Оглавление

1. Планета Suomi
2. Об авторе
3. Семья и море
   1. Она о нем
   2. Море
   3. Кирилл о брате и себе
   4. Викинг
   5. Он о ней
   6. Музыка на Викинге и внутри его
   7. Мама и Кирилл
   8. Морской шторм
   9. Легко ли высказать свое мнение?
   10. Миша и сын или подслушанный разговор
   11. Ночной диалог у Аландских островов
4. Планета Suomi
   1. Предисловие
   2. Глава первая. Максим мечтает и объясняет…
   3. Промежуточная глава (между первой и второй)
   4. Глава вторая. Тимо — виртуоз
   5. Глава третья. Варвара о себе
   6. Глава четвертая. «Живой уголок» глазами Макса
   7. Глава пятая. Тимо вдруг понимает, что дневник стал его другом!
   8. Глава шестая. Костик и воздушный шарик
   9. Глава седьмая. Детки, белочки и… синяя коробочка
   10. Глава восьмая. Макс и Кристина разрабатывают план
   11. Глава девятая. В ожидании встречи и… куда провалился Макс
   12. Глава десятая. Внуки Топтыгина-Карху и медвежье царство
   13. Глава одиннадцатая. Иногда ожидания затягиваются…
   14. Глава двенадцатая. Чем все закончилось, а может и нет…?
5. Седые мальчики
6. Черепаха и Ёж
7. Волонтёр
   1. Только сегодня
   2. Перемены
   3. Лотта фон Шелборт
   4. Воспоминания
   5. Балерина
   6. Собрание
   7. Старая переводчица
   8. Человек и компьютер
   9. Этюд на компьютере
   10. Будь здоров, волонтёр!

Посвящается моей духовной сестре, —

Без поддержки и участия которой

Не появилась бы на свет эта книга.

Об авторе

В Финляндию привел профессиональный интерес. Творческие командировки раз от разу затягивались, становились все длиннее. Постепенно сложилась жизнь на две страны или две непохожие друг на друга жизни: там и здесь — слова-перевертыши, здесь и там, в зависимости от того, где находишься в данный момент…

Ирина Пиляр закончила в Москве Литературный институт. Работала в журнале «Огонек» и в Издательстве Московской Патриархии. Публиковалась в региональных и центральных периодических изданиях.

В новом издании книги «Планета Суоми» автор выступает под своей настоящей фамилией, а не под псевдонимом «Мария Чулкова».

Книга переведена на финский язык и опубликована в издательстве BoD в 2018-м году.

Семья и море

Их было четверо. Семья как семья. Он и она или она и он — это вечное, незыблемое, и к тому же родители, отец и мать еще двоих: сына Гоши и сына Кирюши.

«Мы все на „ши“, — смеялся иногда отец, — Миши, Кирюши, Гоши, Валюши, помните правило? Жи и Ши — пиши букву И». А?

Но это, конечно, относилось к младшему отпрыску, который учился еще только в третьем классе, зубрил русскую грамматику и повторял эти надоедливые правила.

Старший Гоша уже заканчивал школу и готовился в институт, благополучно освоив всю учебную программу и даже пробуя силы в собственных сочинениях по русской словесности.

Здесь следует сделать маленькое отступление. Семья жила не в России, а в одной уютной северной стране, где отец находился на ответственной работе.

Кирюша однажды очень просто сформулировал своим одноклассникам обязанности отца: «Он защищает Балтийское море от всего плохого или проще — ЗБМ — защитник Балтийского моря». Вот так, немного-немало!

Она о нем

Мне всегда хочется говорить о Мише, есть он рядом или нет, я думаю о нем почти всегда и скучаю без него. Конечно, он постоянно на работе, с утра до вечера, а если и дома, то продолжает мыслями витать где-то там, в кулуарах своего Экоцентра.

Нет, я не ревную его к его любимой работе. Когда-то именно такая его увлеченность делом и преданность идее Эко и идее Чистоты меня и очаровали в нем. Все-таки Миша необыкновенный человек!

Мы приехали сюда из Калининграда. Так вот, еще там он предпочел велосипед всем другим видам транспорта. «Хоть немного да сократятся вредные выбросы в воздух, — объяснил он сыну Гоше, которому в то время было столько же, сколько сейчас Кириллу. — Посмотри, какой дым идет из машин! Уф, разве можно этим дышать!»

О дорогах и говорить не стоит!

Нельзя даже сравнивать теперешние финские, специально оборудованные трассы с теми калининградскими! Здесь в Финляндии, как и во многих других европейских странах, на обычных пешеходных тротуарах прочерчивается полоса, которая делит этот тротуар на две дороги: на одной нарисованы малыш с мамой за руку; на другой изображен велосипед. Вот и следуйте указаниям и выбранному маршруту!

Миша ездил на велосипеде, хотя в гараже стояла машина. Тогда его было не разубедить, а автомобили с экологическими двигателями стоили немыслимо дорого.

Там, в Калининграде, ребята с Мишиной работы смеялись и подшучивали над ним, даже прятали его велисипед. Но Миша спокойно реагировал на все подкалывания коллег, и некоторые из них даже сами «заразились» от него любовью к велосипеду и чистоте. Когда на работу стали приезжать на велосипедах и другие сотрудники, Мишу оставили в покое, и уже никто над ним не смеялся.

А я, в первую же свою туристическую поездку во Францию — родину, кроме всего прочего, и велоспорта, — привезла ему самую удобную, надежную и красивую французскую велоформу. Он до сих пор ее использует, потому что велосипед продолжает оставаться его любимым видом транспорта, хотя здесь, в Финляндии, мы уже смогли позволить себе приобрести настоящую экологическую машину. Ну, как же — по статусу (все-таки — ответственный работник) мой муж должен иногда появляться на серьезном автомобиле!

К работе я его не ревную, но не скучать без него не могу. Тем более, что самой мне приходится сидеть дома и заниматься домашним хозяйством.

Я очень люблю свою мастерскую в ателье, где я некоторое время работала дизайнером.

И работа продвигалась успешно. Но у нас растет сын Кирилл, который в свои десять лет стал требовать повышенного внимания, особенно здесь, на новой почве. Не все у него ладится, не все получается, и язык финский трудный, и возраст, наверное, у него тоже трудный. Поэтому на семейном совете решили оставить меня дома.

Я всегда слушаюсь Мишу, хотя внутренне могу с чем-то и не согласиться…

Море

…Тихо садилось солнце за покатой Морской спиной. Волны смиряли свой бег, готовясь к ночному отдыху. Вода отражала небо, на котором отчетливо проступала сочно-малиновая полоса заката с дымными прожилками облаков. С каждой минутой небо медленно и неуклонно затягивалось мглой. Все тоньше становился переход от более насыщенного к менее насыщенному цвету, красочная полоска заката все сужалась, спускаясь ниже и ниже к горизонту.

Море вздохнуло. Оно всегда вздыхало в эти минуты, когда День прощался с Миром и уходил за ту черту. Ночь навевала на Море грустные мысли, даже если была лунной и светлой. Тишина поднимала из морских глубин далекие воспоминания, которые не подавали голоса в дневное время. Море старалось отогнать их, но они властно проникали в его душу, заполняя каждый ее бездонный уголок.

Детство вспоминалось как легкая и беззаботная пора. Все было наполнено светом, радостью узнавания и бесконечным Временем впереди…

Сладко будоражили воспоминания более позднего периода. Море было очень влюбчивым и постоянно влюблялось: то в чаек, весело снующих над его просторами; то в скалы и утесы с их острыми краями и шероховатыми поверхностями. Море омывало их до тех пор, пока камни не становились гладкими и податливыми, готовыми на все…

Снова проходили годы и годы. Немало утекало Воды с его просторов, немало было прожито и пережито. Бури и штормы сильно перемололи его изнутри, делая все более терпеливым и выносливым.

Море умело любить, училось терпеть, и ему очень хотелось дружить с кем-нибудь, чтобы рассказывать свои бесконечные истории о рассвете жизни, своем детстве; о ярком сиянии любви в пору юности; о наступлении зрелости и какой-то печали.

Дружба родилась почти сразу, когда в просторах Моря появился белоснежный большой Корабль по имени Викинг.

От него веяло теплом и уверенностью, во всем облике его проступала невероятная прочность и надежность. Так хотелось опереться на его крепкое плечо, поизливать ему свою морскую душу, а потом, наоборот, расспросить его обо всем на свете: где плавал? Что видел?

Их дружба началась с игры. Море обдало Корабль веером брызг, а потом окатило его покатые белые бока пенистым водопадом. Промытые корабельные бока вдруг засияли в солнечных лучах, Викинг заулыбался, издал мелодичный гудок, а из верхней трубы его заструился теплый сиреневый дымок.

— Море, давай дружить. А? — первый предложил Викинг.

— Ты правильно меня понял, Дружище! — отвечало Море. —

Этот водопад и был устроен в твою честь и во имя нашей будущей мужской Дружбы!..

Кирилл о брате и себе

Мой старший брат Гоша в отъезде и даже в очень длительном и далеком: поехал учиться в другую страну. Хорошо, когда тебе семнадцать лет, и ты можешь сам выбирать, где тебе жить, где учиться и отчасти даже — как распоряжаться своей жизнью.

Мне сложнее, потому что меньше лет, но свой путь я бы все равно выбирал не совсем так, как мой брат. Мы с ним всегда много спорим о будущих профессиях. Он любит кино, музыку и литературу. Это, кажется, называется гуманитарий. Мне очень нравится его компьютерная графика, которой он увлекается чуть ли не со своих двенадцати лет.

Я тогда вообще пешком под стол ходил, как шутят мои родители. Но в то время, действительно, я еще мало что понимал и не мог разделить с Игорем его увлечение компьютерным дизайном и графикой.

Маленькие Гошины рассказики читаю с удовольствием, но, если честно, меня увлекает совершенно другая литература. Я люблю точные математические дисциплины, научные открытия и достижения, и четкое понимание того, какую пользу я смогу принести, например, науке. А у Гоши все туманное, романтическое, музыкальное, а потому непонятное и неопределенное. Вот отсюда наши вечные споры с ним, а иногда и ссоры.

Я пытаюсь доказать ему, что жить надо рационально и взвешенно, как говорит папа, и я с ним совершенно согласен, а Гоша может забыть обо всем на свете, бегать по берегу и фотографировать своих любимых чаек, закат на море и всякую такую ерунду…

Но сейчас, когда брата нет, мне его сильно не хватает. «Не с кем тебе спорить!» — смеется мама, и в чем-то она права. Дискуссии у нас с ним, конечно, бурные и продолжительные, но ведь не только это. Брату, например, первому я рассказываю о своих технических задумках. Мне нравится изобретать, вот я и делюсь с Гошей некоторыми разработками, рисую ему схемы и объясняю принцип действия какой-нибудь совершенно новой конструкции. Скажем, новый вариант посудомоечной машины для мамы, а до этого занимался стиральным агрегатом. Чего-то меня все бытовая техника притягивает!

А сейчас и поделиться особенно не с кем. Папа все время на своей работе, мама занимается вышиванием, а к технике у нее душа не лежит, поэтому она в моих изобретениях ничего не понимает. Гоша хотя бы умел слушать и задавать вопросы.

Теперь выкручиваюсь один, но часто думаю о старшем брате. Как он там, без меня, мой бедный романтик!

Викинг

…Не важно, сколько осталось, страшно — не успеть. Не успеть отдать.

А отдать хочется так много, всего себя: ведь мне столько дано, я такой богатый!

Плыву и думаю, какой же я большой и красивый, меня отовсюду видно, куда ни кинь взор. И с маленького острова, и с крутого побережья — везде мне машут руками, приветствуют меня и улыбаются, когда я проплываю мимо.

Как приятно быть узнаваемым, любимым, необходимым!

Я же как соединительный мост между двумя берегами, и не просто какими-то речными бережками, когда с одного берега виден другой. Я соединяю берега Морские, далекие-далекие друг от друга. Один из них принадлежит одной стране, второй относится совсем к иному царству-государству.

Две небольшие северные столицы, два различных мира — я привязан к обоим. Мила мне столица и та, что помоложе, откуда я выплываю каждый вечер, и та, что постарше, подревнее, куда я приплываю каждое утро.

А плыву я в любую погоду. Северное лето короткое: чуть погреет солнце, порадуют теплые денечки, небо ненадолго сольется с водой голубизной и сиянием, — и… зарядят дожди. Морская вода набухнет, станет тяжелой, свинцового оттенка.

В такую погоду я еще больше люблю плыть, потому что особенно нужен своему лучшему Другу. Осень и Море не очень совместимы. В это время его реже навещают Лодки под парусами, никому не хочется залезать в холодную воду, никто не теребит Море и не плещется в его волнах. Моему Другу грустно и одиноко.

И я, конечно, спешу на помощь и выручку. Мы почти сразу начинаем разговаривать с ним, и не можем наговориться, и не можем остановиться.

— Холодно стало, — говорит мне Море, будто я и сам не чувствую порывы осеннего ветра, промозглость и сырость воздуха.

Диалог надо с чего-то начинать, пусть даже с очень незначительного и отдаленного.

Я тоже не могу сразу выразить свою нежность этой бесконечной Воде, обостренное чувство радости от встречи со своим любимым Другом. Поэтому бросаю почти на Ветер какие-то общие, никому не нужные фразы:

— Чайки не прилетают, не кружатся над тобою и надо мною, не садятся на Волну, не ныряют за Рыбкой. А ведь без них грустно, не правда ли?

— Правда-правда, — вторит мой Друг и озорно обдает меня веером соленых брызг.

Я крупный и красивый, белые величественные бока мои только еще больше очищаются после этих дружеских омовений. Первая ступень пройдена, начальная преграда смущения преодолена, и наш разговор вступает в более важную и теплую фазу.

— Всегда помни, как мне не хватает Тебя, — говорит Море, тихо шелестя свинцовой водой. — Каждый миг я в ожидании встречи, и мысли бегут тебе вдогонку.

А меня снова будто обдает волной радости. Я все это знаю и чувствую то же самое, но как важно услышать голос Друга, такой близкий и родной, такой долгожданный!

И слова дружеской любви всегда согревают и поддерживают меня.

Вот я уже и готов, начинается наша любимая и самая драгоценная часть общения.

Главный предмет или постоянная тема нашего общения — это То, вокруг чего и зародилась наша необыкновенная Дружба. Мы оба не можем до конца понять и постичь Тех, кого называют Людьми. Это мои постоянные обитатели, гости моих палуб и кают… Самые загадочные, самые притягательные, самые необыкновенные существа на Свете!

Он о ней

Я знаю, как за моей спиной подшучивают мои друзья. Они говорят, что Экология — моя первая и законная супруга, а уж Валюша только на втором месте.

Неужели я выгляжу таким одержимым по отношению к тому делу, которым занимаюсь и которому, действительно, посвятил и посвящаю ежедневно свою жизнь?

Мне кажется, я просто честен и нормально выполняю свои обязанности, без всякой помпы. Просто быть экологом по профессии — это для меня слишком мало. Разве можно на работе быть одним, ставить определенные задачи, призывать к ним других людей, а выходя за порог кабинета, становится другим и жить не по тем правилам, по которым только что убеждал жить других. Я так не могу.

Поэтому наверное я эколог по убеждениям и, выходя с работы, сажусь на велосипед, чтобы спокойно по чистому воздуху ехать в сторону нашего дома, а это довольно долго и далеко: из центра Хельсинки в пригородный район. Правда, редко бывает, чтобы я не свернул к морскому берегу, по которому мы нередко прогуливаемся всей семьей.

Здесь, на берегу, я сделал для себя одно открытие, которое стало возможным именно в этой удивительной стране Финляндии, в которой чем дольше живу, тем больше ей удивляюсь.

Оказывается коровы, гуси и некоторая другая живность способны защищать море от вредных процессов. Как? Я и сам это не сразу понял, пока не пораспрашивал местных людей и не разобрался кое в чем. Потом, конечно, смог объяснить все и Кирюше, и Валюше.

Есть такие безобидные на первый взгляд химические элементы

как азот и фосфор, которые образуются на суше и надолго остаются на прибрежной заболоченной территории. Стоит только этим элементам попасть в море, как они тут же начинают провоцировать там усиленный рост планктонных водорослей. А что этим водорослям требуется для жизни? Конечно, питательные вещества, которых в балтийских недрах в избытке (сколько всего сливают, выбрасывают в море!). Для разложения же водорослей требуется кислород, которого уже недостаточно. А бурный рост водорослей ведет к еще большему потреблению кислорода. Бедное море начинает медленно задыхаться и погибать. Свободная водная стихия превращается в густой суп с плотными многокилометровыми сгустками цветущих водорослей.

Что же делать? Некоторые растения способны удержать азот и фосфор на берегу и не дать им возможность проникнуть в море. Кроме того, эти растения служат укрытием для огромного количества птиц, устраивающих свои гнезда в камышовых зарослях, и рыб, которые также обитают на мелководье в камышах. Да и сам камыш очень быстро разрастается вдоль берега, отвоевывая у прибрежных лесов все больше и больше места.

Так вот, чтобы контролировать соотношение полезной и вредной растительности, можно, конечно, использовать всякую технику, а можно прибегнуть и к естественным «косилкам», например, к коровам! Существуют даже специальные их породы, например, йоркширские или хайлендеры, которые выходя на пастбища, оказывают огромную помощь морю, потому что предотвращают зарастание заливных лугов бесполезным кустарником. Эти коровушки пасутся на заболоченных участках берега, они очень неприхотливы и могут жить на таком диком выпасе практически круглый год.

Вот такая вилла с романтичным названием Эльфвик — удивительный природный резервант, где можно увидеть умных йоркширских коровушек, понаблюдать за жизнью уток и лебедей, просто погулять по лесу, — и находится на том побережье, куда я всегда заезжаю по дороге домой. А создали ее мои удивительные финские коллеги!

…Моя жена всегда была, есть и будет у меня только на главном первом месте. Она такая красавица! Когда я увидел ее первый раз в гостях у своих друзей, то даже не поверил, что может существовать такая красота. Это сочетание орехово-карих ласковых глаз, нежной кожи, пышных светло-каштановых волос и ее неповторимого тембра голоса могут свести с ума кого угодно! И я здесь не исключение, хотя считался всегда «стойким оловянным солдатиком».

Тогда я долго не решался к ней подойти, хотя понравилась она мне с первого взгляда.

Моя стеснительность — это мой главный недостаток. Очень уж она мне жизнь портит. Хочу сделать первый шаг и не могу, будто гири к ногам привязаны.

Так и растянулись мои ухаживания не на один год, хотя было мне уже за двадцать.

Все перепетии наших с Валей отношений и не пересказать, много всего было. Чего стоит одно только мое предложение руки и сердца, сделанное в жуткую ураганную погоду и в шторм! Это происходило на пирсе, вокруг было разбушевавшееся Балтийское море…

Нет, я, конечно, не выбирал нарочно такую погоду для своих сердечных объяснений, просто так получилось. Дальше тянуть уже было просто невозможно. Валю могли увести у меня из-под носа: желающие возникали словно из воздуха…

Поэтому действовать мне пришлось решительно и наверняка. А ураган мне даже чем-то помог. Море штормило, и меня штормило, и это состояние роднило нас с ним и внушало мне смелость. Я чувствовал себя немножко Морем, большим и сильным, и в известной степени напористым. Может быть поэтому мне тогда все и удалось.

Музыка на Викинге и внутри его

На вечернюю палубу вышли двое — Он и Она — полюбоваться дивным закатом.

— Как красиво! — выдохнула она.

Он молча взял ее за руку, посмотрел ей в глаза и приблизил к ней свое лицо.

Море, словно зеркальное отражение неба, алело закатными лучами и пыталось своим видом ободрить всех, кому не спалось или кто в этот вечерний час задержался на палубе.

А не спалось в этот час многим. Обитатели большого белого корабля Викинг-лайн и не думали ложиться. Шумные веселые компании сновали по всем корабельным палубам.

Кто-то попивал вечерний кофе за уютным столиком с видом на море. Кому-то по душе были более крепкие напитки, от которых становилось весело внутри, а лицо медленно наливалось горячим цветом, схожим с закатным небом.

В небольшом танцевальном зале на седьмой палубе играли музыканты. Двое элегантных мужчин в черных костюмах с упоением перебирали гитарные струны. Третий, чуть покачиваясь, брал аккорды на клавишном электронном инструменте. Четвертый вслушивался в ритм ударной установки, которой сам же и управлял. Но в центре внимания была худенькая высокая певица с рассыпанными по плечам песочными волосами.

То грустно и медленно, то ритмично и задорно исполняла она народные финские песни, которые рождали удивительное единодушие у всех собравшихся.

Одна за другой на танцевальную площадку выходили пары: кто помоложе, кто постарше, в основном — люди с сединами, в очках, худые и полные, маленькие и крупные, очень разные.

Но со всеми происходило на глазах одно и то же чудо: на ярком паркете танцпола они преображались. Умело и привычно двигаясь под музыку, они сливались с ритмом, музыкальным настроением, всей атмосферой вечернего Корабля, лица их становились радостными и чуть взволнованными.

Пожилые дамы превращались в девушек или уж точно чувствовали себя такими, а седовласые господа выделывали такие коленца, которых сами от себя не ожидали.

Музыканты прибавляли жару, танцующий зал нагревался, принимая огонь на себя; ритмы становились все более игривыми и замысловатыми, тепм увеличивался…

Все без исключения подпевали музыкантам.

Море слушало все это, иногда тихо вздрагивало. Только неспешные вальсовые мелодии ложились ему на душу, когда в такт с музыкой могли перекатываться его серебристо-шуршащие волны.

— Милое мое, Море, — раздался вдруг голос его Друга, — если бы Ты знало, как невыразимо болит сердце, когда ты слушаешь Музыку и не можешь запеть сам. Мои протяжные гудки или короткое фырканье так далеки от гармонии, от прекрасных мелодий, которые доносятся до меня из различных отсеков моих палуб…

— Как невыразимо болит сердце, — повторил Викинг.

— Но ты ведь можешь слышать, ты способен слушать! — отреагировало Море. — Разве этого мало? Слушать и воспринимать…

— Мне всегда хочется подпевать Людям, — не успокаивался Корабль, — смотреть и слушать тоже хорошо, но это всегда со стороны, откуда-то сбоку… — Он помолчал немного и продолжил:

Люди ведут себя удивительно и подчас совершенно непредсказуемо. Вчера рано утром, встречая рассвет, на открытой палубе восьмого этажа стояли три женщины и пели, глядя на тебя, Море, и любуясь тобой.

Все три голоса звучали по-разному: один был высокий и прозрачный, как колокольчик (у нашего капитана есть такой в капитанской рубке); два других более низких — один грудной, нежный как морская вода в штиль; другой — порезче, позвонче, но не менее берущий за душу.

Такие противоположные голоса, но сливались они в небывалую гармонию, от которой ныло сердце и наворачивались слезы. Звучал настоящий гимн Красоте, этому чудному рассвету и зарождению нового Дня, твоему Морскому простору и тому необыкновенному ощущению, что у Людей зовется Жизнью…

Другие Люди останавливались и слушали, и никто не хотел уходить.

А пение лилось в твое открытое пространство, Море, разливалось по палубе, — и эти три певуньи были такие красивые в наброшенных на их плечи светлых шалях, лица их — такие одухотворенные, что казалось, поют не они, а все вокруг звучит и торжествует, а им остается лишь подпевать, вплетая свои голоса в некую надводную мировую гармонию…

— Мировая гармония, хоровая гармония, — вдруг немного иронично отозвалось Море, — Ты настоящий поэт, но может быть не стоит все и всегда так идеализировать?…

— Да, мой дорогой Друг, ты прав, как обычно. Плесни на меня холодной водой, остуди мой пыл…

— Я не могу подпевать людям, когда поют они и когда поет моя душа. Я не могу помогать людям, когда они плачут. А это случается с ними не так уж редко в тиши моих кают.

— Я не могу… Я многого не могу, мой Друг, и от того чувствую себя страшно одиноким.

— Я как белая снежная глыба рассекаю Твои воды и ни к кому не могу примкнуть: всегда в плавании, всегда в пути, всегда один, один и тот же… И это несмотря на то, что я большой и красивый, и меня видно издалека! Большой одинокий скиталец…

— Ах, ты чудо мое Корабельное! — укоризненно, но с улыбкой в голосе, произнесло Море. А как же я? Разве можно чувствовать себя одиноким рядом с Другом?

— Как хорошо, что Ты есть, Море! — встрепенулся вдруг Викинг, словно очнувшись от своей грустной песни. — Без тебя я скорей всего умер бы от тоски! — горячо произнес он.

Море заботливо поплескало волной о Корабль, дружески приласкав его. Еще произнесло какие-то мягкие утешительные слова и потом надолго замолчало, погрузившись в свои глубинные подводные думы.

Мама и Кирилл

Мой сын вышел вчера из школы огорченным. Не ответил на какой-то вопрос по природоведению, получил удовлетворительную оценку. А он стремится по всем предметам, которые так или иначе касаются профессии его отца и связаны с жизнью природы и ее обитателей, иметь самый высокий балл. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы мой изобретатель совсем не скис.

— Мы можем прогуляться по берегу моря и обсудить предстоящую поездку на Викинге, — предложила я Кириллу. — Ведь у тебя скоро каникулы, целая неделя!

Наша семья все планирует заранее, поэтому нам легко, когда событие уже наступает: не надо ничего срочно решать или от чего-то отказываться, наоборот — все уже подготовлено.

В предстоящем двухдневном круизе Хельсинки-Стокгольм-Хельсинки — увлекательнейшем мероприятии, в котором хоть раз в жизни, но побывал абсолютно каждый финн, — все мы — Миша, Кирюша и я — постараемся понять, что мы получаем от близкого общения с морем. Можно сформулировать это и так: «человек и стихия, кто у кого в долгу?»

На самом деле это не моя формулировка, а тема сочинения по литературе в третьем классе у моего сына. Вот мы и пытаемся с отцом развивать эту тему при каждом удобном случае в наших разговорах с Кириллом.

Кирюша шел рядом со мной, смотрел на волны и все еще молчал. Он не умеет быстро отходить от неприятности, а долго прокручивает ее в голове. Его самолюбивый нрав, желание всегда отстаивать свою точку зрения — это папины черты, весь в папу!

Помню, как Миша еще в Калининграде на одном собрании вещал со сцены: «Наша планета задыхается от мусора! Его объемы постоянно увеличиваются, и если это игнорировать, нас всех ждет катастрофа.» Так он убеждал сотрудников из природоохранных организаций, студентов биологических и экологических специальностей выйти на уборку мусора на наши калининградские пляжи и в леса.

Мусор — это еще один пунктик моего благоверного. После всех его «очистительных» компаний с пляжей и из других мест увозили по несколько грузовиков мусора! Даже сами люди не ожидали такого количества…

Здесь, в Финляндии, уборка мусора приведена в стройную систему. Миша разобрался довольно быстро, а мы с Кириллом долго учились правильно сортировать отходы, перед выбросом, например, мыть бутылки, и не путать контейнеры, каждый из которых предназначен строго для определенного вида мусора.

Уже здесь, в Хельсинки, Миша как-то выступал в школе, где учится Кирилл, и рассказывал о различных технологиях, позволяющих перерабатывать отходы во вторичное сырье.

Например, картон, бумагу, некоторые виды пластика, стекло можно использовать повторно, а другие виды мусора нужно сжигать и получать тепловую энергию.

И вот, именно для этого, чтобы процесс переработки мусора во вторичное сырье или тепловую энергию был эффективным, весь этот мусор необходимо сортировать по категориям. А некоторые отходы повторно использовать нельзя (как, например, батарейки) из-за наличия в них вредных веществ, поэтому их отправляют на захоронение в специально отведенные места.

Вот такие премудрости осваивали мы все вместе, но, конечно, без Миши нам с Кирюшкой до всего бы самим не додуматься!

Кирилл шел рядом со мной, но мыслями витал где-то далеко-далеко.

