Но не совсем, потому что были ещё и дневники мальчика… Знаешь, — сказал вдруг Довертон с удивившей его самого горячностью, — Женщину, которая довела до такого состояния собственного сына, я бы привязывал на площади к позорному столбу.
— В Лации это наказание было отменено королём Виктором-Эммануилом VII, почти двести лет назад, — без насмешки ответил ему Алеццони. — Возможно, его величество поторопился?
— Возможно…
— Кстати, я же принёс ещё одно звено для твоей цепи.
— Какое?
— Мы допросили того самого гоблина, что следил за тобой. Ты был прав, ему дали приказание выяснить, куда ты пойдёшь из университета. И он сидел в кустах возле гостиницы, чтобы увидеть, если ты отправишься куда-нибудь ещё ночью.
— А кто дал приказание?… Впрочем, гоблина спрашивать бессмысленно, для него все хомо на одно лицо, махнул рукой Довертон.
— Это да, лицо он бы опознать не смог, усмехнулся его собеседник. — Зато он описал отличную примету. От того, кто им командовал, пахло мочёными яблоками.
— Чем?!
— Ацетоном, друг мой, ацетоном. И это значит, что у того, кто отправил беднягу Фыра на это бессмысленное дело, можно практически безошибочно диагностировать диабет первого типа.
— Вот оно что… Это в первую очередь наследственное заболевание, магически оно не лечится, и, сколько я помню, у её величества Франчески, супруги царствующего Виктора-Эммануила, в семье это заболевание встречается часто.
— Очень часто, — кивнул Алеццони. — К счастью, кронпринц и другие дети его не получили, но…
— Но у родственника королевы оно есть.
