поле вокруг все равно возникает. Мы шли рядышком неслышными шагами по затянутому ковролином коридору, Тонино плечо коснулось моего и тут же отшатнулось. Потом я вставил ключ в скважину — в этой гостинице были не карточки, а старомодные ключи на тяжелой круглой бляхе, чтобы их не положили в карман и случайно не увезли. И Тоня снова странно посмотрела на меня. Удивительная вещь! Мы ведь с ней сегодня были одни в пустом доме, и кровать там, естественно, была, и Тоня в ней даже спала, более того, недвусмысленно предложив мне эту постель с ней разделить. Однако тогда и намека не было на магнетическое напряжение. А вот теперь оно возникло.
Я толкнул дверь, пропуская Тоню вперед. Она прошла, села на кровать — у меня в номере была широкая, двуспальная — и качнулась на ней пару раз, как делают дети. Я стоял в проходе — только пакет ее положил на пол. Напряжение в электрическом поле между нами нарастало — я физически чувствовал, что сейчас эти два метра, которые нас разделяли, прострелит голубая молния. Я никогда не отрицал, что Тоня была очень красивая — даже когда она была фурией. Но сейчас эта холодность с ее черт исчезла, во взгляде появилось что-то покорное, губы чуть прираскрылись, стали трогательно беззащитными. Я прислонился спиной к дверному косяку. Вот это называется чары: когда твое тело не в состоянии отвезти взгляда, а твоя мысль — проложить себе другой путь, в обход.
Я сделал два шага к кровати, и Тоня встала.
— Я днем дурачилась, а сейчас действительно этого хочу, — проговорила она едва слышно, закидывая руки мне на плечи.
И тут произошло то, что мне в моем возрасте хорошо известно, но чему я до сих пор не перестаю удивляться. Только что я был я. Какой есть! Человек, достаточно нерешительный, потому что «как много нужно не знать, чтобы действовать». Постоянно подвергающий сомнению свои достоинства и с увеличительным стеклом исследующий собственные слабости и недостатки. Человек, не любящий свою внешность и считающий, что другие люди смотрят на него без антипатии исключительно в силу своей добродетельности. Я могу продолжать эту характеристику до бесконечности, как любой человек, достаточно отравленный интеллектом и всю жизнь наблюдающий себя. Но вот мои руки обвили эту женщину и стиснули ее гибкое, пружинистое, прильнувшее ко мне тело. Вот мои губы нашли ее губы — открытые, сочные, стремящиеся утолить свою жажду. И все — я превратился в кого-то другого. Теперь это был мужчина, просто мужчина, испокон веков прижимающий к себе женщину, чтобы взять ее. Превращение это произошло мгновенно. И так же мгновенно Тоня — которая совсем недавно была мне чужой, с которой мы еще утром были на ножах и которая, что ни ее, ни меня нисколько не смущало, по возрасту годилась мне в дочери, — так вот, Тоня стала просто женщиной. Женщиной, которую желал тот единственный мужчина, который в мире материи существует в
У меня в Нью-Йорке есть несколько знакомых из мира большого бизнеса, у которых и вправду лица нет. Есть набор масок: для деловых встреч, для корпоративных вечеринок, для игры в гольф, для повседневного ношения… Что, я тоже становлюсь таким?
Однако есть грань, за которой непосредственность больше похожа на развязность, а искренняя веселость переходит в вульгарность.