— Посмотри, — вдруг вырвалось у меня. — Море смеется!

Луч солнца упал на воду и заполнил скобку, которую выдавливали плывущие по заливу лебеди. Они плыли не ровно, а какими-то зигзагами, время от времени запуская в воду длинные, тоже зигзагообразные белоснежные шеи.

Скобка на воде напомнила мне рот, растянутый в улыбке. А солнце вернуло радость.

Не печалься, Кирюша, исправишь ты свою оценку по природоведению, это беда не беда. А сейчас посмотри лучше, как все обрадовалось солнечному свету, этой капле тепла.

— Всем вспомнилось лето! — поддержал тему Кирилл. — Ведь уже кончается сентябрь… — и без перехода продолжил: — А почему ты думаешь, что море смеется? Не видишь, какие волны, да и ветер все усиливается! — Вот так мой сын умеет одновременно и поддержать тему разговора, и в то же время возразить и не согласиться с каким-то утверждением.

— По-моему, ему — морю — не до радости, — добавил он.

— А ты знаешь, ч т о может радовать Море? — не сдавалась я.

— Это надо спросить у папы, он же у нас морской специалист, — как всегда лаконично и справедливо парировал мой отпрыск.

— Ну, одну из причин морской радости я уже узнала у твоего отца. Думаешь, он меня не посвящал в эту тематику? Вот, ни за что не угадаешь!

— И не буду гадать. Есть вещи, которые надо знать точно, только тогда и можно чему-то помочь или кого-то обрадовать, как, например, море… Ну, говори, мама, не тяни, пожалуйста!

— Шторм! Он очень радует море!

Кирилл округлил глаза. Не поверил. Но продолжал вопросительно смотреть, ждал продолжения.

— Представь себе сильный шторм. Что происходит? Волны накатывают одна на другую, все шумит и пенится. В это время слои воды перемешиваются, и глубинная вода обогащается кислородом. Море начинает дышать полной грудью и радоваться!

— Вот это да! Про пользу от шторма я никогда не слышал, — восхитился Кир и продолжил — а я от папы узнал другие факты. Например, выражаясь твоим языком, море может радоваться таким вещам как новому поколению тюленей, селедки, любой рыбы… Слышала?

— Конечно, — включилась я в тему и радуясь оживлению сына, — а также притоку соленой воды из океана, дождю, снегу…

— Солнцу и луне, — закончил смеясь Кирюша.

— Итак, — перешла я к более конкретным задачам, — что нам следует взять с собой в поездку на Викинг-Лайне?

— Мама, не в поездку, а в плавание, — поправил меня Кирилл, и наш разговор вошел в привычное русло и обсуждение насущных проблем.

От школьных неприятностей не осталось и следа.

Морской шторм

…Да-а, старик, плохи твои дела, коли на друзей начинаешь кидаться. Викинг такой молодой, такой романтик и идеалист. В чем он провинился перед тобой?

Море не хотело допускать, но чувствовало, как что-то закипает у него в груди. Пока волнение было чисто поверхностным, только рябь иногда проходила по воде, и Балтик был еще в состоянии сдерживать себя.

— Хороший добрый Викинг, — болезненно прокручивалось одно и то же, — все-то у него в розовом свете, всех-то он приукрашивает, наделяет несуществующими качествами. Ох, молодость-молодость! Совсем недавно ведь появился он на Воде, и каких-то пятьдесят лет плавает туда-сюда, туда-сюда — от столицы до столицы, от берега до берега. Что можно понять за такой отрезок, совсем ничего!

Снова раздался глубокий Морской вздох. Ему не хотелось говорить вслух, не хотелось обращаться к Кораблю, но мысленно он все же разговаривал именно с ним, со своим лучшим закадычным Другом.

— Представь себе, Викинг, как в тело Человека попадает смертоносная пуля, пущенная рукой Врага… Она пробивает насквозь кожу, проникает во внутренности и начинает там свою разрушительную работу… Или, подожди, пулю тебе представить трудно.

— Приведу другой пример. Похожее разрушительное действие, только гораздо более медленное, совершает с Человеком болезнь по имени одного из самых мирных моих обитателей — Рак…

— Тогда в организме Человека размножаются болезнетворные клетки и поглощают всего Человека… Грустная картина, не правда ли?

Море не заметило само, как заговорило вслух. Сначала тихо, почти шепотом, потом все громче и взволнованней.

Корабль прислушался, потом изумленно замер.

Рак проползает и в мой организм, заражая всё и вся. Нефтяная пленка затягивает Воду, солнечные лучи уже не могут проникать внутрь, принося Свет и Тепло. Начинается гибель: сначала зеленые, красные, желтые цветы и растения; потом рыбешки малые, затем другая живность и покрупнее… — все гибнет, разрушается…

…Ты грустишь, мой Викинг, от собственного несовершенства. Ты не поёшь, как Люди… Ты не можешь поплакать вместе с ними и тем более утереть им слезы или успокоить их… Но ты, дорогой мой, сам по себе не способен и на Зло! Знаешь, что это такое? Нет?

— Зло — это всегда разрушение, это всегда боль.

— Люди, наши с тобой любимые и загадочные Существа, имеют способность приносить это самое з л о не только в свою Человеческую жизнь, то есть друг другу, но и в Жизнь окружающего их Мира, ни в чем перед ними неповинного и от которого в немалой степени сами же они и зависят…

Волны ускорили свой бег, с шумом накатываясь одна на другую. Что-то изнутри рвалось и трепало Море так, что оно все бурлило и пенилось.

Кораблю слышался Морской стон.

Опять заныли все болячки, Морской организм испытывал неимоверное напряжение. Тучей надвинулись мрачные мысли.

Я умираю. Почему сейчас, почему здесь… Ведь т о Время еще не пришло…

Снизу, из глубины поднималась и окутывала собой ноющая непрекращающаяся Боль. Она снова начинала трепать и будоражить Море.

Целый шквал волн поднимался высоко-высоко и падал на Корабль, пенисто струясь по его бокам. Судороги разрывали Воду, вздымая волны с новой силой и обрушивая их вниз подобно водопаду.

Они не просто бились о Корабль, а казалось, хотели разбиться насмерть, только бы не чувствовать это страдание.

Большой и белый Викинг подпрыгивал как мячик и казался себе маленьким и беспомощным. Он не на шутку встревожился за своего друга, искал и не находил способ помочь ему, перебирая в голове сотни вариантов.

— Подожди, Море, одну минуточку! — вдруг взмолился Корабль. — Я думаю и думаю и никак не могу поверить, что Люди способны намеренно причинить тебе боль и страдание. Ведь это абсурд! Разве можно сознательно мучать того, кто тебе помогает жить? Кто взирает на тебя с любовью? Кто наконец является сам источником не одной жизни в себе?.. Я не могу в это поверить… — повторил Викинг.

Море не отвечало. А небо неожиданно стало проясняться. Тучи сползали за горизонт, ветер стих, и вдруг воцарилась странная тишина. Волны еще катились, но тоже как-то бесшумно.

Шторм прекратился. Море прислушалось к себе. Боль ушла. Это случилось как-то внезапно. На душе стало легче, жаловаться уже не хотелось.

— Наверное, я еще многое должен тебе объяснить, дорогой мой Викинг! — тихо произнесло Море. — И про себя, и про людей, и про то, что мучаешь иногда больше всего тех, кого любишь и в ком нуждаешься. Но ведь где-то есть и выход из всего этого, где-то есть и спасение… Как ты думаешь, Друже?…

Викинг подставил свой белый бок под фонтанчик морских брызг, издал протяжный гудок куда-то вдаль и вдруг неожиданно стал набирать скорость. Всегда медленный и очень неторопливый Корабль мчался по волнам и внутри него звучала мелодия. Она и наполняла его силой и уверенностью, и приносила какую-то новую радость. Эта радость незаметно передалась и Морю…

Легко ли высказать свое мнение?

Подопечные Кирилла

Кирилл человек очень серьезный, хотя и не такой взрослый. Он не любит всяких сюсюканий, «телячьих» нежностей, поэтому на «Кирюшу» отзывается с меньшим удовольствием, чем на полноценное «Кирилл» или в крайнем случае «Кир», что звучит тоже весомо, пусть и кратко, и вполне по-мужски.

Он такой же светловолосый как отец, а глаза карие, мамины. Похож, естественно, на обоих, но сколько у них разногласий! Интересы всех членов семьи часто не совпадают, и по любому вопросу у каждого может быть свое мнение.

Конечно, такую свободу слова и мышления развил в Кире отец — молодой и даровитый ученый-эколог. Именно так часто называет его мама — «молодой и даровитый». Хотя какая уж там молодость — почти сорок лет!

Совсем недавно за обеденным столом Кирилл высказал свое мнение по поводу плова. И отцу, и маме плов показался очень вкусным. «А мне не вкусно», — признался сын.

Пришлось кое-что не совсем лицеприятное выслушать от отца. А то как же! «Мама старалась, пересматривала разные поварские книги, вычитывала новые рецепты по интернету в поисках неожиданного и аппетитного! Потом тратила время на магазин, на приготовление этого чуда-блюда, на красивую сервировку стола. Ей так хотелось увидеть довольные лица сына и мужа, а тут, пожалуйста, — не нравится!

— Как-то это не великодушно, не по-мужски, даже если и правда — не нравится… А сын?»

Кирилл сдержанно кивнул, но слова отца запали в сердце. «Какой-то я слишком прямолинейный, — подумал он, — действительно, зачем маму обидел!»

Он вспомнил, как в детстве, лет в пять-шесть, ему нравилось делать своими руками маленькие лодочки. Он мастерил их из дерева, глины, фольги, но что-то не получалось, и они всегда тонули в море. Маленький Кирюша бежал к маме и жаловался, а она ласково говорила ему примерно такие слова: «Сынок, милый, не всегда получается все сразу. Помнишь, когда ты был малышом, ты не мог говорить, — а теперь говоришь очень хорошо. Пытался встать на ножки и тут же падал, помнишь? А теперь ходишь и даже быстро бегаешь… И так в жизни все. Думаю, что лодка, которая не тонет, у тебя обязательно получится! Всему свое время…»

Кирилл любил своих родителей и не хотел их обижать. Но как же тогда высказывать собственное мнение, оно же может быть совершенно отличным от родительского, и что делать?

Кир любил думать на ходу, движение помогало не замыкать мысль в узком пространстве, а наоборот давать ей простор. Он часто совершал один и тот же маршрут от дома, через лесную рощицу, к берегу моря. Его так же, как и отца, манила к себе эта удивительная вилла Эльфвик с ее природными «косилками»-коровами, с утками и гусями, с тем необыкновенным обзором, который открывался на море из этого места.

Эта обстановка, как нельзя лучше, помогала Кириллу детально

обдумывать свое новое изобретение. Корабль-пылесос! Кто не понимает важности такого устройства, может, конечно, посмеяться — его право, пожалуйста! А вот представить себе, что корабль плавает по морю, замечает с помощью специальных устройств мусор и всякий беспорядок на воде, а потом, как настоящий пылесос, все собирает и очищает водное пространство от разливов той же нефти или других загрязнений, — это потрудней будет! И уже не до смеха…

В этот раз Кирилл так и не дошел до своей любимой виллы Эльфвик, а задержался на полпути, потому что на глаза ему опять попалась странная парочка. Он уже не раз замечал эту парочку в этой роще за одним и тем же занятием. Сероухий и очень крупный заяц обгладывал кору дикой яблони, а в ее ветвях сидела рыжая белка и увлеченно лакомилась крохотными яблочками. Парочка была настолько поглощена вкушением пищи, что как

в прошлый раз, так и в этот, никого не замечала и ни на секунду не отвлекалась от своего занятия.

Когда Кирилл еще несколько дней назад рассказал об этой встрече отцу, у того сразу была своя реакция на это событие. «Пора строить кормушки на зиму, подкармливать голодающих…» — объявил он. Ну, правильно, как же еще может отреагировать настоящий биолог и эколог? Всегда действием и всегда полезным и милосердным!

Кир тогда обрадовался — заяц и белка ему очень понравились, и их было немного жалко, — но и в то же время задумался: разве смогут одновременно заяц и белка питаться из одной и той же кормушки? Тут надо что-то придумать, сконструировать что-нибудь новенькое: например, кормушку с двумя или несколькими входами-выходами по обе стороны, чтобы никто друг другу не мешал.

Кирилл постоял немного, разглядывая старых знакомых и вновь прикидывая кормушку «нового типа», а потом заметил подберезовик около высокой белоствольной красавицы, которая росла прямо напротив дикой яблони. Потом ему показалось, что он видит еще один гриб. Так от одного гриба к другому, — а потом пошли вообще целые грибные семейства, — Кир забыл обо всем на свете, никуда больше идти не захотел, в нем проснулся азарт грибника, он стал собирать крепеньких лесных красавцев и всю прогулку посвятил этому захватывающему занятию!

Миша и сын или подслушанный разговор

Море сияло и отражало все солнечные лучи, которые падали и застревали в его пенистых барашках. Ветра почти не было, но легкое дуновение тем не менее создавало это движение на воде, а солнце подогревало и улучшало настроение.

Море сегодня было разнеженным и умиротворенным, потому что стало невольным свидетелем замечательного разговора отца и сына, за которыми, надо сказать, оно давно и с интересом наблюдало. Правда, никогда не позволяло себе вслушиваться в их разговоры. А тут вдруг засмотрелось и залюбовалось маленьким существом с развевающимися на ветру желто-русыми волосами, бурной жестикуляцией и звонким голосом.

— Папа, — говорил Кир (а это был именно он и его отец Миша), — Морской пылесос не должен пропустить ни одно загрязнение на воде. Его поисковая система будет улавливать каждый вид такого нарушения и подавать соответствующий сигнал!

— Это хорошо, — отвечал Миша, — но ты не учитываешь очень важный фактор. Фактор погоды! В плохую и хорошую, то есть в бурю или в штиль, зимой и летом, Море ведет и чувствует себя по-разному, а значит и реагирует тоже неодинаково…

— И что это означает? — погрустневшим голосом поинтересовался Кирилл.

— А это означает, что бедственные сигналы, посылаемые Морем твоей «умной» машине, тоже будут разными, хотя причина может быть одной и той же, что летом-что зимой.

— Приведи мне, пожалуйста, пример, папа? А то я не совсем все понял!

Вот здесь у Моря словно выросли уши, и всё оно погрузилось в разговор двух людей: взрослого синеглазого очень серьезного — и юного, взволнованного, более быстро и звонко произносящего слова. Но поглядеть на этих двоих и не вооруженным глазом можно обнаружить их несомненное сходство друг с другом: и светлыми, отдающими золотом в солнечных лучах, волосами; и формой носа, и манерой спорить, загибая пальцы правой руки при перечислении своих веских аргументов, и многими другими вещами.

— Попробую привести тебе пример с нефтью, самым неприятным (для нас, людей) видом загрязнения. Ты уже знаешь, что сейчас за год добывается из моря и перевозится по нему более двух миллиардов тонн нефти. Из этого количества в море во всем мире попадает примерно полтора миллиона тонн.

— Представь себе, что это только двадцать шесть процентов той нефти, которая в сумме попадает за год в море. Остальная нефть, примерно три четверти общего загрязнения, поступает с судов-сухогрузов, транспортных кораблей, а больше всего — из городов, особенно с предприятий, расположенных на побережье или на реках, впадающих в море…

— Папа, ты увлекся общими рассуждениями и совсем забыл о главной теме. Речь ведь идет о моей машине!

— Сейчас, Кирюша, не торопи меня. Важно понять процессы, которые происходят, тогда можно прогнозировать и поведение твоего морского пылесоса. А понять эти процессы очень трудно, так как судьбу нефти, попавшей в море, невозможно описать во всех подробностях.

— Почему?

— Ну, потому что, во-первых, минеральные масла, попадающие в море, имеют разный состав и разные свойства. Во-вторых, мы как раз подходим к тому, с чего начали. Что влияет на реакцию моря при различных погодных условиях? Например, эту реакцию видоизменяет ветер различной силы и направлений, а также волны — более интенсивные или менее; не говоря уже о температуре воздуха и воды.

— А что лучше для моря, папа, сильный ветер или слабый?

— Конечно, сильный. Шторм способствует образованию эмульсии нефти в воде и воды в нефти. При этом сплошной ковер нефти разрывается, нефть растворяется и исчезает с поверхности моря… А уж с мелкими капельками нефти легче справиться.

— И Море перестает страдать?

— Конечно, сынок, ему становится легче… А если бы еще «срабатывала» твоя умная машина — было бы совсем хорошо! Ну, не будем унывать, а наоборот постараемся приложить все усилия, чтобы облегчить жизнь нашему другу и ближайшему соседу — Балт Балтычу, как ты думаешь?

— Мне его так жалко, папа! Я бы все сделал, что смог, только бы оно не страдало!

Море сладко зажмурилось. Как хорошо! Как много можно изменить простыми словами, обычным сочувствием. Опять жить захотелось.

Вперед, вперед, чтобы волны неслись навстречу горизонту, чтобы ветер ласкал их гребешки и пробирал до костей; чтобы вольно было дышать и радостно чувствовать!

— Где мой Викинг? Я должен ему все рассказать, обо всем поведать… Об этом чудесном мальчике и его отце, об их благородстве и их таланте… И еще о том, что семья скоро поплывет на Викинге, и мой друг сам увидит этих замечательных Людей…

Ночной диалог у Аландских островов

Ночь незаметно спустилась на скандинавскую землю. Этот переход от светлого времени к сумеркам, а затем и ко все большему сгущению темных тонов — почти не различим поначалу, но становится весьма и весьма ощутимым, когда эти темные краски начинают набирать силу, расползаются и быстро подчиняют себе все вокруг.

Вот маленький садик с деревьями и цветочной клумбой только что просматривался всеми своими очертаниями, и — бах — провалился в темноту, как в черную дыру. А вон прекрасное здание классических архитектурных форм, на котором была различима каждая деталь, каждый изгиб и выступ, — и такой же исход, и такое же погружение словно в небытие… Зачем Ночь?

…Большой белый Корабль подплывал к Аландским островам — месту удивительному и таинственному. Эта небольшая островная территория будто одинокая планета жила сама по себе. Не случайно находилась она почти на середине пути между двумя скандинавскими столицами — Хельсинки и Стокгольмом — и носила отпечаток их обеих, а именно: будучи финской территорией говорила тем не менее на шведском языке… А вокруг одно лишь Море… И ночь…

Вот стою у берега, смотрю на остров и не понимаю, что со мной творится. Слышишь, Море? Моя душа так и звенит, так и трепещет…

— Слышу, друже, слышу, мой дорогой Викинг, сегодня я особенно хорошо тебя слышу…

— Так на меня действует тишина… Ведь у нее есть свой мотив, и он часто не дает спать мне по ночам. Как сегодня! Опять этот странный мотив тишины звучит во мне. Что это?

— Похоже это ночь, у которой свое Время. У дневного Времени свои звуки и свой мотив. У ночного — свои звуки, включая тишину, и соответственно свой мотив.

— С тишиной утекает ночное Время. Куда оно течет?

— Невыразимое трудно выразить, мой славный Викинг, оно вроде бы здесь, на поверхности, близко, как ты, к которому можно прикоснуться… И в то же время там, в глубине, далеко — не достичь и мысленным взором…

— Ты говоришь о тайне, Море. Тайна всегда невыразима… Жизнь, Время, Тишина — что может быть еще таинственней?

— Еще? Наверное, Люди… Наши с тобой любимые существа! Я как раз собирался рассказать тебе про мальчика…

— Про мальчика? Хорошо. Много мальчиков бегает по моим палубам. Мальчики — это маленькие люди — дети. Я знаю. Мне нравится наблюдать за ними.

— И что же ты, Викинг, видишь?

— Дети очень любят играть и резвиться, словно стайки твоих рыбешек в погожую погоду. Шуму тогда бывает очень много, я даже устаю чуть-чуть. Но дети, оказывается, тоже все разные. Одни веселые, открытые и готовы делиться с другими детьми своими игрушками и сладостями. Другие драчуны и забияки наоборот отнимают чужие игрушки и сладости. А есть дети очень одинокие: они ходят за руку со своими большими людьми, называя их мамами и папами, и видно, как они страдают без веселых игр и других забав вместе с остальными детьми — своими ровесниками.

— Ты не поверишь, Море, я слышал собственными ушами, как один мальчик, увидев чайку на палубе, подбежал к ней и попросил ее громко-громко: «Чайка, давай с тобой поиграем!» — и хотел уже ее погладить по белой головке. Но чайка была не в настроении играть, она хотела есть и ждала, когда люди после ужина вынесут ей что-нибудь вкусненькое. Поэтому она только фыркнула и отлетела в сторону. Мальчик же очень огорчился.

— Ты не представляешь, как мне было жаль этого мальчика! Но ты меня знаешь, у меня глаза вечно на мокром месте… А о каком-таком мальчике собирался поведать мне ты, дорогой Балтыч?

— О мальчике с карими, совсем неморскими глазами и звонким-звонким голосом. Видишь, Викинг, я уже заговорил твоим романтическим языком… С кем поведешься, короче… Этот мальчик поразил меня в самое сердце.

— Что же он мог сказать и чем поразить тебя, Море — такое Необъятное и такое Невозмутимое?

— Он сказал, что хочет меня спасти! Излечить все мои болезни, очистить все мои раны. Ты понимаешь?! Маленький Мальчик хочет спасти бескрайнее Море… Он изобретатель. Он строит умную очистительную машину. Эта машина придет мне на помощь. Как хорошо!

— Я уже люблю твоего мальчика, Море!

— Я тоже люблю его. Мне стало так весело, так хорошо после его слов! Он объяснял своему отцу — у которого синие, самые настоящие морские глаза, — как будет устроен его необыкновенный лечебный аппарат… Мальчик смотрел на меня и показывал рукой, как быстро будет двигаться его машина по моим волнам, какие чудесные действия она будет производить в моих водах! А мне оставалось вбирать каждое его слово и радоваться, радоваться, радоваться…

— Кажется, мы с тобой, Море, прикоснулись еще к одной Тайне. Как бы ее поточнее назвать? Тайна Человеческой души — так, наверно! Я ужасно рад и, кажется, я опять весь в слезах… Послушай, Балтыч, а смогу ли я увидеть твоего мальчика?

— Да-да! Ты увидишь всю семью. Скоро они все поплывут из столицы в столицу, и будут ходить по твоим ярким палубам, Друже, спать в твоей мягкой каюте, слушать твои любимые мелодии. А, Ты — мой лучший друг и собеседник, — знай, что я всегда делюсь с тобой самым дорогим!

— И во мне всегда звучит музыка твоих Волн, дорогое мое Море, меня насквозь пробирает шелест и плеск Воды, а твой бесконечный и ослепительный Простор навсегда пленил мое сердце. Это моя музыка Жизни, дорогой друг!.. Я счастлив за тебя и с волнением и трепетом жду встречи с семьей и твоим необыкновенным мальчиком!..

Планета Suomi

Загадочная история, которая произошла летом

с одной маленькой дружной компанией

в одной маленькой северной стране…

Предисловие

Все станет ясно, если я расскажу о Варваре, моей старинной приятельнице. С ней всегда что-нибудь происходило еще в школьные годы, где наши пути пересеклись первый раз. Она училась в параллельном пятом классе и была заметной фигурой среди многочисленной школьной детворы. За ней ходили ватаги мальчишек, которыми она успешно верховодила. На футбольном поле она была игроком номер один. С ней никогда никто не скучал.

Как ни приглядывалась я к ней поначалу, ничего особенного разглядеть в ней не могла. Девчонка как девчонка, ну побойчее других, подвижная как ртуть, не лезет за словом в карман и сдачи может дать любому, кто тронет. И в то же время, особенность ее и заключалась в том, что Варвара ни на кого не была похожа. Поэтому и притягивала других, была изрядная выдумщица и всегда шла своим особенным путем. Все окрестные овраги, подземные лазы, чердаки высотных домов и крыши были ее излюбленным пространством, где существовала она со своими приятелями. Несколько раз и я увязывалась за ними, и всегда это было похоже на настоящее приключение: с преодолением препятствий, открытием нового и неизвестного, и варвариной интерпретацией всего, что бы нам не встретилось.

К сожалению, старшие классы нас разлучили, главным образом по причине переезда моей семьи на новую квартиру, в другой район, где мне пришлось учиться в другой школе. Встретились мы с Варварой вновь очень неожиданно несколько лет спустя, когда обе поступали в один и тот же Педагогический институт на факультет русского языка и литературы. Там и зародилась наша настоящая дружба, подкрепленная, естественно, детскими воспоминаниями об общей школе и общем московском дворе, где мы росли.

Нельзя сказать, чтобы Варвара очень изменилась. Ее боевой дух витал и на лекциях, и в повседневной студенческой жизни. С ней по-прежнему было интересно и непредсказуемо.

Но после института мы опять надолго затерялись и уже, наверно, и не думали, что жизнь нас снова когда-нибудь сведет. Случилось это почти десять лет спустя.

О Варваре от нее самой я сумела узнать следующее. За несколько после институтских лет она успела проработать во всевозможных образовательных учреждениях, у нее появилась куча научных публикаций и к тридцати годам ее неожиданно и очень сильно потянуло к науке психологии.

А надо сказать, что если Варваре становилось что-то очень интересно, она полностью переключалось на это и посвящала всю себя и все свое время своему увлечению.

Так она оказалась почему-то в Питере на факультете практической психологии в одном престижном учебном заведении. Психология привела ее и к настоящей любви. Варвара называет это судьбой. Ее судьба оказалась с финским языком и неповторимым финским характером. Он тоже пришел на факультет психологии получать второе образование после строительного (!) института, который опять же заканчивал на российской земле. Вот такие чудаки встретились (они умеют находить друг друга), родилась семья. Варваре он был очень дорог, хотя с языком общения было не все просто. Несмотря на долгие годы учебы в России, финн все-таки еще не так хорошо владел русским. Но любви это не мешало и, несмотря на совсем маленькую разницу в возрасте (год или два в его пользу, по выражению Варвары: больше или меньше — не понятно), она видела в нем все: и мужа, и друга, и немного своего ребенка.

Но семейному счастью не суждено было длиться. Прошло всего несколько лет, и случилась беда. Финский муж Варвары погиб в автомобильной катастрофе, не успев закончить второй курс в докторантуре, где они с Варварой после института продолжали обучение затянувшим их психологическим наукам.

Варвара выдержала этот удар, но с тех пор у нее стал проявляться повышенный интерес к родине ее мужа — Финляндии. Естественно, новое увлечение вскоре привело Варвару и в саму эту страну и, как ни странно, задержало ее здесь на неопределенное время.

Так мы с ней и встретились в городе Хельсинки, где к тому времени я уже проработала не один год.

Варвара по-своему входила в новую для себя жизнь. Она много работала и по своей первой педагогической специальности, и что-то писала для журнала, и психология тоже была на службе варвариных идей.

Однажды она пришла ко мне и сказала, что у нее собрался интересный материал для рассказа. Я попросила ее поделиться со мной.

Историю, которую поведала мне Варвара, изложить непросто. Она показывала мне различные листки, объяснительные записки, сочинения своих маленьких друзей — очередное увлечение моей подруги. Читала собственные выдержки из своей записной книжки.

А потом все-таки раскрыла главную тайну, о которой сначала ни за что не хотела говорить, и предупредила:

— Твой читатель не должен быть взрослым, — и посмотрела на меня очень выразительно.

— А как это определить? — задала я риторический вопрос и еще более выразительно посмотрела на закадычную подругу. Мы одновременно расхохотались, оценив по достоинству реплики двух взрослых и в чем-то очень невзрослых людей, и разошлись по домам.

Решение выпустить книгу, снабдив ее красочными рисунками, было принято.

Глава первая.
Максим мечтает и объясняет…

(Объяснительная записка)

Я Максим, мне двенадцать лет и я русский, хотя всю свою жизнь, с самого рождения живу здесь, в Финляндии. Почему? Хороший вопрос.

Думаю, догадаться не трудно. Дело семейное. Мама вышла замуж за моего отца, который жил и живет в Хельсинки, правда, в то время они еще не были моими родителями. И самое прикольное — ни один из них не финн. Маман выучила финский язык в Петрозаводском университете, «батон» уже играл в своем музыкальном ансамбле, разъезжая с гастролями по всей Финляндии.

Он закончил какое-то учебное заведение в Хельсинки и так здесь и осел. Потом встретил маман и все такое, в результате чего родился я, а отец наоборот исчез из нашей жизни.

Я у нее один, и она у меня одна, так уж получилось. Но я трудный ребенок, и маман со мной мучается. Скорей всего я бунтарь по природе, не могу и не привык жить по заведенным правилам: в семь-тридцать — подъем, в восемь — завтрак, потом школа…

Очень монотонно. Зато в киношках все по-другому: какие-нибудь древние рыцари или тевтонцы, например. У них оружие, кольчуга, походы и борьба. Никакого застоя.

Сколько раз мастерил я себе меч, сочинял боевую униформу, затевал уличные бои. Конечно, уроки не успевал выучить, тем более вставать в такую рань!

Получается, школу прогулял, выговор схлопотал. А если уж в нее, родимую, попадаю, то мое «примерное» в кавычках поведение никого не оставляет равнодушным: все, кому не лень, оставляют в моем дневнике свой «неизгладимый» след (это я имею в виду учителей). Хулиган я, короче, драчун, забияка порядочный. Всем от меня достается, включая бедную мою маман.

Нет, не подумайте только, что я этим хвалюсь или как-то бравирую. Ни в коем случае! Я просто констатирую тот факт, что ничего не могу с собой поделать. Наверное, родился с таким дефектом непослушания и бунтарства. Хоть убейте меня! Убегаю даже из дому по секрету от маман, чтобы поиграть на компьютере в зале для игровых автоматов (дома у меня нет доступа к компу). Так можете себе представить, маман всегда меня там находит! Она обладает каким-то сверх чутьем, во всяком случае во всех вопросах, которые касаются меня и моего местонахождения.

Начинаются всякие обиды: дуется на меня маман подолгу, не разговаривает со мной, отбирает мобильник. Конечно, следуют всякие репрессивные воспитательные меры… Устал я, хочу быстрее вырасти, пойти работать. В Финляндии букет всяких возможностей, как устроить жизнь. Я люблю эту страну, хотя кровно с ней никак не связан. Но ни в каком другом царстве-государстве я бы жить не хотел, даже не представляю себе, где бы мог еще осесть. Конечно, ездил я и в Россию, где маман родилась, в какую-то глубинку, тьмутаракань — Тверскую губернию. Ничего во мне не отозвалось, никакие там гены не проснулись.

Не приглянулась мне и Швеция да и вся Скандинавия в придачу. Не в том смысле, что мне не понравились эти страны. Наоборот. Путешествовать я мог бы без устали по всему миру! Собирать, например, записи рок-групп или описания боевых искусств, чтобы самому потом приобщиться. Это мне нравится, несмотря на то, что маман — мой главный оппонент по всем этим вопросам и чинит мне всевозможные препятствия. Ну, что поделать! Короче, путешествовать мог бы, а жить нет.

Хельсинки — мой город, с его ритмом, музыкой, площадками для скейтборда, велосипедными трассами. Я люблю в нем раствориться, стать его частью. Можно электронику поизучать у какой-нибудь витрины или новые прикиды для катания на доске. Манят меня и морские причалы где-нибудь в районе Катаянокки, куда заходит немало судов из северных стран, так от них тоже глаз не оторвать: со всеми флагами, странными рисунками и символами, фигурками заморских туристов… И хотя чаще всего я один, мне никогда не бывает одиноко в моем городе: постою послушаю уличных музыкантов на вокзальной площади или около Стокманна, наведаюсь в тренажерный зал в Kisahalli, покручу педали, попрыгаю на надувном матрасе, закину пару мячей в баскетбольную корзину…

Если пойти в магазин и сдать ненужные бутылки, которые каким-то образом накапливаются дома и попадаются в самых неожиданных местах, то на мелочь можно оторваться в игральном зале или купить какую-нибудь прикольную булавку для Кристинки. Она их обожает. Эта смешная полуфинская-полурусская девчонка учится со мной в одном классе, зовет меня «Матти» на финский манер, и уже наряжается как взрослая, а украшения — просто ее страсть! Еще не знаю, но может быть позову ее как-нибудь посмотреть мой видик. У меня классные фильмы, а одному смотреть скучно.

У финнов есть похожее на мое имя — «Матти», поэтому мои одноклассники, конечно, переделали Максима в своего «Матти», ну я и откликаюсь. Обожаю финский язык. Многие считают, что он трудный. Я не согласен. Готов говорить на нем без умолку, но маман общается со мной (когда не дуется) только на русском.

Сейчас вот загоняет меня в постель, чтоб школу завтра не проспать. Не знаю, получилась ли у меня объяснительная записка или нет, но наша училка по литературе потребовала от меня объяснить мое поведение и рассказать о моей жизни в письменном виде, потому что-де мой литературный письменный язык нравится ей гораздо больше моего разговорного…

Забыл попрощаться: «мой-мой» или «хей-хей!» — по-фински «пока-пока», «до скорого!»

Промежуточная глава
(между первой и второй)

(Записная книжка Варвары)

Однажды Варвара ехала в автобусе в самый южный городок Финляндии со странным названием Ханко, что в переводе с финского означает «вилы». Почему «вилы» сказать трудно, но сельское хозяйство в жизни этой маленькой страны играет совсем немалую роль, поэтому наверное даже сельскохозяйственные орудия труда получили право на высокий титул и запечатление в истории. Дорога из Хельсинки в Ханко была на редкость живописной и радостной. По обеим сторонам шоссе проносились зеленые рощи, золотистые поля, аккуратные и чистые деревенские домики. Соседи по автобусу улыбались, слушали музыку, которая прорывалась сквозь наушники, жевали яблоки и конфеты. Вдруг из сумочки, которая лежала на коленях одной дамы, сидевшей напротив Варвары, раздалось характерное жужжание и требовательный призыв детского голоса:

Возьми трубку! Возьми трубку! — звонко и весело кричал не то мальчик, не то девочка, причем сначала на финском, потом на русском языке, вынуждая хозяйку телефона немедленно ответить на вызов. Женщина с улыбкой выхватила из сумочки телефон и быстро заговорила по-фински. Все кругом тоже заулыбались и еще больше расслабились.

А у Варвары неожиданно промелькнула интересная идея. Говорящая записная книжка — ноу-хау. Каждая страничка будет говорить тем или иным детским голосом на разные темы. Кто что захочет, то и будет рассказывать. Один голос сообщит о себе то, что самому интересно. Другой детский голос поделится чем-то сокровенным или пожалуется на какую-нибудь несправедливость. Третий споет и т. д. и т. п. Почему бы не дать ребятишкам полную свободу на высказывания и собственные мысли? Варвара не успела додумать эту идею, потому что автобус остановился, приехав в Ханко. Город был маленький, уютный, весь в старинных домах и узких улочках.

Варвара долго гуляла по набережной, заглядываясь на каменные россыпи в морском пространстве, на саму изумрудную морскую воду, оказавшуюся очень холодной, несмотря на жаркий летний день. Купаться в такой воде, на что она так надеялась, было совершенно невозможно.

Наконец к причалу подкатил белоснежный катер, весь в солнечных соленых брызгах, из него выскочили в одинаковых тельняшках и бескозырках двое молодцов как двое близнецов, подхватили Варвару под руки и с веселым гиком запрыгнули обратно. Зафырчал мотор, катер развернулся, окатив брызгами зазевавшихся чаек, и стремглав умчался в открытое море.

Абсолютно в духе Варвары: неожиданные приключения так и липли к ней на протяжении всей жизни. Правда, в данном конкретном случае, финские моряки были одной из тем целой серии очерков для одного морского журнала, куда Варвара время от времени давала материалы.

Вернувшись из Ханко, Варвара начала собирать детские голоса и бережно вносила их по буквам в свою записную книжку. На букву «М» был Максим. Постепенно заполнились странички на буквы «Т», «К», «Н» и так далее в том же роде.

Педагогическая деятельность была в Варваре неистребима, а доверительные разговоры, которые вели между собой Варвара и ее маленькие ученики медленно, но неуклонно перерастали во взаимную потребность и настоящую дружбу…

Глава вторая.
Тимо — виртуоз

Русский дневник (для мамы!)

Я худенький и маленький, мне еще восемь лет, да и то недавно только исполнилось. Сам-то я, конечно, не считаю себя ни маленьким, ни тем более слабым. «Качаюсь» каждое утро, делаю всякие силовые упражнения, которым научил меня мой папа. Так что руки у меня сильные, даже есть небольшие бицепсы! А ноги тренирую в футбольной секции, куда тоже попадаю каждую неделю.

Родители считают, что я неутомимый, могу пробегать на футбольном поле весь вечер, а потом еще с друзьями во дворе носиться до самого сна. На самом деле времени на друзей у меня как раз и не хватает. Все дни заполнены школой и различными кружками.

Такая уж жизнь у всех детей здесь, в Финляндии. Тысячи различных кружков. Вот считайте: в понедельник утром я в школе, после обеда у меня кружок рисования, вечером бассейн. Вторник — после школы секция по дзю-до, вечером — игра на фортепиано. В среду днем — футбол, вечером — фигурное катание на стадионе. В четверг — снова музыка, уже теория, и потом театральный кружок. В пятницу наконец — художественный кружок, но уже не рисование, а лепка, и занятия на тренажерах в спортивном зале. Уф! Но расслабляться еще рано. В субботу или по субботам у меня экстернат в русской посольской школе. Родители говорят, что я не должен забывать свой родной (по маме) русский язык, поэтому я одновременно прохожу две программы: в финской школе — финскую, в русской — русскую учебную программу. О каком детстве может идти речь!..

А угадайте сколько у меня сестер? Думаете я один такой! Старшей моей сестре скоро исполнится тринадцать. Она любит командовать, старается во всем подражать маме, и иногда даже кричит на меня. Мы с ней частенько цапаемся, и хотя она, конечно, сильнее меня, я очень юркий и ловкий, всегда могу вывернуться и убежать. Дзю-до мне пока мало помогает в этих домашних баталиях.

Справедливости ради скажу, что Кристина (так зовут мою старшую сестру) тоже посещает тысячу кружков, а потом еще смотрит за нами, младшими, когда мама уходит в магазин или занимается самой младшей «лялей».

Совсем недавно у нас родилась крохотная девочка Элина, маленькая-маленькая, славненькая-славненькая. Крохотный носик, крохотный ротик, а глазки веселые, кругленькие. Она все время требует к себе внимания, и если ей что-то нужно, она начинает плакать. А уж мама бежит к ней со всех ног!

Вообще с тех пор, как родилась Лина, мы с моей младшей сестренкой Танюшкой стали никому не нужны, ну разве совсем немножко. Танюшка мне ближе всех и по возрасту, и по характеру. У нас даже один месяц рождения — февраль, только годы разные. Я старше ее на два года. На последний ее день рождения я подарил своей сестре рисунок, который сам рисовал на своем художественном кружке. За праздничным столом сидят шесть человек: папа, мама, Кристина, Элина, я и Танюшка. На столе большой красивый торт и в нем шесть свечек, а по бокам стола — две вазы и в каждой из них по три розочки.

Думаю, вы уже догадались, что моей сестренке исполнилось шесть лет. Она необычная девочка, во всяком случае мало похожа на других девчонок. То играет-играет вместе со всеми, и в это время нет ее веселей и подвижней, а то вдруг все бросит и уйдет в какой-нибудь дальний угол, загрустит. Сядет там и наблюдает за всеми, и молчит, слова тогда из нее не вытянешь. Как так можно мгновенно измениться, словно человека подменили! Даже я, ее единственный и любимый брат, не могу ни развеселить ее, ни оторвать от этих ее тягостных раздумий.

Потом неожиданно настроение у Тани меняется в очередной раз, она заводится как волчок, и тогда уже ничто не остановит мою сестру. Бегает как угорелая, задирается и может играть со мной без устали во все мальчишеские игры, которых у меня вагон и маленькая тележка. У нас с Танюшкой отдельная комната, где находятся все наши с ней игры: настольные, компьютерные и всякие другие. Еще в ней стоит двухэтажная кровать: нижняя Танюшкина, верхняя — моя. Так и живем!

Глава третья.
Варвара о себе

(Из ее неизменной записной книжки)

С недавних пор я стала тетей. Не в том смысле, что у меня вдруг появилась куча всяких племянников или других маленьких родственников. А совсем в другом. У меня действительно появились, но не родственники, а маленькие друзья.

Трудно в двух словах объяснить, почему жизнь складывается таким, а не иным образом. Да и не всегда надо объяснять. Но вот, волею судеб, сейчас я здесь в Финляндии, и мне уже почти сорок лет. Ни детей, ни семьи у меня нет. Бог не дал, да и сама не очень-то старалась.

Я бы об этом и не упоминала, если бы не прослеживала взаимосвязь со своим нынешним состоянием и своими новыми увлечениями. Не помню, были ли когда-нибудь раньше мне так близки и интересны дети? Без устали наблюдаю за ними, как они общаются между собой, слушаю их щебет, вижу проявление совершенно разных характеров и получаю, конечно, гораздо больше впечатлений, чем вмещается в ту или иную научную статью…

Публикации приходится готовить и о финских детских садах, и начальных школах. А еще я пишу о детях, которые приходят со своими родителями в Русскую Православную Церковь, которую я регулярно посещаю. Там мои главные и любимые друзья — пяти-шестилетние Маши, Тани, Кости, Тимки и Сережи. Вот для них я и стала тетей Варей. Мне легко с детьми. С ними всегда можно оставаться самой собой, не притворяясь и ничего не выдумывая, кроме всяких игр, конечно. Они чувствуют, что мне с ними интересно и что я их люблю, и платят мне взаимностью.

Однажды после утренней службы в храме мы решили прогуляться по лесной тропинке, а потом может быть выйти на берег моря, покормить чаек хлебушком, который захватили с собой после совместного приходского чаепития.

Мы — это я (тетя Варя), восьмилетний Тимка со своей шестилетней сестрой Танюшкой и их двое таких же маленьких друзей: ровесник и одноклассник Тимки очень рассудительный мальчик Николай и его трехлетний братик большеглазый Костик.

Светило солнце. Было самое начало лета, и все дышало такой

свежестью, что хотелось понюхать каждый цветок, потрогать молодые листики и нежную травку, поймать солнечного зайчика и кого-нибудь подразнить. Этим уже некоторое время и занимался Николка, ловя солнечные лучи на свое маленькое зеркальце и пуская зайчики в глаза Танюшке. Танюшка еще не понимала в чем дело, но все время потирала глаза, будто в них попал песок. А Николка тихо посмеивался и продолжал экспериментировать с зеркальцем.

Только одна я знала его сердечную тайну. Дело в том, что Танюшка ему очень нравилась, и он хотел с ней дружить. Но она сама выбирала себе друзей, потому что была очень самостоятельной и никого не хотела слушать в сердечных вопросах. Правда, каждый день у нее появлялись новые друзья, и ни с кем подолгу она дружить не могла.

Коля же хотел быть ее лучшим и единственным другом, а не так, чтобы поиграла и забыла. Но он совсем не знал, что для этого нужно делать, поэтому и поделился со мной своей грустью-печалью…

Неожиданно мы наткнулись на большую и удобную лавку, построенную очевидно специально для таких путников как мы. Во всяком случае мы с удовольствием расселись на ней и стали щелкать орешки, припасенные нами как раз для такого привала в лесу.

Мы щелкали орешки, весело болтали и даже не заметили, как количество народа у нас уменьшилось на одного человека. Первый хватился Коля: «А где же мой брат, Котя?» — начал он озираться по сторонам. Все тоже стали оглядываться, ведь Костя все время был рядом. Тимо закричал на весь лес громко и звонко: «Кос-тя, Кос-тя!»

Мы заволновались, стали искать везде маленького Костика, хором звать его. Но все было безрезультатно. Малыш словно сквозь землю провалился.

Идите сюда, — вдруг позвал всех Николай, — здесь какая-то тропинка.

Действительно, незамеченная никем, за густым кустарником начиналась узкая тропинка и уходила в глубину леса. Мы пошли по ней и не прошли, наверное, и ста шагов, как услышали тихий разговор. Один голосок мы узнали сразу и обрадовались — это был наш Котя, а второй, тоже детский, но пониже и погрубей, мы как ни силились, узнать не могли. Мы хотели уже выбежать на поляну, откуда слышался разговор, как Николай, который шел первым, вдруг сделал нам знак, приложив палец к губам, чтобы мы молчали и тихо подошли к нему. На его лице застыло изумление.

Когда мы подкрались к небольшим зарослям, через которые просматривалась зеленая лужайка, то увидели такое, что не укладывалось ни в какие рамки и не поддавалось никакому объяснению. Костик сидел на какой-то коряге, а напротив него в траве сидел пушистый большеголовый Медвежонок с рыжим ухом, и они весело болтали.

Мы невольно стали прислушиваться.

— Мед без хлеба очень сладкий, — произнес Костик, отвечая на какой-то вопрос Медвежонка, который мы не расслышали, — и липкий, все клеится…

— Ты что! — вдруг воскликнул лохматый собеседник немножко странным, но вполне вразумительным голосом. — Ты ничего не понимаешь в меде. Он такой вкусный и ароматный, что мне никакого хлеба не надо. Дай только полакомиться! — И он облизнулся. — Смешной ты!

— Сам смешной, — топнул Костик ножкой и вдруг схватил Медвежонка за ухо. — Рыжее Ухо, Рыжее Ухо! — засмеялся он. Медвежонок тут же включился в игру, и ему захотелось подвигаться, поиграть, ведь просидели они, обсуждая различные лакомства, немало времени. Ручки и ножки, и все четыре лапки затекли у обоих малышей, и они стали кататься по траве, оказываясь по очереди верхом друг на друге.

— Я сильней, — кричал Костик, оказываясь сверху.

— Нет, я сильней, — раздавался басок Медвежонка, выныривающего из-под Костика, и уже клубок тел был не различим, а только слышались пыхтящие голоса и сопение, — я сильней; нет я; а вот и неправда!..

Похоже было, что Костя совсем потерял счет времени и даже не помнит, когда и с кем пришел в лес, на эту удивительную прогулку. А уж как он оказался в компании этого необыкновенного и забавного Медвежонка — этого наверно не только он сам, но и вся наша дружная команда объяснить не смогла бы, как ни стараться. Поэтому мы решили наконец прорвать молчание и, не покидая своего места, из-за кустов хором стали звать:

— Кос-тя! Кос-тя! Ау!

Через минуту наш малыш прибежал к нам. Его глазенки, круглые и большие, сияли восторгом.

— Он такой мягкий! — мечтательно произнес он без всякой связи.

— Кто мягкий, Котя? — спросил его брат, хотя догадывался, о ком речь.

— Там, там, — забеспокоился вдруг Костик, — там мой друг! Пойдем! — он схватил меня за руку и потащил на поляну, за нами двинулись все остальные. Когда мы вышли на поляну, на ней уже никого не было.

Костя огорченно захлопал глазами, обежал всю поляну, заглядывая под каждый кустик, и снова посмотрел на нас, чуть не плача.

— Где? — только выдохнул он и повторил трагическим шепотом, — где?..

— Да, ты не расстраивайся, Котя, — снова первым включился старший брат Николай, и все подхватили, — ему тоже наверное пора было идти домой, вот он и убежал. Еще вернется! — Но для мальчика все это звучало не то что бы не убедительно, а скорей не утешительно. И тогда я повторила более уверенно:

— Он вернется! Он обязательно вернется, — и в моем голосе действительно появилась такая уверенность и убежденность, что я даже сама удивилась, откуда они взялись.

— Когда? Когда он вернется? — чуть успокоившись, спросил с надеждой Костик.

— Скоро! Мы просто должны еще раз придти на это место, — отвечала я. — Пойдем опять гулять в следующее воскресение, после службы, и постараемся встретить твоего друга. Придумай, чем ты сможешь его тогда угостить?

Костик переключился и задумался над новым вопросом, а все наперебой стали помогать ему и называть различные лакомства:

— Орешки! — крикнула Танюшка.

— Варенье, малиновое! — заверещал юркий Тимка, пританцовывая от нетерпения, — у нас мама столько банок закрутила — и не пересчитать сколько!

— А мы с тобой меда возьмем из дома — да, Котя? — Николай положил руку на плечо брата.

— Да-да! — радостно отозвался тот, приободренный таким дружным хором ребячьих советов. — И еще зюм! — Костик все время забывал, как правильно называется это слово, точнее эта вкуснота под названием и-з-ю-м, который он сам очень любил.

Изюм со всякими орешками и другими сладостями жил в маленькой жестяной коробочке с синей крышечкой у тети Вари в сумке. Об этом хорошо знали ее маленькие друзья.

Наконец, успокоив Костика, все засобирались домой, так как времени прошло гораздо больше, чем думали потратить на прогулку. Вся наша дружная компания дала друг другу слово, что об увиденном никто никому рассказывать не будет. Решили, что надо вновь встретить этого удивительного Мишку и самим поговорить с ним, а там уж видно будет! А то еще поднимут всех нас на смех, начнут крутить пальцами у лба, намекая, что у нас «не все дома».

Твердо решив повторить путешествие через неделю, мы стали возвращаться по домам.

Глава четвертая.
«Живой уголок» глазами Макса

(Вместо сочинения на свободную тему
в 5-м классе)

Никогда не думал, что мое имя Максим такое богатое на производные имена. Или у людей такая неуемная фантазия? Как только меня не называют! Ну, ладно Макс, Макса — уже привычные, на слуху, обращения. Финны иногда переделывают в Матти, хотя к нему ближе имя Матвей. Максимкой я прохожу у людей, гораздо старше меня по возрасту.

Ну, вот Макеус меня еще никто не называл. Только в этой странной больнице, где пациенты не вполне нормальные люди! Наркоманы, короче.

Там работает или просто приходит помогать (я не очень-то разобрался в этом вопросе) наша с маман общая (!) подруга тетя Варя. Про нее, конечно, можно отдельный рассказ писать, такая занятная тетя. Она мой главный и лучший партнер по шахматам, настольному теннису и футболу. Должен признаться, что в первые две игры я продуваю ей по-черному, как говорится «всухую», как ни тренируюсь! В футбол иногда удается забить два-три мяча, но и здесь на выигрыш шансов у меня маловато, разве что, нарушая правила, гонять по полю как угорелый, пока тетя Варя не выдохнется.

Но такая победа меня почему-то не радует.

Я отвлекся. В эту клинику, к тете Варе, я уже давно хожу, не первый год. Мне нравится проводить время в Живом Уголке. Представляете, что за название! Если есть Живой, значит должен быть и Неживой или Мертвый Уголок? Прикольно.

Тетя Варя не любит мои рассуждения в таком духе, говорит, что я всегда и все выворачиваю наизнанку. А если мне интересно посмотреть, что там на этой изнанке существует? Иногда я сам удивляюсь, что к странному и вывернутому меня тянет больше, чем к обычной, и на мой взгляд, скучной обыденности. Наверное поэтому я и прихожу сюда, к пациентам тети Вари, и вместе с ними провожу час-другой в Живом Уголке. Понаучному и в медицине — это называется «ре-лак-са-ция», хотя в самом этом слове никакого успокоения я не вижу, оно слишком звонкое и сыпучее, как слово «таблетка». Но это меня опять «заносит», как сказала бы тетя Варя.

Живой Уголок когда-то я сам помогал создавать. Мы обошли с теть-Варей все-все зоомагазины Хельсинки и в каждом из них проживали чуть ли не целый день.

Начали с рыбок. В магазине, недалеко от конечной станции метро Руохолахти, этим самым рыбкам выделен не какой-нибудь один отдел, а весь полностью магазин. Аквариумы стояли по всему периметру и сверкали словно экраны телевизоров: в голубой воде, среди зеленых водорослей и всяких подводных растений, плавали рыбки различной величины — от едва заметных моллюсков, головастиков и тритонов до весьма внушительных золотых, красных и пестрых рыбин (в названиях я не очень-то силен). Впрочем, цветовая палитра там необъятная, я бы запарился перечислять рыбешек всех цветов и размеров, включая совсем плоские как ладонь экземпляры. Где там только внутренности помещаются!

В общем, когда мы узнали, сколько всяких особенностей существует по содержанию в аквариуме этих мелких и не очень мелких существ, какие им требуются разнообразные корма, всякие там минералы и прочее, как надо выбирать определенное место для аквариума плюс сколько всяких причиндалов уметь приспособить внутри этого стеклянного жилища, — я ужаснулся! Голова моя пошла кругом, и я стал отговаривать т. Варю от покупки рыбок и всего этого необъятного хозяйства. Но не на ту напали!

Чтоб наша тетя Варя испугалась каких-то трудностей, и не мечтайте: чем трудней, тем лучше и желанней!

Так в будущем Живом Уголке стали один за другим появляться экспонаты или экземпляры этого больничного Чуда, как его (Уголок) иногда называли между собой не только пациенты больницы, но и медперсонал, то бишь врачи, медицинские братья и сестры.

Каждый из них считал просто своим святым долгом поухаживать за тем или иным животным. И все, конечно, оказались настоящими специалистами: кто по птицам, кто по черепахам и хомякам, кто по всяким змеям и насекомым. Вот их уже сколько у нас набралось!

Вообще под Живой Уголок был выделен совсем не уголок, как можно было бы подумать, а светлая, пусть и небольшая, комнатка на предпоследнем третьем этаже наркологической больницы. Сейчас я расскажу, как в этой комнате все устроено, чтобы сразу стало все понятно.

Разделите мысленно комнату на две половины. Одна из них напомнит вам цветущий сад и зоосад одновременно. Среди зеленых комнатных растений нашли свое место клетка с поющими канарейками и черепаший домик, маленький террариум для скользких и быстрых ужей и уютный особнячок с крохотными спортивными сооружениями для подвижных и любознательных хомячков. Чуть поодаль возвышался таинственный и мерцающий, как кусочек синего-синего моря, стеклянный аквариум с золотыми и красными рыбками, от которого глаз не оторвать! Предмет особой гордости и стараний тети Вари.

Другую половину комнаты заполняют учебно-лечебные пособия. Не удивляйтесь, здесь и лечатся, и учатся одновременно. Плоский телевизионный экран занимает внушительное место на передней стене, рядом располагается полочка с видео-аудиозаписями. В два ряда стоят около полутора десятков стульев. А в дальнем уголке примостился один диван для тех, кого совсем не держат ноги, или кто желает некоторого уединения, а не со всеми вместе на сидячих местах.

Видео и аудиопрограммы тоже имеют свою классификацию (ох уж эта тетя Варя!): они разные в зависимости от состава групп пациентов, которые делятся на начинающих и продвинутых. Сразу оговорюсь, что им всем (пациентам) нужна релаксация, то есть успокоение, которое никто лучше обитателей нашего Живого Уголка дать им не может.

Итак, для начинающих в обязательном порядке ставятся фильмы — так называемые руководства или самоучители по уходу все за теми же рыбками, птичками, черепашками, ужами и хомячками. Фильмы отличные, красочные, с хорошей музыкой, они сами по себе уже настраивают всех на миролюбивый лад. Кроме того, без начальных навыков и невозможно активно участвовать в жизни Зооуголка, потому что общаться, кормить, даже разговаривать с его обитателями необходимо строго по правилам. А как же! Иначе можно напугать или оттолкнуть от себя этих симпатичных живых тварей, которых нельзя не полюбить!

«Продвинутые» группы уже имеют навык общения с нашими животными, поэтому они сначала ухаживают за своими любимыми питомцами (у каждого свой любимец), а потом так же садятся к экрану телевизора. Эти пациенты в большей степени, чем другие (которые еще не пришли в Живой Уголок), начинают осознавать, что в их жизни происходит что-то не так, нужен другой путь. Для них подобраны фильмы с жизненными историями о победах людей над своими различными недугами и зависимостями. А иногда это просто хорошее и веселое кино для поднятия настроения.

Конечно, все с удовольствием слушают аудиозаписи со звуками природы, щебетом птиц, шумом морского прибоя… Хотя наши живые канарейки поют не хуже записанных, правда, иногда они молчат, и петь их тогда никто не заставит.

Всем в Живом Уголке, как вы понимаете, управляет неизменная и незаменимая тетя Варя, а я уже постольку-поскольку в качестве ее ближайшего помощника и единомышленника. У меня здесь тоже есть свои любимцы, как среди живности неразумной, так и среди разумных существ. Опять не очень корректно выразился. Короче, среди пациентов у меня со временем, конечно же, появились свои друзья.

Вообще-то я сладкоежка, у меня по карманам почти всегда рассованы конфеты, которые я обожаю, особенно финские с их неповторимым сладко-соленым вкусом и лакрицей. Всем моим друзьям в больнице перепадает от меня, разве я могу обделить их таким лакомствам!

Наверное поэтому многие пациенты наркологической клиники, которые посещают наш с тетей Варей Живой Уголок, и прозвали меня Макеус, что по-фински означает Сладкий, хотя некоторые не без доли ехидства обзывают конфетоманом. Хо-хо! А что, я люблю этих странных типов и совсем на них не обижаюсь.

А вот тетя Варя меня последнее время удивляет. Наша ребятня в церковном приходе никак не может ее поделить, все требуют ее внимания, и все хотя бы раз хотят побывать в Живом Уголке. Ну, это ладно. Тетя Варя вообще безотказная, всех водит к себе, со всеми играет, кто во что любит. Но все-таки предпочтение отдает мелким, то есть малолеткам от шести до восьми лет. Вот и стал я замечать последнее время, что они все о чем-то шушукаются между собой. Какая-то тайна что ли у них появилась? Они — это Тимка с Танькой, сестра и брат, и Николка с Костиком — два брата, ну и тетя Варя между ними.

Меня они в свою компанию не принимают, после восьми лет к ним вход воспрещен. Юмористы! Слишком я для них старый, получается…

Ну, ничего. Как бы не так! Эти мелкие у меня еще попрыгают! Не на того напали. Раскрою все их секреты и тайны вместе взятые, выведу всех на чистую воду. Во, как разошелся!

Я умею проводить собственные расследования и докапываться до истины. Тогда может быть и тетя Варя не захочет и не станет от меня ничего скрывать…

Глава пятая.
Тимо вдруг понимает, что дневник стал его другом!

(Из последних записей, не для мамы)

Если бы я был художником, обязательно бы нарисовал веселого пушистого медвежонка шоколадного цвета с рыжим загривком. Никак не могу его забыть, наоборот часто вспоминаю, как он разговаривал, играл и боролся с маленьким Костиком. Как бы и я хотел с ним подружиться и поразговаривать, а может и поиграть в какие-нибудь особые медвежьи игры!

Вот и Танюшка ко мне все пристает: «Тим, а Тим, это было на самом деле или нам приснилось?». И ходит грустная весь день.

А что я ей скажу? Я и сам не все понял и не во всем разобрался, что это было. Сон или не сон. А спрашивать нельзя и рассказывать никому тоже нельзя. Так мы договорились с т. Варей. Надо сначала самим все проверить. Ждать осталось не так уж долго. Как говорит моя сестренка, «вот поспим три или четыре раза и снова пойдем в храм, а после службы — в тот самый лес, где были в прошлый раз с тетей Варей. Может Рыжик вновь прибежит к нам, и тогда мы все поиграем и поговорим с ним!»

Смешная она! У нее «поспим» означает пройдет день, сколько раз «поспим» — столько дней должно пройти до того события, которое она так ждет. У нее еще нет понедельников и вторников, сентябрей и октябрей, у нее один детский сад, не то что у меня, бедного: и школа, и кружки, и секции, только успевай!

С папой надо по-фински говорить, с мамой — по-русски. Оба строгие, особенно мама, и каждый не доволен, когда я ошибаюсь. Нет, я, конечно, стараюсь, да и мне самому нравится говорить по-фински. У меня и школа основная тоже финская. Почти все мои одноклассники только по-фински и говорят, как и учителя, потому что они все финны!

Но зачем мне русский, я не совсем понимаю, здесь же Финляндия, а не Россия. И сдавать этот экстернат в посольской школе мне, честно говоря, не очень-то хочется, только время на это тратить! Но с мамой шутки плохи, да и огорчать ее я не привык. Она же русская и любит свой язык, как папа свой. Вот у них по одной национальности, а я со своими тремя сестрами — смесь, ни то, ни се: руссофин или финнорус — ни понять — ни разобрать, одним словом. Но мама всегда говорит, что я ничего не понимаю в этом вопросе, и что наоборот — я вдвое богаче, раз у меня сразу два языка есть…

Тут я обычно смеюсь и показываю ей свой один-единственный язык, хотя прекрасно понимаю, что имеет в виду моя мама. Вот и тетя Варя теми же словами, что и мама, повторяет, что у меня в кармане лежит по крайней мере уже одна серьезная профессия — переводчика!

А это совсем не просто выучиться на него. Особенно тем, у кого в семье говорят лишь на одном языке, а не так как у нас — на двух!

Вот и получается, что я на самом деле умный и богатый с этими двумя языками. Хотя теперь, после встречи с Рыжиком, мне иногда кажется, что это совсем не трудно — выучить другой язык, совсем чужой, незнакомый, тем более для Медвежонка…

Неужели мы правда встретили говорящего Медведя? А я думал, что чудес не бывает, только в сказках. Приплывет какая-нибудь золотая рыбка и выполнит любое твое желание. Это здорово! Я бы пожелал быть самым сильным в классе и говорить одинаково хорошо на русском и финском, чтобы никому из родителей не было обидно.

Может и наш Рыжик умеет что-нибудь необыкновенное, ведь он и сам необыкновенный Медведь! Побыстрей бы увидеть его снова!

Скоро папа повезет меня на машине в музыкальную школу, а сам потом поедет на свою работу. У него физическая работа и он очень устает. Но никогда не забудет про Танькин садик и про все мои кружки и секции: обязательно всех нас развезет по местам.

Вот и сегодня вечером у меня еще футбол, и уроки надо успеть сделать. Один урок я сумею выполнить прямо в машине по дороге в музыкальную школу. Мы будем разговаривать с папой по-фински, и я расскажу ему о древних народах, заселявших территорию Финляндии, — из учебника по финской истории и из того, что запомнил с прошлого урока.

Вот и убью одним выстрелом двух зайцев: и по-фински поговорю, и историю выучу!

Надеюсь расслабиться сегодня только на футболе. «Тотта кай!» — как говорят финны. «Еще бы!»

Глава шестая.
Костик и воздушный шарик

Маленький Костик не слишком-то удивился тому явно неординарному событию, которое произошло в прошлое воскресение.

Прежде всего, конечно, в силу своего совсем еще юного возраста. Он едва научился показывать три пальчика, когда всякие дяди и тети спрашивали его, «а сколько тебе лет, мальчик?»

Кроме того, были дни, когда он совсем ничему не удивлялся, а потом наоборот, удивлялся всему подряд все дни напролет. Ну вот, например, мама подарила вчера воздушный шарик. Круглый такой, легкий, с ленточкой, которая болтается. Отпустил ленточку — шарик упирается в потолок и стоит неподвижно; потянул за ленточку, забравшись предварительно на спинку дивана, — шарик опять у тебя в руках. Забавно? Интересно? Да. Но не так уж удивительно для Костика.

А вот пошел он гулять во двор со своим братом Николаем (чтобы показать возраст брата, надо выставить вперед обе ладошки и загнуть на одной из них три пальчика. Все сразу поймут, что Нику семь лет, так что и говорить не обязательно) — так вот, Костик, Воздушный Шарик, ставший его неизменным спутником, и Ник вышли во двор погулять, и случилась с ними такая история.

Как увидел старший брат свою любимую катальную горку, так и устремился к ней на всех парах, чтобы прокатиться побыстрей. Костя, не задумываясь, рванул за братом и не заметил сам, как разжал кулачок, в котором крепко сжимал ленточку от любимого шарика. Тот тут же взмыл в голубое небо и повис ярким пятнышком. Вот уж когда Костик не просто удивился, долго и заворожено провожая шарик глазами, но и огорчился, конечно, даже плакать захотелось.

— Что случилось? — спросил Ник, съехав с горки.

— Он… улетел… — слабо, почти шепотом, выдохнул Костик и быстро-быстро заморгал, готовый разреветься.

— Ты что, Котя, успокойся, посмотри, как он красиво летит, — показал рукой брат на оранжевую едва различимую точку в синем небе и добавил, — ему т а м хорошо.

— А мне здесь плохо, — тихо и грустно возразил Костик.

— Представь-ка себе, что тебя кто-нибудь держал бы за ленточку или за веревочку, как ты — шарик? А? Представил? — Ник быстро снял ремешок со своих брюк и обвязал им маленькую ручку братика, округлившего глазенки. — Потянул туда — ты за ним, потянул в другую сторону, тебе опять надо двигаться туда, куда тебе укажут. — Николка двигал своим ремнем в разные стороны, и Костику приходилось подчиняться его движениям. — Ну, что нравится тебе быть таким зависимым?

Костик отрицательно помотал головой и добавил: «Не нравится!»

— Вот и Шарику не понравилось, и он захотел вырваться на свободу, чтобы его никто не тянул и не заставлял делать то, чего не хочется! Понял?

Костик кивнул и на этот раз удивился уже по-настоящему, во всю силу.

Брат сумел не просто убедить его, что все хорошо, но как-то по-новому дал взглянуть на… ну, вот, например, на все тот же воздушный шарик. Костик поудивлялся сначала, что шарику тоже хочется быть свободным, а не ходить на веревочке, как какой-нибудь собачонке; потом порадовался, что неожиданно для себя самого выпустил его свободно разгуливать по небу.

— Хочу поиграть со своим другом Медвежонком, — без какой-либо связи с предыдущим событием сказал Костик, хотя связь-то как раз была. Лишившись одного друга, сразу захотелось увидеть другого, более осязаемого и живого по сравнению с шариком. Тем не менее голос мальчика звучал уже гораздо веселее, хорошее настроение возвращалось к нему.

— С Медвежонком ты еще поиграешь, — пообещал брат, — а сейчас бежим — прокатимся! — и они помчались к деревянной, с резными бортиками, высокой горке.

НИК ИДЕТ НА СОРЕВНОВАНИЯ

ПО ТЕННИСУ…

Нику предстояла серьезная игра в большой теннис, который он очень любил. В большом спортивном клубе в районе Итакескус соберутся мальчики его возраста, в основном финские школьники, и будут играть столько игр, сколько понадобится, чтобы определить победителя. Ник, конечно, волновался, но знал, что играет хорошо и вполне возможно, победа достанется ему.

До клуба вели две дороги: одна подлиннее, другая покороче. Ник незаметно для себя, выбрал ту, что подлиннее.

Вообще он был мечтателем и мечтал о многих вещах. Например, ему очень хотелось научиться кататься на водных лыжах. Это было так красиво, так ярко, когда по морской глади проносится спортсмен в черном обтягивающем костюме, бесстрашный и ловкий, весь в соленых морских брызгах, перехватывая на лету канат то одной, то другой рукой.

Николка так и представил себе, что он мчится на лыжах по воде, а Танюшка смотрит ему вслед и вздыхает. А потом встречает на берегу и говорит, что хочет играть только с ним, и больше ни с кем.

Но иногда Николка желал больше всего на свете иметь собственную… бабушку. Чтоб подойти, забраться ей на колени, приласкаться, выпросить что-нибудь вкусненькое, поиграть с ней. Он видел, какие бывают бабушки у других детей, и немного, совсем чуть-чуть завидовал им. Конечно, бабушки тоже неодинаковые, но с внуками они всегда ласковые, заботливые, с разными подарками.. как добрые феи из сказки.

У них с Костиком, к сожалению, своей бабушки не было. Так уж получилось, что у мамы — ее мама и у папы — его мама — обе ушли в мир иной. Именно так и выражалась Николкина с Костиком мама — «ушли в мир иной», а Николай всегда пытался, но не мог себе представить, как же выглядит этот «мир иной». «Кстати, — подумал вдруг Ник, — маму зовут Варвара, так же, как нашу тетю Варю. А ведь у мамы — финские корни, как она сама говорит, а имя русское. Почему так?

Вот в нашем классе девочек зовут Пяйви, Кирсти, Туула, Мирья, и ничего похожего на Варвару нет. Значит у моей мамы корни финские, а имя русское. Вот такие пироги!

А это уже любимое папино выражение. У него тоже финские корни, но менее глубокие, чем у мамы, зато он быстрее, чем она, выучил финский язык и даже работает в финской фирме, где одни только финны».

Ник не случайно вспомнил тетю Варю. Во-первых, действительно у нее такое же имя, как у его мамы, как это раньше не приходило ему в голову. Во-вторых, тут Николка и сам себе-то не совсем признавался, — тетя Варя в какой-то мере заменяла ему отсутствующую бабушку: в игры разные играла, в свой Живой Уголок водила, конфетами и другими сладостями угощала и, конечно, немного заботилась, как настоящая бабушка. Только просила называть ее тетей, потому что, разумеется, выглядела моложе и бодрее любой бабушки.

Самое же главное, почему вспомнилась Николке тетя Варя, — это в связи с приближающимися выходными днями. Ведь в воскресенье они все вместе должны были вновь отправиться на прогулку в лес. Как мечтал Николка еще раз встретиться с говорящим Мишкой! «Наверное он знает что-то такое, чего никто не знает, вот мы его и порасправшиваем!»

«Интересно, сможет тетя Варя разыскать то место или нет. Ведь мы тогда шли просто так, не задумываясь и ничего не запоминая. Хотя тетя Варя твердо и уверенно сказала, что мы обязательно вернемся и разыщем его. Значит она лучше помнит. И вообще, если тетя Варя что-то говорит или обещает, она всегда отвечает за свои слова и выполняет все с точностью. Не то что некоторые!» Здесь в мыслях Николки опять промелькнула Танюшка, которая обещает, но дружит с ним очень мало; мысль эта задержалась ненадолго, а вернулась прежняя, о Медведе.

«Даже если тетя Варя найдет то место, где мы были, это еще не значит, что Медведи опять придут. — Иногда недоверие и сомнения просыпались в душе Николки с какой-то особой силой. — А если и придут, то вдруг среди них не окажется того самого, смешного и говорящего, кого его брат Костик называет теперь своим лучшим другом.» — Нику почему-то стало казаться, что на поляну приходил не один Мишка, с рыжим ухом, веселый и забавный, а по крайней мере сразу несколько Медведей… Или так нарисовало его довольно живое воображение?..

«Эх, увижу я Рыжика или не увижу?» — снова с грустью подумал Ник и даже сразу не услышал голос мамы. Она стояла на ступеньках спортивного клуба, звала его и махала ему рукой. Она тоже пришла на соревнования, чтобы посидеть в зале, посмотреть, как он играет и, конечно, «поболеть» за него.

Николка встрепенулся, подбросил вверх сумку с ракеткой и быстро побежал в спортивный клуб.

Глава седьмая.
Детки, белочки и… синяя коробочка

Варвара всегда приветлива, улыбчива. Ей хочется каждого назвать ласкательным именем: Машенька, Сашенька, Ванечка, Танечка… И не только детей, но и взрослых. А чем уж они особенно отличаются от детей? Вчерашние дети, только выросшие и научившиеся терпеть. Но им так же, как и детям, а иногда еще больше, требуется и внимание, и забота, и ласка. А разговоришься с ними по-настоящему, тут и вовсе все детское начинает проступать с неожиданной силой: и поябедничать немножко могут, и расхохотаться с детской непосредственностью, и разоткровенничаться, да так, что все о себе выложат, ничего не скроют, никакие подробности не упустят, опять же как малые дети.

А здесь на новой Родине все чувства немного обостреннее, резче проступают, и какой бы ты ни был взрослый и как бы не умел терпеть и скрывать, не всегда эти чувства удается запрятать глубоко-глубоко, чтоб не вырывались наружу.

Вот и самой Варваре тоже приходится иногда скрывать приступы грусти, которые не спрашивая подступают аж к самому горлу, так что даже глотать больно.

Казалось бы, что ей, Варваре, особенно нужно от этой жизни, когда половина ее уже растворилась в вечности, а вторая нынешняя половина приобрела совершенно иные очертания и иную окраску? Замереть бы и тихо наблюдать за этим новым явлением под названием «чужеземная жизнь», чем не серьезная исследовательская задача, требующая и ума, и терпения, и наблюдательности?

Но пассивное, недеятельное состояние — это не в характере Варвары. Замирать она не любила, а когда уж приходилось преодолевать грусть, то начинала вспоминать, что существуют же на свете профессии путешественников, страноведов и краеведов всяких. Не теряются же такие люди вдали от Родины, а наоборот начинают пользу приносить своим проникновением в другую жизнь!

Примерно такое направление мыслей могло повлиять на улучшение Варвариного настроения, но мысли — это еще не деятельность. Правильно когда-то определил Максим: тетя Варя любила трудности и шла всегда им навстречу, естественно, чтобы преодолеть их. Так она оказалась в Наркологическом центре и придумала там Живой уголок.

Однажды просто узнала или услышала от каких-то знакомых, что к наркоманам никто не идет, но этому центру очень нужны волонтеры просто для общения с его пациентами. И она пришла и принесла черепаху. С этого все и началось.

Но Максу не случайно было непонятно, работает там тетя Варя или просто приходит помогать. Она бывала в центре так часто, что можно было подумать — она там работает. Но на самом деле финансовую поддержку в виде гонораров оказывала Варваре редакция одного небольшого журнала, для которого она писала различные статьи, в том числе о детях, животных и… наркоманах, то есть о их непростых судьбах. В центре же ей ничего не платили, но иногда кормили вкусными обедами.

Варвара могла грустить сама, но совершенно не переносила этого состояния в других. Спешила на выручку, потому что это тоже, скорей всего, было трудно. Как человека развеселить, как отвлечь от грустных мыслей? Далеко не каждый захочет, чтобы ему помогали или его веселили. Особенно взрослые, которые умеют терпеть и скрывать…

Варваре неожиданно вспомнилась Танюшка и то, как года два тому назад зародилась их дружба.

Девочка и раньше попадалась Варваре на глаза и удивляла своей недетской самостоятельностью. Родители девочки пели в церковном хоре, а она без них скучала, но вида не подавала. Она сколько могла стояла на церковной службе. Потом подходила к столику для записок, брала лист бумаги, ручку или карандаш и начинала рисовать. Делала она это самозабвенно, настолько погружаясь в свое занятие, что уже ничего более не замечала вокруг себя. В то время Танюшке было четыре года, и она совсем ни с кем не общалась, хотя в храм приходило всегда немало детей и даже много ее ровесников.

Однажды Танюшка сидела на деревянных ступеньках узкой крутой лестницы, которая вела на балкон. Там репетировал перед началом богослужения церковный хор, и туда ушли мама и папа девочки. А она, худенькая и нарядная, с копной русых волос, пристроилась на этих ступеньках и взгляд ее был устремлен в одну точку. Совсем маленький человек, а уже такой грустный и одинокий. Варвара подошла и что-то зашептала ей на ушко. Кажется, она уговаривала девочку пойти и нарисовать ей, тете Варе, какую-нибудь картинку. Таня не реагировала.

«Ты же так хорошо рисуешь, мне так нравятся твои рисунки», — говорила ей Варвара, почти сама веря своим словам. Она пока не видела ни одного. «Ну что ж ты сидишь, иди к столику, нарисуй мне, пожалуйста, что-нибудь».

Танюшка продолжала молча сидеть, и Варвара вдруг подумала, что девочке не хочется отвечать, слушать какую-то незнакомую тетю, а может быть она и не понимает, что это от нее хотят. Варвара отошла и уже стала забывать о своей неудавшейся миссии, как боковым зрением увидела, что Танюшка встала с лестницы и отправилась к своему столику. Возможно, девочка и сама уже созрела для этого желания — порисовать.

Как всегда процесс был долгим и кропотливым. Танюшка без конца бегала за дверь, где стояло мусорное ведро, и выкидывала туда исчирканные листы бумаги, чем-то видно не удовлетворившие ее. Прошло еще время. Вдруг она решительно и целенаправленно подошла к Варваре и протянула той сложенный вчетверо листок.

Варвара присела на корточки, развернула бумажку и ахнула. Для четырех лет это было очень даже неплохо. Маленькая принцесса с короной, с букетиком цветов в руках и тщательно нарисованными украшениями на длинной шее и на длинном платье.

«Какая же ты молодец!» — искренне похвалила девочку Варвара и от полноты чувств вытащила из кармана жестяную коробочку с синей крышкой, где всегда носила орешки и другие угощения для лесных белочек и некоторых обитателей Живого Уголка. Танюшка радостно вспыхнула, схватила орешек и вновь ушла к своему столику, так и не сказав ни одного слова.

Каждую неделю повторялось то же самое. Танюшка рисовала, приносила свой рисунок тете Варе, ждала появление синей коробочки и радостно убегала. Однажды ее подхватил на руки отец, который первый спустился с балкона после репетиции хора. Он заметил оживление девочки и что-то спросил ее. Танюшка посмотрела на него, напрягла лобик и защебетала в ответ. Варваре запомнилось почему-то изумленное выражение на лице Танюшкиного отца.

Потом, уже спустя немало времени, Варвара стала общаться с семьей девочки, познакомилась с ее братиком Тимо и старшей сестрой Кристиной. И папа девочки как-то поделился с Варварой, что у дочки одно ушко плохо слышит. Из-за этого она не может играть с другими детьми, и очень долго не начинала говорить. Впервые он услышал, что Танюшка заговорила как-то после репетиции хора, когда он подхватил ее на руки, очень радостную и оживленную. Варвара улыбнулась, но ни в чем не призналась.

А дружба с Танюшкой продолжалась, количество рисунков в письменном столе тети Вари все росло, синяя коробочка превращалась постепенно в действующее лицо почти всех встреч.

«Исё», — любила повторять Танюшка, принося свой очередной

художественный экспромт. И начинала рассказывать тете Варе быстро-быстро, что с ней случилось за день, где она была, что делала и какой у нее смелый брат. Скоро Тимка тоже стал подходить, и детская команда стала набирать все больше и больше участников…

От задумчивости Варвару отвлек собачий лай. Встретились видимо старые знакомые, а в этом парке, где Варвара регулярно кормила белок и уток, (да-да, в кронах густозеленых деревьев всегда жили белки, а в маленьком пруду — утки), часто встречались давние знакомые и друзья, а с ними их верные питомцы. А как еще этим питомцам, в данном случае — собакам, выражать радость встречи, как ни оглушительным лаем!

Собачий лай не только отвлек Варвару от ее воспоминаний, но и вовремя напомнил о ее обязанностях. Она заторопилась в ближайший зоомагазин, — закупить корма для рыбок, хомячков и канареек — а оттуда пора уже было мчаться в Наркоцентр. Почему-то никогда не получалось у Варвары идти, ехать или двигаться неспеша, а обязательно надо было лететь, мчаться или бежать, даже если она никуда не опаздывала. Такой уж у нее был стремительный характер.

В Живом уголке намечалась очередная встреча, и Варвара подумала: «Интересно, кто кого больше ждет? Зверушки — пациентов Центра или пациениы — зверушек?… При встрече они радуются одинаково бурно, и как результат — польза для обеих сторон!»

Варвара вспомнила и о своем неизменном и незаменимом ассистенте Максимке. «Наверное, он уже там, расставляет стулья и подбирает фильмы, — подумала Варвара. — Уроки у него закончились, а домашнюю работу он обычно выполняет по вечерам. Кстати, сегодня он опять собирался принести какие-то особо сложные задачки по математике, так что решать придется общими усилиями. А здесь, пожалуй, и есть школа взаимопомощи. Везде паренек старается успеть, нигде не отстать, ничего не пропустить! Друзей только у него маловато, особенно среди ровесников. Все ко взрослым тянется. Что за характер!»

Глава восьмая.
Макс и Кристина разрабатывают план

Не была бы Кристина настоящей девочкой, если бы не заинтересовалась предложением Макса, своего одноклассника, узнать страшную тайну, которую скрывает маленькая детская компания — в ней еще младшие Кристинины брат с сестрой — во главе с этой странной тетей Варей. Ни то что бы Кристине не нравилась сама тетя Варя, но ей казалось несерьезным, что та так возится с малышами. Будто у нее нет других дел поважнее!

Сама Кристина была девочкой очень серьезной, даже строгой. А как же иначе? Ей приходилось помогать маме и смотреть за младшими, так как в семье недавно появилась новая кроха по имени Элина, и вся мамина забота была направлена на нее.

Тимка же и Танюшка обожали шумные игры, и им совсем не хотелось подчиняться указаниям старшей сестры. Вот и приходилось бедной Кристине и голос повышать, и даже иногда ссориться особенно с неугомонным Тимкой.

Максим тоже очень часто казался Кристине довольно легкомысленным существом. Как он быстро меняет свои увлечения, кидается то к одному, то к другому! Сначала никто не мог его оторвать от компьютерных игр. Только заканчивались уроки, он летел в зал игровых автоматов неподалеку от их школы и часто звал Кристину с собой. Она разок сходила, посмотрела на бессмысленное мелькание фигурок и стрелялок на экране, фыркнула и больше не захотела. Потом Макс увлекся скейтбордом и катался на этой доске с утра до ночи. «А во сне ты продолжаешь съезжать на своем скейте со всяких тротуаров?» — смеялась над своим приятелем Кристина. Но это его увлечение ей больше нравилось.

Макс был очень ловким и симпатичным, и катание на скейте ему очень шло.

Кристина даже сама пару раз не отказала себе в удовольствии прокатиться на этой доске. Разумеется при поддержке Макса. В их с Максом пятом классе она была самой красивой девочкой и пользовалась у мальчишек неизменном успехом. Правда, все остальные мальчики были финнами и, хотя Кристина уже неплохо владела финским языком, все же общалась больше с Максом, чувствуя в нем родственную душу. Даже прощала ему его легкомысленность и непостоянство.

Теперь Макс по-настоящему заинтересовал ее своим необычным планом по поводу открытия страшной тайны, и Кристи даже согласилась пойти с ним на рыбалку (очередное увлечение Макса) и побыть немного его ассистенткой при разматывании спиннинга и удочки. Удочку Макс прихватил специально для своей подружки, чтоб ей не скучно было сидеть с ним на берегу и совместно обсуждать задуманное предприятие.

— Ты что-нибудь узнала от своих? — спросил Макс Кристину, когда они уселись поудобнее на высокий парапет, предварительно закинув лески далеко в воду.

— Посмотрел бы ты на них! — Кристина быстрым движением перехватила резиночкой черные блестящие волосы, чтобы не мешали, и откинула хвостик на спину. — Настоящие заговорщики, ни в чем не признаются! Знаю только, что завтра, в воскресение, собираются на какую-то прогулку в лес.

— Мы должны пойти за ними и все разузнать, — уточнил Макс.

— А ты у своей тети Вари не можешь спросить, какие-такие у них дела? — в свою очередь поинтересовалась девочка.

— Во-первых, она не моя, — отрубил Макс, — а во-вторых, я же говорил тебе, что в их команде никого нет старше восьми лет. И тетя Варя все равно ничего не скажет. Уговор у них такой, понимаешь?

— Понимаю-понимаю, — отозвалась Кристина, пристально вглядываясь в поплавок. — Ну, и что же ты тогда предлагаешь, Макс, не тяни, пожалуйста?

— Мы с тобой должны тоже организовать свою команду и вместе выйти «на дело» в тот же день, что и они. — Максим оживился, представив себе как все будет, и заговорил быстрее. — Что самое главное?

— Что? — переспросила Кристина, не понимая, куда он клонит.

— Самое главное — остататься незамеченными. Идти по следу, но прятаться за деревьями, и все делать бесшумно. Они остановились, и мы остановились…

— Зачем? — снова не выдержала Кристи.

— Чтоб не шуршать ногами, не понятно что ли! Нужно идти, когда они идут, и стоять тихо, когда у них привал или пауза какая-нибудь. А то вообще ничего не узнаем, и сами влипним, если себя обнаружим.

— А вдруг мы заблудимся? Все-таки там лес, а не какая-то открытая дорога, — Кристина всегда была очень осторожной и предусмотрительной девочкой.

— А у тебя ножик есть? — вопросом на вопрос ответил Макс и без паузы продолжил, — вот и будем зарубки на деревьях делать, чтобы по ним потом выйти и не заблудиться. Понятно? —

Ему очень захотелось дернуть Кристи за хвостик, но он сдержался.

— Как же ты любишь чужие тайны, Макс, — Кристина внимательно посмотрела на своего друга, — что, интересно, ты собрался узнать и выведать?

Макс нахмурился, помолчал немного и вдруг разразился тирадой:

Подумаешь, группа подпольщиков, тайное сообщество! Смеются, шепчутся, будто одни на свете… А ты разве ничего не хочешь узнать? Ведь твоя малышня так ничего тебе и не сказала! И весь твой авторитет — пшых!

В этот момент дернулся поплавок на Кристининой удочке, и Макс быстро ухватил ее обеими руками и вытянул рыбку.

— Эх ты, соня, — дружелюбно выговорил он зазевавшейся девочке и показал на рыбку, — ну, чья добыча?

— Моя, — вырвалось у Кристины, — нет, твоя, — тут же поправилась она. — Ладно, убедил. Когда завтра встречаемся?

Глава девятая.
В ожидании встречи и… куда провалился Макс

И настал долгожданный день. Он был теплый, хотя и не такой солнечный, как в прошлый раз. Над головой синело небо, за спиной, правда, уже вдалеке, едва различимо синело море и поблескивали луковки — купола православного храма.

Группа из четверых детей и одного взрослого приближалась к опушке леса. Всех манила густая зелень и призывная узкая тропинка, начинавшаяся почти сразу, как только ступишь под раскидистые дубовые кроны.

Тимо на ходу сочинял песенку о Мишке и распевал ее на мотив недавно выученной им в музыкальной школе пьеске о бедной птичке: «Что ты плачешь, маленькая птичка?» («Mitä itket pieni lintu?»). Звучало это примерно так:

Последние строчки звучали как припев, и их Тимо распевал по-русски, остальное же пел на финском языке. Песенка понравилась всем, особенно маленькому Косте, который не заставлял себя ждать и на припеве заливался смехом, словно уже ощущал в руках остренькую шишку от друга Рыжика. У самого Костика в одном кармане брюк лежали две конфетки, которые он не съел за чаем после воскресного богослужения, а в другом кармане были припрятаны взятые из дома три мармеладки и одна шоколадка. Конечно, всем этим он собирался угостить Медвежонка.

Тимо громко пел свою песенку, Костик что-то мычал как бы подпевая и хлопал в ладоши на припеве, Танюшка пыталась заманивать орешками попадающихся по дороге белочек — все были очень оживлены в предвкушение радостной встречи. Только один Николка казался задумчивее других и был более молчалив. Танюшка уже делала не одну попытку расшевелить его. Когда она в очередной раз дернула его за руку и предложила догнать ее, — от чего Николка никогда раньше не отказывался — упрямец не внял ее просьбе, а неожиданно обратился с вопросом к тете Варе:

— А вдруг мы идем по другой тропинке и совсем в другую сторону? — Он посмотрел на тетю Варю большими грустными глазами, в этот момент очень похожими на глаза маленького Костика, его братика.

— Ну, что ты, Ник, дорогой. Ты же сам тогда бежал по ней первым, пока не наткнулся на играющих Костика и Мишку. Не волнуйся, мы обязательно найдем то место! Лучше покажи, что ты приготовил Рыжику в подарок?

Николка быстро скинул с плеча рюкзачок и достал небольшую баночку янтарного меда. — Вот! — произнес он, губы его дрогнули и расплылись в широкой улыбке.

Тетя Варя старалась подбодрить мальчика, как могла, потому что знала истинную причину его огорчения.

Да и сам Николка пытался отогнать, (но пока плохо получалось), неприятные воспоминания о теннисе. Он еще никак не мог оправиться после вчерашних соревнований в спортивной школе, которые так плохо закончились. Ему было немножко стыдно за свои слезы, сами собой вырвавшиеся из глаз, когда он проиграл последнюю решающую партию. Он считал все выигранные очки и складывал их в уме. И когда, по его подсчетам, у него наступил перевес в игре, судья почему-то объявил совсем не те цифры: в них счет был явно не в пользу Ника. От такой несправедливости Ник уже не мог сосредоточиться и, конечно, продул главную партию.

Одним словом, его расстроила не столько игра (играл он как раз неплохо все предыдущие девять партий), сколько нечестность. Поэтому и плакал. Но ведь мог же и ошибиться в своих подсчетах (эта мысль тоже не давала покоя), и от этого было все-таки немножко стыдно за слезы.

Ник нес в своем рюкзачке мед и очень желал увидеть Рыжика. Ведь Мишка сильный и образованный, раз умеет говорить. Значит должен много знать и помнить, несмотря на возраст. Может быть он поможет ответить на некоторые вопросы, которые так часто появляются в голове, мучают, но всегда остаются без ответа…

Голос тети Вари, спросившей про подарок для Мишки, как всегда подействовал болеутоляюще. Ник повнимательнее пригляделся к тропинке, по которой они шли, узнал ее и обрадовано побежал за Танюшкой. Надо дернуть ее за косичку, а то развоображалась тут!

Тетя Варя быстро углублялась в лес, не оставляя у ребят сомнения, что они точно и правильно движутся к намеченной цели.

                                          * * *

Макс и Кристина предприняли все меры предосторожности. На них была одежда защитного болотно-зеленого цвета, такая же бандана на голове, бесшумные кроссовки и у каждого в руках по ножику для зарубок. А Кристи прихватила с собой на всякий случай печенье и маленький термос с чаем. Вдруг операция затянется?

«Главное соблюдать дистанцию и укрываться за стволами деревьев, — предупредил Макс свою напарницу. — Смотри какие широченные стволы у этих сосен! — Макс похлопал рукой по золотистой коре. — Теперь быстро за мной! — скомандовал он.

Макс шел по следу группы как настоящая ищейка, разве что не нюхал дорогу. Он был предельно осторожен и не нарушал тишину даже своими шагами, хотя путь пролегал через маленькие овражки, где попадался залежалый сухой хворост, через кочки, высокую траву, даже колючие кустарники. Такие трудности приходилось преодолевать, потому что пути их были окольные, а не прямые. Нельзя же было идти по той самой тропинке, что и все: тогда и обнаружить себя ничего не стоит, да и неинтересно так, без трудностей!

Кристина, правда, думала несколько иначе. Хотя ей на первых порах тоже показалось все это интересным и увлекательным, потом она стала уставать, спотыкаться о кочки да еще укололась о колючки шиповника, когда пробирались с Максом через кусты.

Она хотела бы остановиться, посидеть на каком-нибудь пенечке, пособирать сочных спелых ягодок, которые так и мелькали то тут, то там. Земляники и правда вокруг было немало, даже Макс это заметил. Но чувство солидарности и причастности общему делу пока не позволяло расслабляться ни ей, ни ему, тем более они надеялись, что развязка скоро наступит.

Все же сладкий земляничный дух сделал свое пагубное дело, и следопыты то и дело приседали, чтобы сорвать ягодку и бросить в рот. В очередной раз наклонившись к земле, Макс вдруг почувствовал, что в нос залетела какая-то мошка, и ему страшно захотелось чихнуть. Он завертелся на одном месте, стараясь сдержаться.

— Что с тобой? — испуганно спросила Кристина.

— Не видишь что ли, — сквозь зубы выдавил Макс, указав на нос, и приказал — беги вперед, а то мы их упустим.

Кристина подчинилась, а у Макса даже в глазах потемнело от старания не чихнуть. Он зажал себе нос и прыгнул чуть назад, в небольшую ямку, чтоб было не так слышно: мошки достали его, и чихание вырвалось наружу. Получилось негромко, но очень интенсивно и много раз подряд.

Прошло не более полминуты, но этого времени хватило, чтобы Макс вдруг потерял ориентир и даже струсил немного, не зная куда бежать.

Максим и так уже не чувствовал того подъема, который испытывал поначалу. Эта слежка почему-то переставала нравиться, немножко обидно было, что они — все вместе, им весело, а ему с Кристиной совсем не до смеха! А тут настроение вообще испортилось, потому что он запутался и не знал, в какую сторону ушли все эти мелкие с их тетей Варей. Кристины тоже нигде не было видно. Вот влип!

Пометавшись и покружив на ближайшей поляне, Макс наконец выбрал предполагаемое направление и рванул туда изо всех сил. И тут случилось непредвиденное. Пробежав совсем немного, он снова начал продираться через кустарник, как вдруг под ним что-то сильно затрещало и начало проваливаться.

Это было так стремительно и резко, что Макс даже испугаться как следует не успел, только сильно-сильно зажмурился, как в детстве, когда оказывался один в темной комнате. Не то чтобы он боялся темноты, просто не любил ее и все.

Еще он попробовал сгруппироваться, как показывал ему тренер по прыжкам в воду (в бассейне Макс посещал только прыжковый сектор), — то есть поджал ноги и прижал подбородок к груди. Глаза у Макса все еще были зажмурены.

«Куда это интересно я лечу?» — пронеслось в голове, и в этот момент раздался характерный всплеск воды. Сгруппировавшийся как нельзя лучше Максимка словно поплавок от удочки сначала полностью ушел под воду, а потом быстро вынырнул, почти выпрыгнул из воды.

«Неплохо спарировал, даже не ударился! — подумал он. — Пекка бы (тренер) заценил… Но где же это я нахожусь?»

Макс, как ни силился, не мог разглядеть окружавшее его пространство. Вокруг разливался туман густой и белый как кисель.

Но сквозь него все равно прорезались изгибы речки, спускавшейся куда-то вниз по зеленому пологому склону. Ее течение увлекло Максимку за собой, и он плавно заскользил по воде словно в каком-нибудь аквапарке.

Макс особенно и не сопротивлялся, он любил плавать и любил всякие водные аттракционы, даже самые крутые. В этом смысле он был бесстрашным человеком.

Прошло немного времени, туман стал рассеиваться, а течение вынесло Максимку на большую цветочную поляну. Он стряхивал с себя воду и разглядывал странное сооружение, расположенное почти по центру поляны. Оно напоминало не то избу, не то берлогу, но явно служило кому-то жилищем.

«Ничего себе! — присвистнул Макс, сидя на траве и поочередно выливая воду сначала из одной кроссовки, потом из другой. — Вроде бы я под землей, а тут светло, и поляна такая же лесная, как и наверху. Вон и деревья вокруг!»

Он ничего не понимал, но решил пока особенно не удивляться, чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям и новым поворотам судьбы. А значит надо сосредоточиться и не притуплять реакцию всякими эмоциями.

Макс поднялся с земли и стал медленно приближаться к непонятному сооружению. В душе, конечно, он испытывал некоторый страх, и было ему, мягко говоря, не по себе, но желание понять и во всем разобраться было сильнее.

— Кто ты, мальчик? — раздался вдруг звонкий голос, напоминавший женский. Голос исходил явно из этого дома-берлоги.

— Я Макс и у меня добрые намерения, — быстро ответил Максим да еще почему-то той формулировкой, какой пользовались герои его любимых фантастических и приключенческих книжек. Обычно эта фраза звучала в устах смелых путешественников и направлена была либо туземцам, либо инопланетянам, либо другим незнакомцам, попавшимся на пути.

— Как ты попал сюда? — вопрос был задан уже другим, более низким и похожим на мужской, голосом.

— Очень просто. — Макс старался говорить спокойно и приветливо. — Свалился в яму и долго летел вниз, пока не приземлился, а точнее — не приводнился — прямым попаданием прямо в вашу речку. Нырнул, потом выплыл, ну и приплыл сюда. А вы кто? — вопрос сам вырвался изо рта. Макс стоял недалеко от дома, но войти не решался.

Что-то говорило ему не торопиться и не спешить с действиями.

Молчание затягивалось, и Максу захотелось получше осмотреться, самому чуточку больше вникнуть в окружающий мир. К этому часто призывала тетя Варя: меньше болтать, а больше всматриваться и думать. В глаза Максу сразу бросилась куча предметов, которые от волнения, услышав голоса из странного дома, он даже не заметил.

Во-первых, он увидел целую аллею пеньков разной высоты. Они были очень удобные как для сиденья в качестве скамеек, так и для занятий спортом, то есть для прыжков с одного пенька на другой. Пеньки располагались вплотную друг к другу, каждый последующий чуть выше предыдущего.

Во-вторых, по обе стороны от пеньков были натянуты канатные веревочные перила, напоминавшие канаты в школьном спортзале, по которым надо было забираться вверх на уроках физры. Эти перила казались довольно широкими и на них были насыпаны кучки странных камешков. Приглядевшись, Максим понял, что это орешки, которые ему тут же захотелось попробовать. Он быстро взобрался на несколько пеньков вверх, взял несколько круглых лесных орехов и… не успел кинуть их в рот, как услышал тонкий серебристый смех, словно зазвенели колокольчики.

— Угощайся, угощайся, не смущайся-не смущайся! — пропел нежный голос, потом добавил: — только не забудь и нам оставить!

Макс вгляделся в странные заросли из огромных листьев, но никого не обнаружил. Эти гигантские листья, казалось, росли из самой земли, но потом Макс понял, что это особый вид каких-то экзотических южных растений с короткими узкими стволами, от которых и отрастают эти опахала. Как это все могло сюда попасть!

Макс пробежал еще с десяток пеньков вверх и вдруг изумился. Во все стороны шли подобные пеньковые горки-дорожки, обтянутые все теми же канатными перилами. А между ними росли эти странные лиственные заросли, в глубине которых вдруг мелькнули золотисто-пушистые белочьи хвосты.

В том, что это были именно белки, Макс не сомневался. Он хорошо изучил породы всех грызунов, подбирая хомяков для их с тетей Варей Живого Уголка. «Неужели это белки смеялись и говорили со мной», — подумал Максим, но не поверил самому себе.

Он присел на тот пенек, на котором стоял, и свесил ноги вниз. Орешки были очень вкусные, но обижать этих тонкоголосых незнакомок ему не хотелось, и больше брать их лакомство он не решился. Макс почувствовал, что устал. Слишком много впечатлений для одного дня, да и уже стали надоедать все эти загадки, которые окружали его со всех сторон. Он прикрыл глаза.

Глава десятая.
Внуки Топтыгина-Карху и медвежье царство

Медвежий мир жил своей обычной жизнью, хотя и намечалось одно грандиозное событие, которое несколько нарушало привычный ход вещей и не могло не волновать каждого обитателя загадочного Подземелья.

Старому Топтыгину-19-му (читается «Топтыгину девятнадцатому») совсем скоро, буквально на днях, должно было исполниться… Пока это держалось в секрете, о медвежьих датах говорить не принято, но это точно была круглая, юбилейная дата.

Одним словом, надвигался юбилей старейшего из старейшин, настоящего старожила этих мест, мудрейшего и добрейшего Топтыгина-Карху Девятнадцатого.

Он сидел около теплой печи в своем Берложьем Замке и задумчиво смотрел перед собой. Последнее время он мерз, поламывало поясницу, слезились глаза… — а что у старика еще может быть? — и легче ему становилось только здесь, возле этой хорошо натопленной деревенской печки.

Глаза тонули в прозрачной поверхности молодого янтарного меда, наполнявшего собой странный сосуд, похожий то ли на большую стеклянную банку, то ли на слюдяной бочонок. Он стоял в центре резного овального деревянного стола, на котором кроме букета полевых гвоздик больше ничего не было.

Даже простое созерцание меда вносило успокоение в душу старого Топтыгина, и мысли его всегда уносились в прошлое. События давно минувших лет помнились, как ни странно, гораздо лучше, чем совсем недавние.

Его топтыгинский род был очень древним, не случайно в его титуле значилось Девятнадцатый. С самого первого предка переходило от деда к внуку одно необыкновенное свойство этого древнего рода, а именно умение говорить на человеческом языке. Сыновьям, как ни странно, это умение не передавалось, а только через поколение, поэтому так важно было сберечь дедушку, чтобы он мог обучить старшего внука своему небывалому мастерству. Дедушкам в Медвежьем царстве всегда доставались уважение и почет, их холили и лелеяли, и очень-очень заботились о них.

А те в свою очередь не так радовались появлению сыновей на белый свет, сколько внуков! И уж не было крепче дружбы и любви между старыми и малыми, между дедами и внуками, потому что понимали они друг друга не только по взглядам и жестам, а еще и по словам, и по разговору.

Старый Топтыгин, конечно, помнил семейное предание, которое тоже переходило от деда старшему внуку, и он услышал его в свое время от своего деда Топтыгина Восемнадцатого.

История эта ничем особенно не примечательна, но ведь все истории на первый взгляд непримечательны, а важен результат. И результат налицо — его медвежий род все же резко отличается от других, подобных ему.

В предании говорится, что одного, давнего-давнего, самого первого в топтыгинском роду Медвежонка однажды в лесу нашли люди. У него была покалечена лапка, он тихо плакал и стонал, потому что не мог идти, почти не мог двигаться, и его бросили сородичи.

Люди, обнаружившие его, были молодые муж с женой, которые часто ходили в лес за грибами и ягодами.

Они жили недалеко, на опушке этого дремучего леса, и очень страдали от того, что у них не было детей. Медвежонок был такой несчастный и в то же время такой симпатичный с коричневым загривком и разноцветными ушами (одно ухо тоже было коричневым, а другое рыжим), что муж с женой не могли оторвать от него глаз. Конечно, они быстро сообразили, что бедолаге нужна скорейшая помощь. Они взяли его с собой и понесли в свою избушку.

С этого дня у Медвежонка началась совсем иная жизнь. Муж с женой так полюбили его, что заботились о нем почти как о родном сыне.

Люди не только кормили-поили, мыли и лечили его в случае необходимости, но и очень много говорили. Молодые говорили между собой о нем, называли его самым умным и красивым медвежонком на свете. Они часто рассказывали ему всякие сказки и истории, как обычно делают человеческие родители по отношению к своим детям. А также нередко обращались и к самому Топтыжке (так они его ласково называли), пытаясь научить его отдельным словам. И в один прекрасный момент Топтыжка заговорил, сначала тихо и неуверенно, потом все быстрее и лучше выговаривая каждое слово.

Предание умалчивет, как он покинул человеческую семью, но совершенно очевидно, что Топтыжка подрос и его потянуло в родной лес, к своим настоящим сородичам и соплеменникам. А там, уже по прошествии определенного времени, из Топтыжки он превратился во взрослого могучего Топтыгина, создал собственную семью и постепенно стал строить новую Медвежью империю. Он назвал ее «Планета Суоми».

В памяти взрослого Топтыгина сохранились эти слова из детства — Планета и Суоми, — но, правда, раздельно и в каком-то другом сочетании, каком именно он не помнил. Оба слова были связаны с местом рождения людей, но и медведи рождались здесь же, совсем поблизости. Вот, в честь людей и их удивительного умения разговаривать, которое передалось его медвежьему роду, и назвал Топтыгин-Карху-Первый свою новую общину. Все эти мысли-воспоминания о своей уникальной родословной быстро промелькнули в голове славного потомка этого древнего рода. И тут он встревожился. Снова сильно заломило спину, захотелось немного выпрямиться, расправить мышцы. Топтыгин с хрустом потянулся, подошел к столу, глотнул прозрачного ароматного меда и на секунду зажмурился от удовольствия. Но тревога не проходила.

Его Медведиха стояла в дверях и с беспокойством поглядывала на старика. Она тоже умела говорить, но в ее обиходе было гораздо меньше слов. Сказывалось то, что обучение начиналось только после женитьбы, уже довольно во взрослом состоянии и давалось гораздо труднее, чем медвежьим внукам. Сейчас она приготовила сауну, сообщила об этом старому Топтыгину, но тот молчал и не реагировал. И вот тут-то и появился незваный гость — Максимка, с которым состоялся памятный короткий диалог.

Топтыгин врос в землю как оглоушенный после этого разговора. Даже Медведиха не могла понять, что с ним происходит. Она не могла знать, о чем всегда из рода в род предупреждали деды своих старших внуков. Слова эти отчетливо всплыли сейчас в старой голове Топтыгина-Карху Девятнадцатого и прозвучали как грозное предупреждение.

Дед говорил ему в конце каждого занятия по изучению человеческого языка: «Мой дорогой внучек, ты растешь и взрослеешь, много интересного встретишь ты на своем пути. Но не забывай об одной вещи. Мы всегда помним и чтим Людей за все то доброе, что они сделали для нашего далекого предка. Они нам, как старшие братья, но! Но нам нельзя больше общаться с ними на этом свете, не должны мы и подниматься из своего Подземного царства туда, наверх. Это непреложный закон нашей медвежьей жизни, и он не обсуждается!»

Теперь Старый Топтыгин понял, что пора уходить. Годы его уже немалые, и уходить придется скоро и из этой жизни. Но прежде должно было исполниться древнее пророчество. «Единожды произойдет смена Подземного царства на Наземное. Дорога лежит на Север». А север — это Лапландия, туда и придется кочевать.

Глава одиннадцатая.
Иногда ожидания затягиваются…

Между тем тетя Варя со своими маленькими друзьями отыскала наконец ту поляну, где неделю тому назад все стали свидетелями необыкновенного события или маленького чуда. Каждому из их компании запомнилась эта встреча с говорящим Медвежонком, каждый очень ждал повторного свидания.

Тимка тащил в мешочке (для сменной обуви) тяжеленную банку малинового варенья и думал: «Вот угощу Рыжика вареньем и спрошу его: как это ты выучил наш язык?

Интересно, — тут же пронеслось в его голове, — а по-фински он говорит так же хорошо, как и по-русски?» — У Медвежонка проскакивали отдельные финские восклицания, а с маленьким Костиком он говорил только на русском языке. Ведь человеческий малыш и на русском-то заговорил совсем недавно.

Но даже отдельные фразы и восклицания Рыжика по-фински, по разумению Тимки, вполне могли свидетельствовать о его умении и способности говорить на разных языках.

«И при этом он же наверняка и по-медвежьи понимает. Попрошу сказать его что-нибудь на его родном языке. А с родителями своими, интересно, на каком из трех языков он общается? Скорей всего на медвежьем», — сам себе ответил Тимка и вздохнул, вспомнив как непросто этот вопрос решается в его собственной семье.

Еще Тимке очень хотелось иметь настоящего друга: чтоб можно было секрет рассказать — есть же такие секреты, которые никому, кроме друзей, знать нельзя! — и по деревьям вместе полазить, и помутузить друг друга, и медом полакомиться! А с кем, как ни с Мишкой, все это запросто можно осуществить: Рыжик же сам Костику рассказывал, как любит мед… Ну, а забавную борьбу этих двоих наблюдала с превеликим удовольствием вся честная компания. И Тимка просто мечтал на этот раз оказаться на месте Костика.

Конечно, Тимо думал и о более серьезных вещах, связывая их с предстоящей встречей. Например, он хотел узнать у Рыжика, сколько у него всего братьев и сестер, других медвежат? И умеют ли они ладить между собой? И как его старшие братья или сестры, если они существуют, с ним обращаются, когда он, например, никого не слушается?

В общем, всякие вещи хотел выяснить Тимка у рыжеухого Медвежонка, ставшего вдруг таким необходимым и желанным в Тимкиной жизни. У Танюшки тоже зрело тайное желание встретиться с Рыжиком. У нее были свои планы. Для начала — угостить его орешками, хотя часть из них она не утерпела и уже скормила белочкам, которые ничуть не страшась, подбегали почти к самым Таниным ногам, вставали на задние лапки и начинали клянчить лакомство. Как тут откажешь! Но для Мишки еще оставался запас в другом кармане, который Танюшка берегла, не смотря на то, что ей и самой очень хотелось попробовать.

Потом она должна обязательно выяснить у Рыжика, почему если кто-то не умеет петь, люди говорят «ему Медведь на ухо наступил»? Танюшка же вращалась среди маминых и папиных друзей в церковном хоре и запоминала многие взрослые разговоры.

Конечно, с любым вопросом можно было бы обратиться и к тете Варе, но Медведь-то лучше знает, когда, кому и зачем он наступает на уши! Ведь и у самой Тани одно ушко долго болело и плохо слышало, может тоже какой-нибудь Мишка наступил? Хотя это никак не отразилось на музыкальном слухе и голосе девочки. Пела Танюшка очень хорошо и правильно. Мама с папой всегда были довольны ее способностями и собирались устроить ее в ту же музыкальную школу, которую посещал ее брат Тимо.

Танюшка мечтала погладить Рыжика по густой бурой шерстке, посмотреть поближе и потрепать два разноцветных уха. Потрогать его смешной шершавый на вид нос и сравнить с собачьим: мокрый или не мокрый? Танюшка запомнила, что влажный нос всегда у здоровых собак, а сухой и теплый у больных. Правда, Медвежонок выглядел тогда таким веселым и задорным, что просто не может оказаться больным!

Тем не менее, Танюшка готова была и повозиться, и полечить Рыжика, если бы вдруг у него болел животик или горлышко. Она бы дала ему полоскание, заставила бы полежать в кроватке, а сама нарисовала бы его… Вообще Танюшке уже давно хотелось о ком-то заботиться. К маленькой сестренке ее пока не очень-то подпускали, вот она и подумала о Медвежонке.

Пока все мечтали о Медвежонке, точнее каждый думал о нем что-то свое, маленький Костик уже несколько раз обежал всю поляну, заглянул во все уголки и под каждый кустик. Неожиданно наткнулся на ту корягу, на которой сидел прошлый раз напротив своего пушистого друга, забрался на нее и вдруг стал звать: «Рыжик, Ры-жик, ты где?»

Все подхватили: «Ры-жик, Ры-жик! Где ты? Ау!»

А Тимка, по своей любимой привычке, запел: «Рыжик-Рыжик появись и быстрей нам покажись!»

— Ты поешь «баю баюшки баю, не ложися на краю…», — вдруг строго объявила брату Танюшка и велела придумать другой мотив. Тимка обхватил ее руками, засмеялся и прокричал куда-то вверх: «Рыыы-жииик! Ты меня слы-шии-шь? Мы ждееем тебяяя!»

«Если бы ты только знал, как мы все тебя ждем, — мысленно обратился к Медвежонку Ник, — особенно я! Почему тебя до сих пор нет, ведь мы тебя уже так давно зовем?…»

Ник грустно ходил по следу младшего братика и молчал. Что-то ему совсем расхотелось и бегать, и играть. Даже с Танюшкой. Прошло неизвестно сколько времени, ничего не менялось, и никто не появлялся. Всем стало казаться, что уже ничего не произойдет.

Тимо по-хозяйски достал из рюкзачка бутерброды, у тети Вари был припасен термос с горячим чаем. На лужайке, неподалеку от памятного места, расстелили широкую и мягкую шаль с тети Вариных плеч и уселись в кружочек. От перекуса никто отказываться не стал. Один Костик, даже с печеньем в руках, время от времени задирал головку и звал уже как-то совсем неуверенно: «Ры-жик, Ры-жик», — будто тот прятался где-то на ветках или в густых кронах деревьев. Большие круглые глазенки мальчугана были полны грустного недоумения.

— Наверное, нам сегодня не удастся дождаться нашего Мишку, — произнесла тетя Варя то, о чем все думали и не хотели в это верить. — Но не огорчайтесь! Попробуем повторить поиски в следующее воскресение. А сейчас пора собираться домой. — Подвела она черту уходящему дню.

— Это ждать целую вечность! — в сердцах произнес Николка. Лицо его было очень расстроенным.

— Не хочу домой, не хочу домой! — заверещала Танюшка и ткнула брата в бок, чтобы поддержал ее.

— Предлагаю еще раз громко позвать Мишку, — тут же отозвался Тимоша.

— Да, да! — горячо поддержал его Костик.

— Ры-жик, Ры-жик, Ры-жик! — Наши голоса разносились по всему лесу, и даже эхо откуда-то вторило нам: — Жик-жик-жик… —

Испуганно вспархивали потревоженные птицы, а любопытные белки наоборот просовывали острые мордочки сквозь густые еловые ветви. Вдруг раздался громкий шорох в соседнем кустарнике, все быстро повернулись в ту сторону и увидели… Кристину.

Она вышла на поляну довольно в жалком виде. Ее зеленые брючки и салатовая майка были порваны в нескольких местах, а одна брючина даже испачкана смолой; ладошки и особенно пальцы имели странный темно-красный цвет, такого же цвета были ее губы — землянично-черничного оттенка, то есть цвета съеденных ею ягодок, на которые так щедр финский лес. Кристина казалась очень огорченной.

Первыми к ней подбежали, конечно, Тимо с Танюшкой — младшие Кристинины братик с сестричкой:

— Ты что здесь делаешь? — удивленно спросили они. Все тоже смотрели на девочку с большим недоумением. Никто не понимал, как она сюда попала.

— А вы Максима не видели? — вместо ответа сама спросила Кристина.

— Как? — присвистнул Тимка, — еще и Макс здесь?

— Вы что следили за нами? — Николка нахмурившись подошел поближе, — А-а! — внезапная догадка вдруг пронзила его, — вы и вспугнули наверное нашего Мишку!

— Тише-тише, — примиряющим тоном заговорила тетя Варя, приобняв за плечи молчавшую Кристину, которая к тому же выглядела очень усталой. — Пойдем сядем, попьем чаю и поговорим, хорошо, Кристи? — Она ласково увлекла за собой девочку, и все снова расселись на большой шали посреди лесной поляны.

Кристина всхлипнула, сделав большой глоток горячего сладкого напитка, и принялась рассказывать все без утайки.

Глава двенадцатая.
Чем все закончилось, а может и нет…?

Маленький медвежонок по имени Рыжик вбежал в комнату дедушки Топтыгина и замер, не добежав до стола с любимым медом. По странной тишине, которая его встретила и по сгорбленной позе старика, прислонившегося к жаркой печке, всеобщий любимчик понял, что произошли какие-то неприятности.

Накануне и еще за несколько дней до сегодняшнего, Рыжика охватило сильное желание рассказать деду о своей недавней встрече с человеческим малышом. Обычно, он очень любил делиться со старым Топтыгиным всеми событиями, которые с ним происходили.

С одной стороны, он выплескивал все, что волновало или мучало его. С другой стороны, он получал необходимые ответы на все свои вопросы. Ну, а дед заодно проверял его умение говорить по-человечески, развивал в нем дар слова и всегда использовал каждую встречу с внуком как возможность для разговорной практики.

На последней такой встрече дед Топтыгин торжественно объявил внуку, что через неделю сделает одно заявление, которое будет напрямую касаться Рыжика. О чем должен был быть этот разговор, Медвежонок мог только догадываться. Но раньше времени узнать про планы дедушки было все равно невозможно.

Беседы Рыжика и Топтыгина-Карху сводились не только к вопросам и ответам.

Ему надо было узнавать от деда много таких важных и полезных вещей, без которых не мог вырасти ни один порядочный Медвежонок, особенно если при этом он еще и старший внук. К этим вещам относились такие, как история их уникального Медвежьего рода, включавшая и древнее Предание, а также некоторое количество запретов.

Многие запреты Рыжик уже знал и старался их выполнять. Хотя был среди них один очень непонятный запрет, который гласил: «Никогда и не под каким предлогом не выбирайся наверх», то есть ни в коем случае нельзя было покидать их Медвежье царство. Думал-думал Медвежонок над этим запретом и как-то незаметно для самого себя оказался в небольшом туннеле — ближайшем и самом коротком выходе из подземелья, другой путь пролегал через замаскированный колодец (тот самый колодец, куда случайно провалится неделю спустя незадачливый Максимка).

Рыжик продолжал думать и идти по туннелю, а потом услышал чей-то плач и поспешил к выходу. Так произошла та незабываемая встреча Медвежонка и маленького Костика.

…Конечно, Рыжику было стыдно, что пришлось нарушить запрет, и его очень тянуло пойти к деду и узнать, почему все-таки нельзя выходить из Подземелья? Ведь случилось так, что там, наверху, понадобилась его помощь, и он бросился выручать из беды маленькое человеческое существо: до этого он никогда не видел людей, а только знал по рассказам старого Топтыгина, как они выглядят. Человеческий малыш заблудился и очень испугался, но когда они с Медвежонком стали играть и разговаривать, успокоился и даже развеселился. А потом пришли другие Люди, стали звать малыша, и Рыжик тихо скрылся… Что же было плохого в том, что он выбрался наружу?

Медвежонок откладывал, откладывал разговор, и вот сегодня откладывать было уже поздно. Прошла неделя и наступил тот день и час, когда Топтыгин-дед должен был сделать свое важное заявление.

— Дедушка, — тонким голоском произнес Рыжик, — прости меня, я нарушил запрет.

Топтыгин-Карху очнулся от спячки. Он умел проваливаться в сон, но если кто-то звал его, — немедленно просыпался.

— Что на этот раз ты натворил и какой запрет нарушил? — мягко спросил он внука.

Трудно было скрывать, что Рыжик был его надеждой и любимым внуком.

Медвежонок выложил всю свою историю без утайки.

Старик не произнес ни слова в течение всего рассказа, и потом долго молчал.

— Я собирался как раз сегодня объявить тебя своим наследником и преемником славного титула, а именно назвать тебя Топтыгин-Карху-Двадцатый. Но… очень грустно, мальчик мой, что ты нарушил запрет. — Топтыгин помолчал еще немного и продолжил: — Ведь этот запрет напрямую связан с нашим главным и непреложным законом, данным нам от наших далеких предков. О нем, об этом непреложном законе, я намеревался сообщить тебе тоже сегодня. Вот он. Мы можем и умеем говорить на человеческом языке, но подходить к людям нам строго-настрого запрещено. И это не обсуждается.

Рыжик был очень смущен и даже расстроен от того, что услышал, но разговор с дедом еще не закончился.

— Посмотри в окно, видишь того мальчика, на Беличьей горе? Может быть ты знаешь, как он сюда попал? — Дед указал на спящего Максимку, а Медвежонок так удивился, что даже перестал расстраиваться.

— Я этого мальчика никогда не видел! — заявил он деду, — откуда он здесь?

Вот это я и сам хотел бы знать. Но чует мое сердце, что здесь не обошлось без твоих прошлых приключений. Нет дыма без огня!

— Дедушка, честное слово, про этого мальчика я ничего не знаю!

— Значит сейчас этим и займешься. Пойдешь и все узнаешь про этого мальчика. Поговоришь с ним хорошо, ничем не пугая, спросишь, знает ли еще кто-нибудь, что с ним случилось? — давал наставления Топтыгин-Карху и добавил чуть строже, видя как внук рвется выполнить его поручение: — Подожди, Рыжик, послушай меня внимательно…

— Мы скоро уйдем отсюда, покинем это Подземелье. Не задавай сейчас никаких вопросов: зачем и почему. Но мальчику этому сообщи, пожалуйста, в самом конце вашего разговора, что в Подземелье скоро никого не останется. Все Медведи уйдут далеко-далеко, в неизвестном направлении, и не надо никого нигде искать. Ты понял меня, внук? — Топтыгин внимательно посмотрел на Рыжика. — Ну, беги, — наконец отпустил он его.

Максим еще не открыл глаза, но уже проснулся. Он быстро вспомнил, в какой непростой ситуации он очутился, и начал себя жалеть. «И зачем я только ввязался в эту историю, еще и Кристинку втянул. Сидел бы сейчас дома, перед родным компом, играл бы, смотрел телек и горя не знал!» — Он представил себе свой дом, любимые предметы и игры, и чуть не всплакнул. Пронеслась еще одна обидная мысль: «Они там небось развлекаются, по лесу гуляют, песни поют, — мелочь пузатая, заговорщики тайные, — а я тут мокрый и одинокий…»

Максимка изо всех сил себя жалел, бубнил всякую всячину, а на самом деле очень скучал и по тете Варе, и немножко по Кристине, и по всем ребятам, которые остались там наверху. Он так углубился в себя и свои переживания, что даже не заметил, как к нему со всех ног мчался маленький Медвежонок с ярко рыжим ухом.

Медвежонок быстро вскарабкался на горку, где находился мальчик, и уселся прямо перед ним на широкий пенек.

— Открой глаза, — попросил он. Макс тут же отреагировал и изумленно уставился на пришельца.

— Кто это сейчас сказал? — подумал он вслух.

— Кто-кто, не видишь что ли? — слегка обиделся Медвежонок.

— Вот это да! — присвистнул Максимка, — говорящий Медведь! Прикольно. Наверное, я еще сплю, — засомневался он.

— Ты не спишь, — убедил его Рыжик.

— Но такого же не бывает и быть не может! — разволновался Макс и снова вылупился на пушистого, доброжелательного и очень симпатичного Медвежонка.

— У тебя сейчас глаза выпрыгнут из орбит, — предупредил его необычный собеседник и добавил — если ты не видел говорящих медведей — это твоя проблема. Из этого же не следует, что «такого не бывает», — передразнил он Максима, — и вообще, я, конечно, мог бы и промолчать, но тогда ты остался бы здесь совсем один, а одному плохо…

— Ну, ты, брат, даешь! — вдруг загорелся Макс. — Дай хоть к тебе прикоснуться, может быть ты не настоящий, а в тебе кто-то сидит и разговаривает человеческим голосом?

— Хорошо. Давай поборемся, — ничуть не обидясь, предложил Рыжик, — и первый поставил лапу на пенек перед собой, приглашая Макса поучаствовать в ручной борьбе.

— Ну, я тебя сейчас положу, — пообещал Макс, уверенный в легкой победе.

Ручная борьба была его «коньком», и в своем классе он был чемпионом в этом виде состязаний. Но первая же попытка с Мишкой кончилась неудачей. Рыжик быстро положил его руку на пенек. Второй и третий раунд тоже закончились в пользу Медвежонка.

Максим загрустил.

— Бороться с тобой бесполезно, — констатировал он.

— Лучше давай поговорим? — предложил Рыжик.

— Я и сам хотел. — Макс вдруг понял, что так ничего и не разузнал про то, куда он попал, и постарался быть очень вежливым. — Скажи, пожалуйста, уважаемый Мишка, где я нахожусь и как отсюда выбраться наверх?

— Ты находишься в Медвежьем царстве, мальчик, но можешь ничего не бояться. Тебя здесь никто не обидит. Лучше скажи, ты один пришел или с тобой кто-то был?

— Моя подружка, Кристинка. Мы учимся с ней в одном классе, — охотно и доверительно сообщил Максим, — но она убежала вперед и не видела, как я провалился буквально сквозь землю.

— А-а, — ты упал в колодец и речку Медвянку, которая и вынесла тебя в наши края, — догадался Рыжик. — А что вы со своей подружкой Кристиной искали в лесу?

Тут Максим смутился и не сразу ответил на вопрос. Но желание хоть с кем-нибудь поделиться своими переживаниями пересилило все другие опасения, и Макс рассказал любознательному Медвежонку и о тете Варе, и обо всех четверых ее маленьких друзьях. Ему не очень хотелось рассказывать о своей слежке, поэтому он упомянул о ней вскользь, как о чем-то малозначащем. Но Рыжик был очень чутким и сообразительным медвежонком.

— Значит и ты нарушил запрет? — не то утвердительно, не то вопросительно произнес он.

— Какой запрет? — не понял Макс.

— Ну, как же? Раз тебя не приглашали на эту прогулку, значит это было невозможно. Иногда о запрете не говорят прямо, но он существует, и его лучше не нарушать.

— Я и сам сейчас жалею об этом, — вздохнул Максимка. Он не обманывал ни себя, ни своего собеседника. — Что же мне теперь делать?

— А ты ни о чем не догадываешься? — вдруг весело, чтобы подбодрить Максима, спросил Медвежонок.

— О чем я должен догадаться? — ответил Макс вопросом на вопрос.

— На какую прогулку отправились твои друзья и с кем они собирались встретиться?

Максимка вдруг подскочил на месте как ошпаренный.

— Ты тоже собирался к ним на встречу? — прямо спросил он Медвежонка.

— Нет. Но я слышал их голоса. Они звали меня по имени. Ведь

я уже виделся с ними и играл с маленьким Костиком, — признался и Рыжик, — это было в прошлый раз.

— Ну и ну! — Макс снова присвистнул. — Теперь я все понял и… осознал. На их месте я бы тоже никому ничего не сказал. И сам бы не поверил, если б услышал такое!

— Какое такое? — не понял в свою очередь Медвежонок.

— Я бы никогда не поверил, что можно встретить говорящего Медведя, если бы не увидел тебя своими собственными глазами. — Макс опять разволновался. — Это так здорово, что я тебя встретил и узнал!

— Ты знаешь, Макс, я тоже очень рад и встрече с тобой, и с маленьким Костиком, но есть одно обстоятельство, которое оченьомрачает мою радость.

— Какое обстоятельство? — насторожился Макс.

— Мы все с моими сородичами отсюда уходим. Далеко-далеко. И уже не вернемся обратно.

— Когда? Почему? — взорвался Максим. Ему снова стало грустно и чуточку не по себе. «Может быть это мы виноваты?» — мелькнуло в голове.

— Никто здесь не виноват, — словно отвечая на внутренний вопрос мальчика, произнес Рыжик. — Приходит время, и что-то всегда изменяется. Я и сам точно не знаю — почему? Но очень скоро никого здесь не останется, и, конечно, мы больше не увидимся.

— Значит я должен пойти и всех огорчить? — спросил Макс. Иногда его вопросы казались слишком прямолинейными, а что было делать?

— Ты совсем не должен всех огорчать, — мягко произнес Медвежонок. — Ты же сам часто повторял слово «приснилось». Вот и считай, что все, что здесь было, тебе приснилось… Но я не исчезну совсем ни из твоей жизни, ни из жизни Костика и его друзей. Я снова вам всем приснюсь, вот увидишь! И мы поиграем, поговорим и поборемся еще!

— Правда? — как-то совсем по-детски спросил Макс.

— Так и передай всем, кто звал меня сегодня. Пройдет время, и мы все будем встречаться в наших общих снах, и не будет у нас грусти друг без друга, потому что наше общение не закончится никогда… Ты понял меня, Макс?

Максимка опустил голову и стоял неподвижно.

— Объявляю прощальный тур по ручной борьбе, — Медвежонок снова занял позицию на пеньке. Максим крепко сжал его лапу и стал гнуть вниз. Все его чувства отразились в этом действии, и лапа Рыжика неожиданно легла на пенек.

— Ты мне поддался, — даже не удивился своей победе Максим.

— Нет, Макс. Не поддался. Просто ты стал сильней. И будешь еще сильней. Можешь не сомневаться. А сейчас пойдем со мной. Я отведу тебя в узкий туннель, через который ты вернешься обратно — в свой мир Людей. Пойдем-пойдем! — поторопил он мальчика и побежал вперед, показывая дорогу.

                                          * * *

После рассказа Кристины о Максиме и обо всех их сегодняшних приключениях на поляне воцарилась тишина.

Никто, конечно, и не думал сердиться или возмущаться, что оказались под наблюдением двух пар внимательных глаз и стали чем-то вроде подопытных кроликов. Дети сами чувствовали неловкость от того, что должны были все скрывать. Но они очень боялись хоть чем-нибудь навредить любимому Медвежонку и очень волновались, что больше его не увидят.

Потому что взрослые, — а Кристина и Максим по их представлениям — уже взрослые, — как правило, ничему не верят, могут посмеяться и — еще чего доброго — увяжутся следом, чтобы всем и себе в том числе доказать, что никого не было, всем все померещилось, и вообще говорящих медведей не бывает.

А Мишка обидится и не придет, если вдруг услышит такое. Примерно так думали Тимка и Ник, а Танюшка и Костик особенно и не задумывались. Танюшка молчала и никому не говорила о лесной встрече, потому что ее попросил брат. А Костик просто еще не умел рассказывать. Пока он научился только спрашивать, и все вопросы про Рыжика — когда? где? — адресовал старшему брату, который сам все видел на той прогулке и может ответить на любой вопрос. И вообще, Ник для Кости был самым большим авторитетом в семье.

Тетя Варя, конечно, тоже взрослая, но не такая как все. Она сама любит играть и часто увлекается игрой даже больше, чем дети, с которыми играет. Они называют тетю Варю своей подружкой, и она им это разрешает. «Вот постарею еще немножко, тогда будете называть меня бабушкой, а пока можно и подружкой», — смеется она, и всем с ней тоже весело и интересно. Если бы даже Медвежонка встретили без тети Вари, все равно бы ей все рассказали, потому что она бы поверила и не стала говорить, что такого не бывает.

И вот, сейчас все смотрели на Кристину и думали, что ей сказать? Все, кроме Танюшки и Костика. Танюшка сразу забралась на колени к старшей сестре и принялась ее жалеть: гладила по руке, где проступали царапины (следы от колючего кустарника); пыталась очистить смолу с ее брюк, потом взяла расческу из сумочки и хотела причесать растрепавшиеся у сестры волосы. Танюшка вообще была очень жалостливой и заботливой. Но Кристина всегда причесывалась только сама, и никому не доверяла столь серьезное дело. Не всех слушались и ее красивые, густые черные локоны!

А Костик вообще не хотел ни о чем говорить. Он уже просто очень устал ждать Медвежонка и сидел молча, прижавшись к брату.

— Почему вы все молчите? — спросила Кристина. Она была готова к всеобщим возмущениям и хотела только одного: чтобы это все побыстрее кончилось, нашелся бы Максим, и все смогли бы наконец разойтись по домам. Но никто не возмущался, и Кристи даже не знала, что подумать. Она с тоской посмотрела на тетю Варю.

— Не волнуйся, Кристиночка, — стала успокаивать ее тетя Варя. — Максим не мог уйти очень далеко. Потом он хорошо умеет ориентироваться на местности и в любых условиях, и лес здесь не исключение. Однажды он даже выступал именно с такой темой в нашем Живом Уголке, — вспомнила она.

— Может быть, позовем его? — предложил Тимка свой любимый поисковый метод.

— Мак-сим, Мак-сим, — дружно заголосили все, включая Кристину.

Потом разбежались по поляне в разные стороны и каждый стал звать Максима по своему направлению.

Прошло совсем немного времени, как все услышали радостный вопль Костика:

— Нашел-нашел! Я первый! — И с этими словами он нырнул в чащу и исчез на пару секунд. На поляну они вышли уже вдвоем с Максом, который вел за руку оживившегося мальчугана.

«Надо же, — подумал Николка, — и почему это у моего брата получается всех находить раньше, чем у других! Я вот ни Мишку не встретил, ни Макса не нашел…»

Все окружили Максимку, начали его теребить и расспрашивать.

Теперь настала очередь Макса вслед за Кристиной удивляться незлопамятности всей компании. Он уже понял по виду Кристины, что она всем рассказала об их похождениях и, конечно, об их первоначальных намерениях.

Но в душе Максим был очень рад и своему возвращению, и всем этим лицам, показавшимися ему сейчас такими родными и близкими; и чувство благодарности заполнило его сердце: никто его не упрекает, а наоборот все его любят и волнуются за него.

Максиму очень хотелось подольше покупаться в этих теплых волнах дружеских чувств, но что-то не давало ему покоя и полноты радостных ощущений.

— «Я должен выполнить поручение Медвежонка, — вспомнил он. — И постараться никого не огорчить. Как же мне это сделать?» — стал он судорожно соображать.

— Послушайте, меня — так ничего и не сообразив, начал он. Все замолчали. — У меня есть для вас одно известие…

— Ты видел его? — в один голос крикнули Тимка и Ник. Эта догадка мелькнула и у тети Вари.

— Я видел его, — подтвердил Макс, — он и все его сородичи покидают наш лес и уходят далеко-далеко, на новое место. Они уже не вернутся…

Костик заплакал. Николка по привычке стал успокаивать его, но и сам был не далек от того, чтобы расплакаться. Тимка и Танюшка стояли как нахохлившиеся воробышки и не произносили ни звука.

— О ком речь? — в полной тишине подала вдруг голос Кристина, — и кто не вернется? Опять ты говоришь загадками, Макс?

— Я тебе потом все объясню, — пообещал Максим своей подружке, — а сейчас не спрашивай меня ни о чем. — Кристи редко видела таким серьезным и сосредоточенным своего одноклассника, поэтому сразу поверила ему и послушно замолчала.

— Я больше никогда не увижу Рыжика? — сквозь слезы не то спросил, не то констатировал грустный факт маленький Костик.

— Увидишь! — вдруг громко и уверенно произнес Максим, и все с надеждой посмотрели на него. — Рыжик обещал приходить в наши сны. Регулярно! — все больше вдохновлялся Макс. — Мы будем опять с ним играть, разговаривать, бороться…

— «И угощать его, — вставил свое слово Ник, — да, Котя?» — Костик воспрял духом, но все еще не отводил глаз от Максима.

— Рыжик сказал, что никогда нас не бросит и не забудет. Только внимательно смотрите свои сны и ничего не пропускайте! — закончил Макс.

…По тропинке шла вереница ребят из шести человек, замыкала группу высокая худощавая фигура тети Вари. Лица детей были задумчивыми и немножко грустными, никто не произносил ни слова. Вдруг откуда-то сверху раздался шум. Все увидели крупную рыжую белку с золотистым хвостом, скакавшую с дерева на дерево. Она прыгнула на ближайшую от детей сосну и, корябая острыми ноготками кору дерева, быстро заскользила вниз. Потом добежала до тропинки, села на задние лапки и стала ждать.

Танюшка и Костик припустили к ней со всех ног. На ходу Танюшка достала из кармана чудом сохранившийся у нее очищенный грецкий орех, чтобы отдать его неожиданной гостье.

— На, бери, — девочка села на корточки и протянула белочке свою ладошку, на которой лежала ароматная коричневая звездочка. Костик тоже присел рядом с Таней.

Белка осторожно взяла угощение, зажала орешек между передними лапками, наклонила к нему мордочку и быстро-быстро, как резцом, заработала крошечными зубками.

Расправившись таким образом с орехом, белка вновь выжидательно посмотрела на детей.

— Больше у меня ничего нет, — грустно развела руками Танюшка.

— И у меня тоже, — вздохнул Костик и вывернул карманы на брючках. Тогда белка отскочила в сторону, потом вернулась, а в лапках крепко держала новый предмет. Костик и Танюшка увидели большую, разбухшую еловую шишку. Дети не сводили глаз с рыжей красавицы, а та вдруг прыгнула Танюшке на плечо и будто случайно выронила колючую шишку прямо девочке в руки.

Танюшка и Костик завизжали от восторга, а белка быстро взметнулась на ближайшее дерево. Вся компания стала с интересом рассматривать шишку и прислушиваться к странному звуку, похожему не то на смех, не то на переливы маленького колокольчика. Максим встрепенулся и поискал глазами, не мелькнет ли где-то в зарослях золотистый хвост.

Наконец все успокоились, настроение поднялось, и все уже по-настоящему заспешили домой. А по лесу еще долго и совершенно отчетливо словно волшебный колокольчик разливался чей-то серебристый смех…

Седые мальчики

Появится или не появится снова мой странный и загадочный финский друг в этом первом весеннем месяце марте, похожим на него не только звучанием: март и Мартти. Рождением своим cкорей всего он тоже обязан марту — не случайно же родители дают имена своим детям! — Да и характер у него уж точно мартовский.

Март — месяц неожиданностей. В нем все немножко не так, как должно быть весной, но и зимняя составляющая пробивается настойчиво только время от времени. Повалит вдруг снег, день затянется мглой, кажется, ну все, опять зима пришла. И что же? Не успеют еще растаять снежинки на асфальте и просохнуть водяные капельки на ветках деревьев, — блеснет вдруг такое ослепительное солнце, разольется ярким светом и озарит все вокруг, станет так радостно и тепло, что какая там зима! Ясное дело, что все права уже у весны, с ее чистым, промытым талым снегом воздухом, длинным и долгим светом, уверенно приближающимся теплом.

Я и не помню, как у нас с Мартти все началось. Мы просто вышли вместе после какого-то поэтического вечера из здания городской ратуши прямо на Торговую площадь. То, что это было зимой, я помню отчетливо.

Нас встретил настоящий мороз и даже рассмешил своей необузданностью: так и цеплялся, и щипал за уши, и кусал лицо. Но сбежать от него, от кусачего, почему-то не приходило нам в голову.

Мы брели вдоль бесконечной набережной. Впереди маячил заснеженный остров, а там, где летом плескались волны и голубела вода, стояли теперь в крепких объятиях льда вросшие, казалось, навечно, частные катера и суденышки, причудливые от неподвижности.

Мартти был очень трогательным в своем длинном зеленом пальто и тонкой спортивной шапочке, едва прикрывающей уши. Видно было, как он мерзнет, потирая время от времени щетинистые щеки, покрасневший, периодически увлажняющийся нос, и как он терпит и ни за что не хочет показать мне, что с ним происходит.

Я жалела его, но тоже не выявляла свою жалость, щадя его самолюбие, и в то же время мысленно представляла его в мохнатой меховой шапке, когда голове тепло как в печке. Все это было мало похоже на реальность, и мучительно напоминало что-то, давно ушедшее…

Жизнь нередко повторяется в своих ощущениях. События могут исчезнуть из памяти, растаять в далеком прошлом, а ощущения остаются, потому что глубже оседают и закрепляются где-то в подсознании.

Например, ощущение близости. Ты еще почти не знаешь человека, еще не разглядел его лица, не услышал голоса… Но вот он идет рядом. Его шаги и твои шаги — скрип морозного снега в один такт. Пар от вашего общего дыхания. Улыбка, перебегающая из глаз в глаза… Когда-то это уже было. Как давно!

Это ощущение близости хочется нести в себе, ему не перестаешь удивляться. Какое оно бесконечное и пронзительное… Откуда оно берется?

Ведь мы часто ходим рядом со многими людьми. И немало среди них наших друзей, которых мы ценим и по-своему любим. Почему с ними не рождается это ощущение близости?

Я шла по заснеженной набережной с едва знакомым мне очень немолодым человеком, слышала его учащенное дыхание, перехватывала заботливый взгляд, и в этот момент, мне казалось, что это фрагмент вечного и непрекращающегося потока жизни, то есть, самая, что ни есть ее сердцевина, ее основание, и в то же время ее таинство. Кто-то скажет, что ж тут удивительного, ведь идут рядом мужчина и женщина.

Вот и ощущение близости! Природа давно все объяснила.

И опять хочется возразить. Разве мало с каждой женщиной общается мужчин хотя бы по работе? И с одной ли только женщиной видится и разговаривает каждый мужчина в повседневной жизни, например? А это неповторимое ощущение близости возникает лишь изредка, в каком-то одном — из десятка? из сотни? — случаев. Ощущение абсолютной истинности минуты…

Конечно, в такой минуте проживается жизнь. Какие это неточные, ограниченные слова — минута, жизнь, — а все потому, что относятся к категории Времени.

Я же описываю ощущение, в котором Время не присутствовало. Оно просто исчезло. Снежная дорога жила сама по себе. Морской залив подо льдом и одинокий остров невдалеке жили сами по себе. И только кусачий мороз, похоже, испытывал такое же чувство близости ко всем бедолагам, оказавшимся случайно или не случайно в этот час на его пути. Правда, далеко не все платили ему взаимностью…

Впрочем, без этой самой взаимности и ощущение близости не такое ясное и отчётливое, а скорей иллюзорное. Время исчезло внутри, но и не думало куда-то исчезать на самом деле. Всегда существует это досадное и отрезвляющее на самом деле, через которое не перепрыгнешь!

Вечер входил в свои права, белый снег был уже не различим по цвету с окружающим пространством, только силуэты деревьев напоминали нам, что набережная уже кончилась, и дорога свернула в парк. И пора уже наконец выбираться на городские улицы из этого сладостного сна.

Сон продлился еще немного в маленьком кафе с тусклым светом. Обжигающие напитки согревали руки и наши продрогшие внутренности.

Я что-то говорила, и мне было очень интересно. Не помню почему. Опять отпечаталось лишь ощущение или состояние: мне интересно.

Я не болтлива и скорей люблю слушать, чем говорить. Но в тот вечер было все не так. Обычно я смотрю на собеседника, а тут взгляд мой скользил по касательной, таким образом, что вся его крупная фигура, седая грива, толстые очки улавливались моим фокусом, но четко не прорисовывались.

Я продолжала узнавать свое воспоминание или вспоминать свое узнавание, бывшее в далеком прошлом. Как же это объяснить словами-то?!..

Пора было прощаться. Здесь глазам пришлось встретиться. Ух!.. В какой же глубине живет взгляд, из каких неведомых источников питается… Зеркало — незеркало. Но! Кажется, все мои ощущения отразились в его глазах. А может быть это его ощущения отразились во мне?..

Люди расстались. Просто разошлись по домам. Он в один конец, она — в другой. Ничего не произошло, ничего, казалось, не изменилось. Но изменилось все. Реки потекли вспять. Целые пласты и толщи земные переместились с места на место. Это еще такая малость по сравнению с внутренними катаклизмами! Жизнь поменяла русло и привязалась к той исходной морской точке, откуда Рыночная площадь мягко перетекает в бесконечную прогулочную набережную…

…Сидят музыканты в оркестре и играют. Хорошо слаженный

организм. Все понимают и чувствуют друг друга. С полуслова — полувзгляда улавливают дирижера. Рождается музыка как одно дыхание, как единое течение, никаких сбоев. Невозможно даже представить себе фальшивого звука, неправильно взятой ноты! Фальшивая нота — это провал, это гибель музыки, всего концерта…

Отношения надо слышать и слушать как музыку: чисто ли звучит, не пробежала ли тень ошибки или… уже где-то подстерегает беда? Кто первый и в какую лихую минуту воспроизводит фальшивый звук? Иногда это почти невозможно определить: ему кажется, что она, — ей кажется, что он. И оба ошибаются, потому что еще не научились понимать друг друга, чувствовать с полуслова, не пытались вслушаться и услышать…

Подвел и возраст с его пережитками и комплексами. Чем моложе душа, тем меньше на ней наростов, тем тоньше слух. Хочется добавить — и острее зрение, но зрение как раз здесь не причем. В подслеповатых немолодых глазах порой больше «зрячести» и зоркости, чем в самых ясных и юных очах. Но беда в том, что и они подводят!

У меня родился музыкальный цикл «Седые мальчики». Должно ж когда-нибудь было оправдаться мое высшее музыкальное образование, порядком подзабытое в нынешней заграничной жизни!

Гобой и скрипка — в диалоге, но тему ведет рояль. Каждую музыкальную партию пришлось еще описывать словами для себя самой, чтобы получился убедительный словесный портрет. Тогда отчетливей проступает мелодия внутри, складывается ритмический рисунок. В какой-то момент слово и музыка переплетаются, вбирают друг от друга самое сокровенное, набухают как бутон или весенние почки и раскрываются на белом листе.

…Мартти работал по ночам. Давняя устоявшаяся привычка. Он и сам смеялся над собой: у меня все перевернуто, все поменялось местами — день и ночь, свет и тьма, сон и бодрствование… Надеюсь, добро и зло я еще отличаю друг от друга. Хм…

Он не хотел (а может уже и не мог) ничего менять, тем болеезастаревшие привычки. Полдня уходило на сон. Потом медленная раскачка до вечера. В сумерках предвечернего Хельсинки он выходил на улицу, с удовольствием втягивал в себя свежий, чуть стылый воздух и знакомым маршрутом брел в ближайший магазин. Там, прежде всего, закупал рыбную кошачью еду, кое-что брал себе на ужин и не спеша возвращался домой.

Весь вечер он настраивал себя на ночную работу. Кто он? Художник-график, иллюстратор чужих литературных произведений. Но их (и произведения, и героев) надо пропустить через себя, переболеть ими, чтобы понять и воспроизвести в рисунке. Так и работал. Иногда разговаривал с персонажами, иногда ругался с ними. Но добивался, чтобы они открывались ему во всей полноте и даже подчинялись и слушались. Тогда приступал к карандашным наброскам, большей детализации. Потом только дорабатывал. Все последующие ночи…

Сколько лет он существовал по такому заведенному графику, он и сам не помнил. Наверное, долго. … Отложив рукопись, он надел на руку часы, допил остаток кофе из маленькой фарфоровой чашки, сладко потянулся, зевнул до слез. Стрелки часов пересекли отметку «5». Уже утро.

В ванной комнате вгляделся в свое лицо. Из зеркала смотрели усталые, немного воспаленные от долгой ночной работы глаза. Когда-то они очень нравились женщинам. «Светлые глаза и темные волосы — редкое сочетание, — вдруг вспомнилось ему. — Кто это сказал? А?» Нет, все забыл и всех забыл! «Да и какие у тебя теперь, старина, темные волосы; господин бывший брюнет? Одно воспоминание»… Хм. В волосах, и правда, лишь местами остались темные островки, а так седина давно заявила о себе в полный голос.

Он быстро принял душ и лег в постель.

«Завтра о н а опять не ответит на мой звонок…» — успела пронестись в голове привычно резанувшая мысль.

Мой любимый черный рояль воспроизвел прощальный аккорд. На сегодня все. Только добавлю, что «крепкий сон сомкнул усталые веки одинокого художника»… Звучит, конечно, избито, но текст в данном случае служит подспорьем музыки, помогает лучше понять героя, и сам по себе не важен. Раскроет или не раскроет меланхоличный, лениво-мечтательный баритоновый гобой ночную тему Мартти?

На рояле остались два исписанных листа бумаги: один с нотами, другой — со словами…

Снег сошел с ума. Он заполнил собой все мыслимые и немыслимые пространства. Парки, дороги, крыши домов, заборы, кустарники и телефонные будки — все утопает в снегу. Сугробы попадаются на каждом шагу, загораживая собой привычные пути следования, выгоняя на проезжую часть, вызывая досаду. А ему все мало!

В погоде какое-то лихорадочное состояние: то светло, то вдруг резко темнеет, хмурится, и — начинается! Сыпет и сыпет, белые хлопья по-хозяйски накрывают землю, сначала одним слоем, затем почти без передышки удваивают и утраивают эти слои.

Снег, один только снег и ничего кроме снега, а ведь март в самом разгаре! Хорошо бы что-нибудь противопоставить снегу. Вступить с ним в бой. Неравный бой?

Конечно, со стихией по-другому и не получится. Другое дело — поединок или дуэль. Эти слова заслуживают совсем иных эпитетов. Поединок как турнир рыцарский, да и дуэль — дело чести, не то что банальная драка, куча-мала какая-нибудь…

Борешься со снегом, а понимаешь, что с человеком. Снег — он, мужского рода, и тот человек — того же мужского рода-племени. Такой же большой, седовласый и… холодный. И тоже «сыпал и сыпал» как снегом — телефонными звонками, заманчивыми обещаниями, дружескими уверениями.

А я подставляла, как первым и долгожданным снежинкам, свои щеки для поцелуев, свои уши для ласковых слов… Как будто и жизни позади не было — долгой и серьезной. А важный и почтенный господин Опыт — это не руководство к действию, а пустой и дутый Мыльный пузырь!

Примерно такую «снежно-лирическую» партию вел мой рояль — это была главная тема трехчастного музыкального цикла «Седые мальчики». На ее фоне звучал взволнованный диалог скрипки и баритонового гобоя…

Мартти сопротивляется возрасту, он не хочет ему уступать и сдавать позиции раньше времени. Изо всех сил старается быть таким, как прежде. Немало внимания уделяет внешности, регулярно ходит к своему парикмахеру, посещает массажный и косметический кабинеты. Плавает. Бывает в спортзале и занимается на тренажерах. Покупает дорогие костюмы и фетровые шляпы. Но память ему изменяет, производя свою разрушительную работу. Он все теряет, все забывает: документы, деловые бумаги, лекарства. Собственные обещания. Он не помнит своих слов, кажется, даже иногда своих чувств — он забывает все на свете!

…А она. А что же она? Ей становится страшно, она пугается, потому что не понимает. Думает, что он интригует, играет с ней: обещает — и не выполняет, говорит — и не делает. То ли ребенок, то ли злодей? Ее не устраивало ни то, ни другое. Ей нужны были его помощь, его внимание и забота, и много еще чего…

Пришлось перестать отвечать на его звонки, за рамки которых общение не выходило. Да и сами звонки случались порой с необъяснимыми перерывами. Первый раз прошло все нормально. Позвонил телефон, в окошечке высветилось его имя. Она посмотрела на свой серебристый мобильник, тряхнула головой и сказала: «Все. Хватит!» Телефон замолк.

На следующий день все повторилось. «Разве не понятно, — думала она, чуть борясь с собой, — что если я вижу, чей это звонок, и не беру трубку, — значит не хочу говорить!»

Еще через день услышав звонок, она занервничала, даже немного запаниковала. «Это уже слишком! Насилие какое-то. Вторжение в чужую жизнь! Нарушение личных прав, в конце концов!..» Телефон звонил очень грустно, очень просительно, словно пытался её разжалобить. Она накапала успокоительных капель, но вызов не приняла…

Скрипка издала последний щемящий звук и стихла. Словесная зарисовка к этой скрипичной партии получилась почему-то от третьего лица. И это не удивительно. Я уже оторвалась на приличную дистанцию от своей героини, она уже не была мной, а я не была ей. Мы были совсем разные и не похожие друг на друга. Иногда я даже ее не понимала. И уж, конечно, не одобряла не-которые ее действия. Как же это произошло? На каком этапе мы разошлись и потеряли одна другую? В этом еще предстоит разобраться. А вот на музыку это противоречие не наложило никакого отпечатка. Ее появление и неожиданней, и спонтанней слов!

(А течение ровнее). Хотя именно слова и повели себя в данном случае слишком своевольно.

Я шла по весенней улице любимого города, что-то тихо мурлыкала себе под нос, прохожие мне улыбались, и я улыбаласьим. Уже кружились в воздухе и кричали в своей гортанно-мажорной тональности крупные северные чайки, неизменные вестники весны в приморской столице.

Оживленные улицы пестрели яркими куртками многочисленных туристов, постоянными вспышками их фотоаппаратов, беспрерывным гулом голосов. Дзинькал трамвай, весело пробегая по стальным рельсам, унося в себе чужие жизни и чьи-то секреты. На своем излюбленном месте, недалеко от Стокманна, играли уличные музыканты.

Вот это да! Как же хорошо тот парень выводит на гобое! Надо же — опять гобой, да еще барочного типа, гобой д’амур! — изумительное звучание…

Художник проснулся, как всегда, после двенадцати, нехотя открыл глаза. День пробивался сквозь шторы, звуки города властно возвращали к жизни. Сон и временное небытие выплывали из комнаты.

Требовательное мяуканье кошачьих домочадцев окончательно вывело его из полусонного ступора. Насыпав в миски коричневые шарики кошачьей еды и этим обозначив начало своего дня, он приступил к нелюбимой ежедневной зарядке и гигиеническим процедурам.

Сегодня был странный день. Из рук все валилось. Порезался бритвой. Долго искал лосьон, чтобы прижечь ранку, но так и не нашел. Несколько раз промыл чистой проточной водой из-под крана, заклеил пластырем.

Неожиданно поразило количество пыли в доме, но вместо влажной уборки придумал себе новое занятие. Очередной безрезультатный поиск средства от аллергии… «Я начинаю задыхаться от этой пыли. Как это все невыносимо тяжело!… Где же наконец мои таблетки?!»

Стало грустно и ужасно жалко себя. Даже в глазах защипало. «Никому не нужен. Старый, больной, одинокий». Захотелось позвонить, пожаловаться хоть кому-нибудь.

Опять вспомнилась недавняя встреча, смеющиеся карие глаза, такие теплые и такие веселые. В тот памятный день они его сразу расшевелили. Даже все болячки забылись, хотелось подольше побыть с ними, насмотреться в них, погреться возле них. А их обладательница и не возражала. Они вышли вместе тогда на морозный воздух и пошли по набережной. Ему запомнился легкий непри-нужденный разговор с ней. О чем? Обо всем на свете. О жизни, о кошках, о музыке и графике, о северной природе, об аллергии и всякой разной чепухе.

С того дня он стал ей звонить, чтобы продолжить этот легкий воздушный разговор, ощутить ее улыбку сквозь невидимое пространство, тепло ее глаз. Она отвечала на звонки, и все было бы хорошо. Но!.. Он сам не понимал, как это с ним происходило, и даже точно не помнил, какой срок или период продолжалось. Просто он резко выпадал из времени и пространства. То на неделю, то на месяц, иногда дольше.

Что это были за дни, сказать он не мог. Он привычно выполнял какие-то дела, ночью работал, рисовал, пил кофе с коньяком, потом до полудня, иногда до часу дня спал. И больше ничего не помнил. Ни с кем не говорил, никуда не звонил, никого не встречал, и к нему никто не приходил.

Были ли это сбои организма или его защитная реакция на какие-то невзгоды, — сказать трудно. Но окружение деловое постепенно отстранилось от художника-чудака и никакие серьезные вопросы с ним не решало. Немногочисленная же родня его, любимая племянница, старый школьный друг — давно привыкли к его странностям и отключкам, и в эти периоды его не трогали и к нему не обращались.

После долгих и недолгих выпадений все более или менее шло своим чередом. Только на его звонки та кареглазая отвечать перестала, а он силился и никак не мог понять, что же произошло?

И… продолжал звонить. Он набирал ее номер и слушал гудки. Протяжные, долгие, невыразительные. Словно вся его жизнь — тягучая, во многом однообразная. В памяти замелькали годы учебы, стажировок, различных практик. Художественные мастерские, бесконечные иллюстрации, книжные издательства — сплошная работа. Не очень серьезные и не очень запомнившиеся романы с однокурсницами, позднее с некоторыми из коллег, миловидными, но тоже какими-то однообразными. Не романы, а скорей романчики… А был ли он когда-нибудь кому-нибудь по-настоящему н уже н в этой промелькнувшей, как одно мгновенье, череде лет?

Пожалуй, только матери. Ей он был нужен всегда. Мартти замер. Как в замедленной съемке поплыли перед глазами скорбные картины ее отпевания в православном храме. Сколько лет прошло?.. Тоскливо сжалось сердце. «Да, господин атеист, — вы и сейчас не попытались духовно сблизиться со своей матерью, — подумалось ему. — Не исполнил ее воли, а обещал когда-то покреститься, посещать церковь…» Хм.

«… Возьми трубку, возьми трубку, — мысленно уговаривал он т у кареглазую, чем-то неуловимо напоминавшую ему мать. То ли улыбкой, то ли выражением глаз?… — Опять молчание. Как сквозь землю провалилась! Чем я ее обидел?»

Недоуменно пожав плечами, он надевал свое любимое зеленое пальто, старую вязанную шапочку, наматывал на шею толстый шерстяной шарф и шел бродить. Почему-то маршрут выходил всегда один и тот же. От вокзальной площади ноги сами вели его в сторону Стокманна — крупного торгового монстра на Алексантеринкату. При всей его нелюбви к большим скоплениям народа (он даже съеживался внутренне), тем не менее именно в Стокманне он всегда отоваривался — для себя и двух своих мурлыкающих любимиц. «В этом месте я рассказывал ей о своей племяннице, которая выбрала мою профессию…», — фиксировал он отрезки пути. Потом переходил оживленную трассу по полосатой зебре, недолго ждал посреди дороги и уже на другой стороне, по улице Маннергейма, шел обратно.

Привычно светящиеся, со вкусом обустроенные, витрины магазинов, знакомый уличный гитарист, позвякивание проходящих трамваев — все это действовало успокоительно и расслабляюще, что ему и требовалось перед предстоящей работой.

«Почти все так же, как и тогда, — опять прокралась предательская мысль. — Все-таки уговорил я е ё в тот вечер зайти со мной в кафе.» В очередной раз в голове прокрутилась яркая картинка. Они сидят друг против друга, разговаривают, пьют кофе. Как же спокойно и хорошо ему тогда было! Почему потом это ни разу не повторилось?..

Почти бессознательно рука опустилась в боковой карман и извлекла мобильный телефон. Заветный номер давно забит в электронную память. Одним нажатием на кнопку вызывает е е. Гудок — другой — третий. Внезапно его бьет как током: это конец! Ну, конечно, он е й надоел. Не нужен. Больше не нужен…

Предупредительно просигналили машины. Он дождался зеленого светофора и перешел небольшую улочку на перекрестке. Перед ним выросло т о самое кафе. Распахнутые двери, приглушенный свет, как и тогда, теплый кофейно-кондитерский дух призывали войти. Он занял тот же столик у окна, заказал кофе и полрюмки коньяка. Огляделся. За несколькими столиками по одному с кружкой пива сидели еще несколько человек. Одна деталь почему-то бросилась в глаза. Все мужчины были либо совсем седые, либо уже начинавшие седеть. «Седые мальчики» — вспомнилось ему.

Его спутница, с которой у него было в этом кафе недолгое свидание, умела вот так быстро, одним штрихом, дать выразительное определение. «Чем собственно эти взрослые мужи отличаются от подростков? — сказала она тогда. — Сбежали сюда от своих семей, как школьники с урока, тайком пьют пиво, с удовольствием смотрят трансляцию футбольного матча по телевизору… Седые мальчики, одним словом!»

«Как это правильно и точно она подметила, — подумал Мартти. — Мы и влюбляемся как мальчики, и страдаем как они, и бегаем за понравившейся девочкой так же лихо и безрассудно, разве только за косичку не дергаем… Кто мы? Конечно, „седые мальчики“ и есть, кто ж еще!»

— За тебя, дружище! — он поднял рюмку с недопитым коньяком и кивнул своему отражению в вечернем окне.

Хозяин за стойкой бара повернул колесико радиоприемника.

Приглушенный свет впустил тихую музыку. Передавали скрипичный концерт. Мартти откинулся на спинку стула, закрыл глаза, спрятался в грустную мелодию…

А ей тоже не сиделось дома в этот вечер. Сначала цель прогулки показалась вроде бы неоспоримой. Давно собиралась приобрести новый мобильный телефон. Старый в сердцах выкинула, когда почувствовала, что не справляется с напором е г о звонков. Мобильник, брошенный с горбатого мостика в быстрое течение, только пискнул последним непрошеным звонком и растворился в темной бурлящей воде…

Но дойдя до Стокманна, в котором только и можно было купить телефон в этот вечерний час (все другие магазины были уже закрыты), она почему-то передумала. Внимание привлекла небольшая афиша на трамвайной остановке: великий итальянский тенор. «Какое сходство! — поразилась она. — Тот же лоб, выражение глаз, форма носа…»

Она мысленно восстановила черты господина Художника. Машинально свернула за угол Стокманна. Захотелось пройтись теми же улочками, что и тогда вместе с н и м, когда набережная осталась позади. Где-то неподалеку должно быть т о самое кафе. Почему бы не прогуляться мимо него?

«А ведь март уже на излете, — пронеслось в голове, — послезавтра наступит апрель. Появится или не появится снова мой странный финский друг (почти сфинкс) в этом первом весеннем месяце, похожим на него не только звучанием?..»

…И вновь запел баритоновый гобой свою грустную ночную песню, а скрипка нежно вторила ему, то затихая, то усиливая голос — то ли соглашаясь, то ли нет…

Черепаха и Ёж

Литературная сказка для взрослых

Она ползла и думала: почему эта дорога такая длинная и долгая, сколько на ней кочек, ямочек, шишек и всяких других препятствий, которые необходимо преодолевать; и где же наконец поворот к той поляне? К той поляне, где в прошлый выходной она увидела его.

Всю прошедшую неделю она только и думала о нем. Прежде всего — какой он необычный! Совершенно другой и нисколечко на неё непохожий.

Она светлая, в коричневом панцире, с маленькой изящной головкой и проницательными глазами. Он темный, колючий и в то же время какой-то радостный. Это она уловила изнутри. Волны что ли от него исходили или особенность его взгляда — она пока в себе не разобралась, но продолжала думать и думать об этой встрече, вникая в каждую внешнюю деталь. Какая выразительная посадка гордой головы, какой грозный частокол игл, до чего острый и в то же время дружелюбный взгляд!

Она еще точно не знала, чего хочет от господина Ежа, но представляла во всех подробностях, как снова встретятся их глаза, как она вберет в себя всю теплоту и доброжелательность, исходящих от него, и ей станет на какое-то время лучше и радостней жить на свете.

Черепаха была из научной среды. Все её родичи издавна занимались наукой черепаховедением, то есть подробным изучением и анализом особенностей черепашьего поведения, внутреннего мироустройства семейства черепашьих, их приспособляемости к окружающей среде и, соответственно, выживаемости в этом далеко не благостном мире.

Родители дали своей единственной дочери прекрасное воспитание и образование, которое, конечно, напрямую было связано все с тем же семейным ремеслом.

Черепаховедению обучали юную леди Паш старые и опытные преподаватели. За долгий срок обучения предстояло пройти много специальных наук, подробно изучить, что это за такой редкий вид — черепаха — населяющий Землю еще при динозаврах. По каждой из наук необходимы были и практические занятия, помимо теоретических. Одной из таких обязательных практик были учебные занятия с маленькими детками-черепашками, которые только начинали осознавать себя как таковыми.

Юная черепашья дама находилась в прекрасной форме. Проучившись уже половину срока, она многое усвоила и многое поняла. Она разбиралась не просто хорошо в основных направлениях науки черепаховедении, но и начала проникать в глубины черепашьего сознания, натыкаясь на множество подводных препятствий и упрямо двигаясь все глубже. Одной из тем её ученой деятельности была проблема выживаемости, которая крылась во внутреннем холодном состоянии черепашьего организма. Этот организм был не способен регулировать температуру собственного тела, за что черепах прочно и надолго поименовали холоднокровными…

Наука очень интересовала леди Паш, но и окружающий мир с некоторых пор становился для неё все привлекательней и любопытней. Наверное, с тех самых пор, как повстречала она господина Ежа и не смогла завязать с ним дружеский разговор. Она только столкнулась с ним глазами, ощутила силу и энергию ответного взгляда и почувствовала странное волнение. Весь богатый арсенал полученных ею знаний по теории общения куда-то подевался. А ведь училась она у своих именитых преподавателей именно теории и практике общения, умению разбираться в себе и окружающих (правда, тоже черепахах), простоте завязывания разговора и вообще искусству любых взаимоотношений.

Она была довольно самолюбива, ценила себя и свои знания, и поэтому очень переживала свой промах, свою ненаходчивость в такой казалось бы простой ситуации, как встреча с господином Ежом. «Чем же меня мог напугать возможный разговор?» — терзалась она, прокручивая в голове сотни вариантов.

А господин Еж тем временем занимался искусствами, и душа его витала в совершенно иных поднебесных сферах. Только недавно он окончил курс изобразительных, словесных и особых утонченных искусств и прибыл с важной художественной миссией в это лесное угодье из далекого и заповедного Ежиного уголка своего родового гнезда — Силезских земель.

Происходил он из древнего знатного Ежового рода и собирался прославить своих предков уникальной изобразительной галереей на слюдяных пластинках, которые меняют оттенки цвета и всю цветовую гамму в зависимости от толщины. Такая работа требовала уединения и тишины, поэтому господин Ёж захотел пожить отшельником в южных лесных массивах земли Словения, составляя портрет за портретом своих знатных родичей.

Поляну для работы он облюбовал себе давно. Здесь все соответствовало его представлениям о гармонии и чистоте восприятия: свежая густая зелень и яркие, но неброские тона полевых цветов, разбросанных по всему пространству; ласкающие ухо нежные птичьи трели и сонные бабочки, вяло порхающие в воздухе и перелетающие с цветка на цветок.

Пожить отшельником — не слишком оригинальное решение, учитывая, что вообще все ежи — одиночки и не очень-то дружелюбно относятся к другим, не состоящим с ними в родстве ежам. При встрече они делают вид либо, что просто не замечают друг друга, либо топорщат иголки и наскакивают с фырчаньем на проходящего мимо.

А тут происходит вообще нечто непонятное и загадочное. Проработав уже неделю над своей фамильной галереей, господин Ёж вполне привык к своему уединенному положению на любимой поляне и никак не ожидал появления кого бы то ни было. И вдруг он сталкивается с совершенно незнакомым ему существом с маленькой изящной головкой и ярким переливающимся на солнце коричневым панцирем. Заинтересованный взгляд глубоких и внимательных глаз молодой дамы произвел впечатление на господина художника. Ему хотелось заговорить с этой странной Незнакомкой, но почувствовав тонкое смущение, исходившее с той стороны, он сдержался. При всей доброжелательности и приветливости натуры, пусть и не типичной для других ежей, наш господин Ёж отличался тем не менее большой сдержанностью.

Прошла еще неделя, и встреча повторилась. На этот раз промолчать господин Ёж уже не смог и заговорил первым.

— Я очень рад нашей повторной встрече, сударыня, и хотел бы узнать имя прекрасной Незнакомки? — несколько церемонно начал он.

— Я — Черепаха, очень приятно, — отвечала госпожа Паш.

— И мне очень приятно и чрезвычайно интересно вас лицезреть, — быстро отреагировал господин Ёж. — Вы так красивы и так необычны… А что любят или не любят, — как, простите, вы сказали, — че-ре-па-хи, — повторил он по слогам.

— Если вам правда интересно, то я с удовольствием отвечу на ваш вопрос, — начала издалека молодая черепашья дама, чуть кокетливо выставив головку, сама впрочем того не замечая. — На Земле существуют восемь видов так называемых Украшенных черепах — Chrysemys, — повторила она на латыни. — Самой известной и изящной считается красноухая черепаха Trachemys scripta elegans. Красноухая черепаха очень подвижная и быстрая. У неё замечательный слух, который улавливает колебания почвы на уровне очень высоких частот…

Господин Ёж уже не вслушивался в смысл слов, ему вдруг открылись мелодия, тембр и звук её нежного голоса, переливы интонаций. И в то же время он мысленно стал набрасывать её портрет.

А она говорила и говорила и вдруг тоже неожиданно ощутила тихую радость в душе. Конечно, она знала, что говорит вещи интересные и для господина Ежа совершенно новые и незнакомые. Но скоро поняла, что ей и самой не так важно, что она говорит, а намного важней, как он слушал. А слушал он так, что ей становилось то горячо, то холодно. Его взгляд проникал ей в душу, то обволакивая её теплом, то ударяя словно током, то вызывая внутреннюю дрожь. И она не понимала свое состояние, и немного сердилась на себя, но не хотела прерывать свой рассказ, чтоб не исчезло это волшебство, не ушла из души радость, не стало все опять обыденным и скучным.

Но монолог рано или поздно кончается, мысли бывают исчерпаны, слова истаивают, возникает пауза, а вместе с ней рождается и некий новый этап в отношениях.

Господин Ёж это понял раньше. Он был очень чувствительный и очень утонченный Ёж, не случайно он так давно и долго, к тому же успешно, изучал самые разные искусства. А искусства, как известно, больше воспитывают чувства, а уж через них влияют и на мысли. Как правило, именно разбуженные чувства дают и мыслям определенную и отнюдь немалую нагрузку, заставляя много и глубоко думать о предмете чувств.

Господин Ёж начинал свой день по давней традиции — с борьбы с вредителями.

«Мы Ежи, — когда-то вразумлял сына его знатный отец, — не можем и не должны жить только для себя. Хотя нас и называют «закоренелыми индивидуалистами», мы посмеем и постараемся опровергнуть это устоявшееся и не совсем верное мнение.

Посмотри, сынок, какое количество паразитов и вредителей губят наш общий лесной дом! Сколько в нем змей, мышей и прочей вредной твари — всяких других паразитов… — Помолчав и дав сыну переварить первую порцию воспитательной тирады, старый Ёж продолжал с вопроса: — А знаешь, какой дар дала нам, то бишь всем Ежам, её величество Природа? — и, не ожидая ответа, объяснял сам: — Природа дала нам необычайную устойчивость к самым разным ядам! Даже такие сильнейшие яды, как мышьяк и цианистый калий, Ёж в небольших дозах переносит вполне удовлетворительно. Как же не воспользоваться таким благим преимуществом! Так и появилась у Ежей своя миссия в природе: они становятся самыми смелыми и самыми неуязвимыми охотниками на ядовитых змей!» — торжественно завершал свою речь Ёж-отец.

И вот, всегда следуя этому отцовскому наставлению, господин Ёж отлавливал всяких ядовитых насекомых, таких как шпанские мушки, нарывники, майки, то есть тех, которых другие звери и птицы даже не трогали, потому что в организме этих насекомых содержался очень опасный яд… А для господина Ежа такая трапеза была совершенно безвредна и даже полезна и совершенно необходима в эту раннюю весеннюю пору: ведь он так изголодался за холодную и долгую зиму в своих краях! Естественно, что его творческие и ежиные силы сильно истощились за холодный период, и он активно их восстанавливал.

После всех баталий господин Ёж подготавливал свое рабочее место для живописного труда и принимался за галерею портретов.

Первым в списке стоял его любимый и незабвенный батюшка.

…Из головы уже несколько дней подряд не выходил образ этой странной красавицы — Черепахи. Мысленно господин Ёж дал ей ласковое сокращение и кроме как «моя Че» её и не называл. Он любил долгие и пространные внутренние монологи. В них он легко преодолевал все фазы своего смущения. Хотя застенчивость и не была присуща господину Художнику, в общении с черепашьей красавицей это свойство неожиданно проступило в нем в немалой доле и очень мешало говорить хорошо и красноречиво.

А господин Ёж, надо сказать, просто обожал свой ежиный язык, много с ним экспериментировал и даже составил определенный стихотворный размер — еж заметр, напоминавший по ритму весеннюю капель…

«С нашим тонким ежиным слухом, — снова вспоминались слова отца, — а этот слух намного чутче, чем, скажем, слух у кошки, собаки или лисы, — мы, ежи, можем различать все оттенки музыки, птичьего пения и, конечно, стихотворных рифм и ритмов. Не забывай об этом, мой мальчик!»

И господин Ёж не забывал, потому что очень любил и почитал своего отца, и послушание было ему в радость.

Итак, во внутренних монологах господина Ежа, обращенных к его дорогой Че, всегда присутствовали поэзия, много красок и эпитетов, музыкальных экспромтов, а также смелых предложений и легких подтруниваний — всего того, на что бы он никогда не решился при непосредственном общении. Смущение тогда брало верх, господин Ёж тушевался и скрывался за общими фразами.

Последнее время госпожу Черепаху не покидало задумчивое настроение. По инерции она проделывала ряд привычных и необходимых дел, связанных с научной, учебной и педагогической деятельностью, но мыслями своими витала далеко-далеко.

Вновь и вновь искала, подбирала и вырабатывала свежие уточненные определения и ответы на привычные, стоящие перед её наукой, вопросы: что есть Черепаха? Каковы её интеллектуальные возможности? В чем состоит её предназначение в этом мире?.. И еще: что такое разум и что такое душа — как они взаимодействуют?.. С чем можно сравнить мудрость, мысль и мышление? Как накапливается разум и как его использовать?..

«Почему я, прекрасно зная, как использовать хотя бы свой собственный разум, несла тогда такую чушь про красноухих Черепах, — прокручивалось в её голове уже не один раз, — эти красноухие живут в водоемах и проймах рек, в то время, как сама я принадлежу к сухопутным видам, имеющим совсем другие наклонности. Чего я добивалась, какой реакции ждала?!» — опять терзала себя Черепашья дама, отыскивая на своей прогулочной трассе большой плоский камень.

Это был её любимый, самый открытый для солнечных лучей валун. Лучи падали на него под прямым углом и прогревали камень до раскаленного состояния.

Госпожа Паш распластывалась на нем всем своим существом, чтобы прогревание шло и снизу, от самого камня, и сверху — от солнца. Тогда ей постепенно становилось легче, комфортней, даже мысли начинали согреваться и приобретать более плавное и отчетливое течение.

«Неужели я хотела своими словами приукрасить Черепаший род или подать себя в более выгодном свете?» — продолжала размышлять она. Дело в том, что госпожа Черепаха всё и всегда пропускала только через самое себя, она не умела думать о ком-то или о чём-то в отрыве от себя, то есть не ставя себя во главу угла и не будучи центром в собственных глазах и представлениях. Такой наивный эгоцентризм пока не встречал на своем пути препятствий: панцирная красавица еще никого не любила, кроме своих родителей, конечно, которые души в ней не чаяли и во всем угождали единственной дочери.

«Чем хуже сухопутные Черепахи этих красноухих, — распаляли её ненужные мысли. — Да, может быть внешний облик их более яркий и запоминающийся: красные, желтые, оранжевые пятна на панцире, да и сам панцирь все время меняет оттенки — от желто-салатового до изумрудно-зеленого, — ну и что! Подумаешь, какие сочные и яркие тона! — вдруг в сердцах иронично и насмешливо воскликнула она. — Зато мы, сухопутные, больше видим и больше знаем, мы умнее и учёнее всех остальных!» — заключила она не без удовлетворения.

…«Но господин Ёж смотрел отнюдь не на твой ум и твою ученость вместе с интеллектуальными способностями вместе взятыми, — шевельнулась предательская мысль. — Он как раз и разглядывал цвет твоих глаз, оттенки и переливы твоего панциря… А до ума ему, кажется, меньше всего было дела…»

Госпоже Черепахе не очень нравился ход собственных мыслей и те выводы, к которым он приводил. Поэтому она несколько раз поворачивалась, меняла позы под солнцем, стараясь прогреть каждый участок тела, каждую струнку души.

«Кто он такой, чтобы я посвящала ему столько времени, столько мыслей и воспоминаний, — начинала она увещевать саму себя. — Ведь я его совсем не знаю. А если не знаю, то как мне его понять? Понять, что ему нравится, а что нет? Понять, что он хочет и почему так смотрит? Мы такие разные, совсем-совсем непохожие, разве мы сможем когда-нибудь понять друг друга?…

…Скоро очередной понедельник, — вспомнила она. — Надо, наконец, поговорить с ним более конкретно и обстоятельно!» — решила госпожа Паш.

Она слезла с нагретого камня, почувствовав долгожданный прилив сил и энергии, сделала несколько полезных упражнений для укрепления мышц шеи и головы, и быстро поползла к дому, где её уже поджидали маленькие черепашьи ученики.

Итак, они оба готовились к разговору. Для художественной, восприимчивой и очень чувствительной натуры господина Ежа главным было преодоление собственного, нежданно-негаданно появившегося смущения. А также — возможность сказать своим собственным неповторимым голосом, своим собственным неповторимым языком, свои собственные и тоже, наверное, неповторимые мысли, рождавшиеся в минуты свидания с прекрасной Че. Он очень дорожил той новой мелодией, которая только еще зарождалась в самой глубине его нежной (несмотря на частокол острых колючих игл) и ранимой души. Он нес эту мелодию, весь переполненный ею, на свидание с госпожой Черепахой и боялся расплескать. «Сдержанность, мой друг, главное сдержанность», — повторял он как заклинание, зная свою особенность затоплять переполняющими чувствами все пространство.

А черепашья ученая дама записывала в это время тезисы предстоящего разговора, чертила диаграммы логических построений и умозаключений, а также всяких научных выкладок, которые, по её мнению, должны были помочь ей точнее и полнее понять господина Ежа. Она почему-то уже не надеялась на свою память, всегда такую острую и находчивую, вспоминая в какое временное замешательство приводили её такие теплые и выразительные ежиные глаза. «Разговорную нить, — считала дама, — терять нельзя ни в коем случае»…

Они встретились опять на той же дивной зеленой поляне, куда доносился шум морского прибоя и протяжно-резкие крики чаек, в полюбившийся им выходной день понедельник (по странной случайности оказавшийся выходным для них обоих) — понедельник, весенние дневные часы которого были на редкость теплыми и ясными.

— Я скучал без вас, — без привычного церемонного вступления начал господин Ёж, презрев этикет, которого ожидала от него его собеседница.

— Добрый день, добрый день, — несколько невпопад отвечала госпожа Черепаха. При этом она мысленно воспроизводила в памяти свой конспект, чувствуя, что почва может быть выбита из-под ног в любой момент неожиданными ежовыми поворотами.

А он, не делая пауз и не давая ей времени на размышления, продолжал атаковать своей элегантной речью:

— Мне так было приятно думать о вас, дорогая Че, что я изо всех сил старался представить себе, что вы любите?.. Именно вы, именно вы, — поспешил он уточнить свою мысль, видя, что она делает какое-то движение, пытаясь вставить слово, — то есть, я хотел сказать, что думал не о том, чего могут любить или чем увлекаться все Черепахи, а именно вы, с вашим удивительным характером, необыкновенной красотой и вашими особенными душевными качествами… — «Опять бред какой-то несу, — одернулон самого себя, — ну, причем здесь «все черепахи» или «не все черепахи»… Смущение было пока не явным, но уже где-то обозначилось и проявило свои отчетливые контуры.

— Просто я искал для вас и не мог придумать какой-то особенный подарок, который был бы достоин именно вас… — все-таки изловчился господин художник и закончил свое затянувшееся вступление.

— Ну, что вы, господин Ежи, — почему-то вдруг на польский лад обратилась к нему госпожа Черепаха, от которой не ускользнуло и его к ней особенное обращение «дорогая Че», — ничего такого во мне нет. Вы большой выдумщик, и все очень преувеличиваете! — Конечно, она была польщена, но боялась сбиться на этот легкомысленный тон и уйти от главной темы.

— Скажите мне, пожалуйста, уважаемый господин, а есть ли у вас какая-то цель? — совершенно неожиданно пошла в контрнаступление Черепашья дама и пояснила свою мысль: — Какому великому или может быть скромному делу посвящаете вы свою жизнь, свои силы и свое время? — Она вздохнула и вопросительно замолчала.

Господин Ёж посмотрел на неё с изумлением, но стал честно думать над вопросом, чтобы ответить на него максимально исчерпывающе. Честность и предупредительность были его врожденными качествами. Иногда они даже вредили ему.

— Видите ли, сударыня, — после некоторой паузы начал господин

Ёж, — на каждом этапе жизни у Ежей бывают разные цели и устремления, и я здесь не исключение. Все зависит от того, стоишь ли ты в начале пути, в середине его или уже спускаются сумерки и близок закат. Пока я не задумывался о глобальных аспектах… Кое-что, а именно чувство долга волнует меня в отношении семьи и более широко — моего старинного рода. Ему я многим обязан… Кроме того, я не могу пренебречь и своими лесными, так сказать, санитарными обязанностями, — господин Ёж не стал разъяснять, какими именно, а продолжил уже менее уверенно и чуть сбивчиво:

— Не скрою, что совсем недавно под впечатлением от нашей встречи, … не скрою, — повторил он замявшись, — в моей душе забрезжили совсем иные цели и желания…

— Я не совсем вас понимаю, — чуть резковато вставила свое слово госпожа Паш, — а точнее совсем не понимаю вас. Цель должна быть важная, серьезная, а не рождаться под влиянием минуты или какой-то обыкновенной встречи, — заключила она, чувствуя, что чего-то боится и намеренно уводит в сторону, говоря не то, что нужно и чего хотелось бы в глубине души.

— Каждая встреча чем-то необыкновенна, в том числе и наша с вами. Пройдет время, и вы это почувствуете, — с некоторой грустью в голосе произнес господин Ёж. — Мне так же жаль, что я вам непонятен, да вы и не делали особых попыток узнать меня получше… Может быть то, что не понятно для ума, надо оставить для сердца? — Он посмотрел на неё вопросительно, почувствовал собственное учащенное сердцебиение и понял, что его речам приходит конец.

А проницательная Че наоборот в эту минуту ощутила силу и свою особую власть над колючим другом, что чуточку смягчило её суровый напор.

— Мое сердце отмечает совсем иные вещи, чем мой ум, — почти проникновенно произнесла госпожа ученая, — я вижу в вас натуру высокую и благородную, а слышу от вас нечто другое, более приземленное и совершенно не вяжущееся с моим внутренним представлением о вас.

— Значит ли это, что я должен говорить с вами только о высоком и благородном и совсем не касаться вопросов насущных, например, тех импульсах, которые пробиваются наружу и не дают покоя? — Он посмотрел на неё очень выразительно.

У дамы екнуло сердце, но она собрала все свое мужество и отвечала, опустив глаза:

— О чувствах нельзя говорить так много. О них лучше молчать и думать… Тогда, возможно, они будут целее и невредимее…

…«Пока они не заморозятся или не закостенеют в глубине», — подумалось ему, но он промолчал. Только внимательно посмотрел на неё.

Ему хотелось сказать в ответ очень много. Песня так и звучала, так и звенела в нем, затопляя все уголки, все изгибы нежной ежиной души. Но он сдержал себя, и, конечно, пощадил её, не желая ни в чем, даже в самом малом, причинять ей неудобства и чувство неловкости.

— Разрешите откланяться, сударыня, — учтиво произнес господин Ёж, призвав на помощь все свое благоразумие и весь запас хорошего тона, — я должен как раз сейчас приступать к своей нелегкой миссии по очистке леса… А от вас буду ждать любых весточек вот около этого цветущего куста багульника. — Яркий густой багульник приветливо наклонил цветочную голову, а господин Ёж пояснил:

— Чуть надкусанный прутик в этом кусту будет означать, что вы меня помните и обо мне не забыли, — вздохнув, закончил он и скрылся в лесном массиве.

Родовое гнездо в Силезии вспоминалось с грустью. Господин Ёж был немного сентиментальным, немного мечтателем. Но он сознательно и убежденно преодолел весь этот длинный и трудный путь до теплой Словении. Путь, занявший у него не один месяц и пролегавший через Чехию, Австрию и Венгрию. Чувство долга превыше всего!..

Словения — любимая и не раз им воспетая — это немного Баварских Альп, полоска средиземноморского побережья, частичка Балкан — и всё это посыпано венецианским прошлым. Изумительный европейский уголок — как хорошо здесь работалось над фамильной художественной галереей!

Каждый вечер господин Ёж выползал на опушку, любовался предзакатным небом, долгим взглядом проникал на запад, где его любимая Словения граничила с восхитительной Италией, — вздыхал, потому что именно оттуда, с запада и даже больше с юго-запада, из теплого светлого пространства всегда появлялась дорогая его сердцу госпожа Паш, зоркоокая Че… Как давно он её не видел!

У господина Ежа появился один маршрут, который он предпринимал в минуты глубокой сердечной тоски и всегда находил облегчение при завершении его.

А вел этот маршрут к так называемым Юлийским Альпам, где в живописном предгорье облюбовали себе дивный заливной луг дикие, но совсем не пугливые козы. Напитавшись травой, они тихо отдыхали в эти вечерние часы, а господин Ёж сидел неподалеку и вспоминал старинную легенду.

По этой легенде его древние предки, мужественные и воинственные ежи, обладали одной уникальной способностью — выдаивать коз и коров. Молоко было совершенно необходимо для укрепления их жизненных сил. Как это происходило, было абсолютно неведомо для не очень практичного и не приспособленного к жизни господина Художника, но в конце его прогулки происходило всегда одно и то же чудо.

Совсем рядом с козьим пастбищем, в небольшой лагунке появлялась чугунная миска, наполненная доверху белым, ароматным, чуть вспененным козьим молоком.

Господин Ёж с удовольствием выпивал его, сердечная тоска куда-то исчезала, а исцеленный и явно повеселевший господин медленно возвращался обратно, в свою тихую лесную обитель.

«Она боится слов, она боится чувств, — думал он о своей Черепахе по дороге домой, шурша листьями и травой, — о чем же еще говорить, как не об этом! Чего же еще воспевать, как не любовь!… Бедная-бедная, моя Че, — повторял он снова и снова, — как же, наверное, грустно и неуютно тебе живется под твоим жестким несгибаемым панцирем… Как же там все закоснело и закоченело у тебя, милая моя. Одни формулы, одни схемы, одни императивы в этой маленькой хорошенькой головке, ай-ай-ай!» — восклицал господин Ёж, вспоминая последний разговор с госпожой Черепахой.

…У куста багульника он останавливался, тщательно проверял каждый прутик, каждый листик: не оставила ли там хоть какого-то знака или следа его суровая подруга.

Но ничего не находил, чувствовал почти физически её жесткое (если не сказать — жестокое) сопротивление, пытался справиться с ядом горечи, призывая на помощь все ежиные силы, умеющие противостоять любым ядам…

И, понимая всю незаслуженность такого обращения с собой, все же не позволял себе ни одной критической или неуважительной мысли о даме сердца.

Зарывшись в валежник, обложившись сухой листвой и веточками, господин Ёж засыпал тяжелым, без единого сновидения, почти на ощупь колючим сном.

А госпожа Паш в то время упивалась собственной обидой и неудовлетворенностью.

«Как он посмел уйти первым! — возмущалась она. — Почти прервав разговор… Не дал мне до конца высказаться…» — в мыслях была и горечь, и почему-то некоторое право так думать и так судить.

Какими чертами она его наделила, что ждала — сказать трудно. Но ей уже казалось, что он должен был вести себя с ней иначе и говорить совсем по-другому. Как? Она точно не знала, но уже определенно отводила ему подчиненную роль, а в своем главенствующем положении в этом дуэте-диалоге и не сомневалась.

«Да, конечно, он — художник, поэт, и говорит одними образами, чувствами, живыми картинками, — размышляла госпожа ученая. — Зато я — сама Логика, мысль, суждение и мотивация! Я все могу объяснить и для этого — совсем не обязательно чувствовать! Главное, думать, анализировать и делать выводы. Разве нет?» — спрашивала она саму себя, но в глубине души ощущала царапающее чувство неудовлетворения собой и собственным поведением.

Тем не менее обида её росла, и по какому-то странному внутреннему закону, который госпожа Паш и не пыталась объяснить, — чем больше она была недовольна собой, тем сильнее хотелось отомстить господину Ежу, ставшему невольной причиной её душевных терзаний.

«Кто, в сущности, древнее и мудрее нас, Черепах, живших еще при начале времен и уже более миллиона лет не изменявших свой внешний вид и свое строение!» — не без гордости вспоминались ей слова любимого преподавателя-черепаховеда. Она и сама теперь частенько рассказывала своим маленьким ученикам об истории черепашьего рода и удивительных свойствах его представителей.

Нельзя не отметить, что госпожа Паш очень трепетно относилась и к своей профессии, и к собственному статусу, и вообще к самой себе как к Черепахе! Она очень дорожила своим личным пространством и любое покушение на него воспринимала как личное оскорбление.

Что-то в поведении этого странного Колючего Господина её настораживало, заставляло беспокоиться и немного опасаться его. Не то что бы он посягал на её время или на это самое «личное пространство». При всей проступающей в нем твердости характера, он не был ни настырным, ни надоедливым.

Но она чувствовала, как невольно он всё больше и больше проникает в её мысли и сердце, заполняет её внутреннее пространство, не оставляя даже самых укромных, самых заповедных уголков её души… И в этом, безусловно, было явное покушение на её свободу, на её тщательно охраняемое личное пространство, — вопиющая вольность, которую простить она никому бы не смогла!

«Я больше не хочу о нем думать! Я больше не буду его вспоминать! — давала себе категорические установки госпожа Паш и изо всех сил старалась следовать им.

При этом жизнь её стала утрачивать некоторые яркие тона и краски, а в гамме настроения всё чаще проступали нотки уныния и сожаления.

«Почему всё, что со мной происходит, так печально?» — вздыхала иногда панцирная красавица, но не находила ответа. Она опять начинала думать о своих собственных достоинствах и достоинствах других Черепах — это всегда приносило облегчение, подпитывая её тщеславную душу. Вспоминала, каким высоким IQ (уровнем интеллекта) обладают представители её рода, который (IQ) в разы превосходит разум многих рептилий. А уж что говорить про зрение! Острота черепашьего зрения позволяет на большом расстоянии различать цвет интересующего объекта, а уж затем все остальное…

Госпожа Паш всегда первая ещё издалека замечала господина Ежа, когда спешила на ту поляну, где происходили их встречи. Она внимательно и зорко вглядывалась в него самого, прощупывая насквозь (чем не раз приводила его в немалое смущение), желая отыскать и в его взгляде, и в собственных ощущениях какую-то тайную разгадку его непонятного характера, то, что её мучило в нём и что притягивало.

Пока эта тайна ей не раскрывалась. Она чувствовала себя в каком-то тупике, продолжала упорствовать в своём молчании, не проявляла никаких знаков внимания, о каких просил её господин Ёж. И чем больше она упорствовала, тем больше страдала, а чем больше страдала, тем больше злилась на Колючего Господина… И так шло по кругу до бесконечности, и выхода не предвиделось…

Господин Ёж весь погрузился в создание фамильной галереи. Он работал на износ с утра до вечера, почти без перерывов. Усталость заглушала сердечную тоску.

Он перебирал в уме тысячи способов, чтобы подавить свои чувства. Сначала убеждал себя, что вся история с госпожой Че довольно банальна и не любопытна. Такие истории, как правило, не имеют продолжения и вполне могут завершиться на полуслове.

В другие минуты ему начинало казаться, что всё еще будет. Она вернется, и счастье, как лесной родничок, прольётся в его растревоженную душу.

Время шло. Никто не возвращался. Минуты слабости, как называл их господин Ёж, приходили всё реже, и грезы о счастье уже казались ему несусветной глупостью.

Конечно, он проверял куст багульника скорей больше по привычке, чем надеясь увидеть там з н а к от неё. Господин художник вздыхал, ругая себя за непоследовательность и удивляясь каждый раз тому, как в нём самом ведут отчаянную борьбу два состояния: голос разума, убеждающий всё забыть и ничего не ждать, и голос сердца, нашептывающий о встрече и радости примирения.

Уж на какие только ухищрения не пускался господин Ёж, желая обрести душевный покой!

То он превращался в великого мыслителя, философа, каким был его известный прадед — Ёж-аристократ, выделенный в фамильной галерее особо почетной рамкой.

Господин Ёж поглядывал на созданный им портрет прадеда, осознавал величие и достоинство предка, и все житейские неприятности отходили на второй план. «Поле жизни — вспаханное поле», — вспоминались строчки из каких-то поэм, — чем же засеять тебя, чтобы всходы радовали душу, а не убивали её?..

Философского состояния хватало ненадолго. Взгляд падал на деда-Ежа, славившегося своими благотворительными делами и милосердными поступками. Господин Ёж чувствовал прилив родной крови и наполнялся беспредельным великодушием. В эти минуты он любил каждую былинку, готов был простить всех и вся и дарить себя без остатка. Только кому?

Он переводил глаза на прадеда и задумывался о вечном и неизбежном, о том, что обязательно придет и никого не минует. О смерти. Он представлял как умирает, как прекращаются страдания, и… вообще все прекращается. С портрета отца укоризненно смотрели глаза самого большого друга и наставника господина Художника.

Господину Ежу становилось стыдно за свои мысли. Ёж-отец очень стойко переносил все жизненные невзгоды, и всегда говорил ему, сыну: «Никогда и ни при каких обстоятельствах не отчаивайся, мой мальчик. Нет таких бед, которые бы не прошли! Утро обязательно наступает после ночи, за тучами — проступает солнечный свет, и душа наша рано или поздно наполняется радостью…»

Незаметно для самого себя господин Ёж стал набрасывать портрет панцирной красавицы Че. Фамильная галерея была закончена, слюдяные пластинки радовали глаз и производили в душе господина Художника какую-то свою необъяснимую работу. Что-то в нём происходило, перемещались целые пласты, рождались новые мысли.

«Я — Ёж, она — Черепаха, — мы такие разные, словно пришельцы с разных планет, — думал он. — Зачем мы встретились? Как я разглядел её красоту? Для чего заговорил с ней?… Нас разделяет пропасть непонимания, множество других причин, делающих невозможным наше сближение… — Господин Ёж всё больше увлекался созданием портрета, нанося всё новые штрихи на слюдяную пластинку. — А характер? Она же зациклена на самой себе, разве может в мире существовать хоть кто-нибудь, кто бы был важнее для неё, чем она сама, её наука и все её сородичи?» — Он действительно понял её довольно быстро, но не спешил или не хотел (?) делать никаких выводов. Только тонкий и незаметный яд чувства, на этот раз впервые не отторгаемый ежиным организмом, все больше проникал в его кровь.

— Как же ты нужна мне, моя дорогая Че! — вдруг обратился к новому портрету господин Ёж, заговорив вслух. — К чему эти все условности: Ёж — не Ёж, Черепаха — не Черепаха! Нас же тянет друг к другу! Почему нам нельзя быть вместе? Какие силы могут нас разлучить?!..

Господин Ёж говорил очень медленно и тихо. Ритм речи задавала сама работа над новым и неожиданным портретом, а лесное дыхание, всё тёплое и мирное окружение природы входило в сердце тишиной и покоем.

…Госпожа Паш уже давно сидела на поляне, скрытая разросшимся кустом шиповника, слушала слова господина Художника и тихо вздыхала.

— Ты боишься, моя дорогая, ты всего боишься, даже саму себя и своих чувств! Панцирь, панцирь, как ты крепок и непробиваем! Какой мощный заслон ты поставил между любящими сердцами…

Госпожа Паш смахнула слезу, но из-за укрытия не показалась. Она сама точно не знала, что собиралась делать. Последнее время она понимала себя все хуже и хуже, и любимая наука не давала ей никаких объяснений, и помощи ждать было неоткуда.

«Дослушаю до конца и вернусь домой», — появилась в голове неожиданная установка. Мстительное чувство захлестнуло душу. — «Он опять заставляет меня страдать…» — Противоречивые состояния надрывали сердце. — «Какие же мы, Черепахи, эмоциональные!» — увидела она себя со стороны и не могла не отметить новое достоинство.

— Далекая и гордая, моя красавица! — продолжал господин Ёж, — как ты запуталась и растерялась, как ошиблась, отдаляясь от меня!.. Чудо стояло на нашем пороге, а мы делали вид, что не понимаем… Может быть ты еще встретишь свое счастье, но никогда — уже никогда! — не услышишь ты ту Песню, какая звучала в моем сердце…

«Время, время, бесценное время, — уже мысленно обратился господин Ёж к безжалостным солнечным часам. — Все уходит, все заканчивается… Нас с тобой не поняли, Время! А ведь серьезнее, чем сейчас, и значительнее, чем сейчас, такого времени возможно и не будет. Мы стоим сейчас с тобой, Время, и плачем, потому что не можем быть настырными, потому что должны уходить… Пора — пора возвращаться: на Родину, в родовое поместье, к могилам моих дедов и прадедов…»

Господин Ёж немного отполз и снова остановился, что-то не отпускало его.

— Всё-всё останется здесь — в этом небольшом пространстве света, на этой дивной лесной поляне, где однажды я встретил тебя, — говорил господин Ёж, глядя на слюдяную пластинку с портретом госпожи Че и почти физически ощущая близость и присутствие дамы сердца. — Где однажды я встретил тебя, моя дорогая Че… — повторил он как лейтмотив и, повернувшись, поспешно стал удаляться.