Оглавление

ПРОЛОГ

Когда жизненный путь человека измеряется не годами, а веками, судьба его становится подобна древнему пергаменту, на котором тонкими чернилами прописаны тысячи имен, встреч и утрат, грехов и озарений, боли и радости.

В первой книге мы познакомились с историей человека необычайной судьбы — отца Иеронима. Родившись в 1321 году в маленькой швейцарской деревне Штайнвальд, Иероним, тогда еще известный как Матиас, жил простой и незамысловатой жизнью в кругу семьи: матери-травницы Элизабет и отца-плотника Иоганна. Его детство было наполнено запахами трав и свежих стружек, холодом горных зим и теплом семейного очага. Рано почувствовав тягу к познанию истины, Матиас поступил в обучение к деревенскому священнику отцу Ансельму, впервые прикоснувшись к чтению и письму, открыл для себя мир, полный мудрости и загадок. Сердце его металось между земной любовью к девушке по имени Эльза и духовным призванием, уведшим его в стены монастыря Святого Августина. Там, приняв постриг и новое имя Иероним, он испытал суровость монастырского быта, фанатичную строгость аббата Ионаса и собственные глубокие сомнения в правильности избранного пути. Отправленный с поручением в Констанц, он нарушил свои монашеские обеты, познав любовь земную и запретную в лице прекрасной и страстной Маргарет. Возвращение в монастырь не принесло успокоения, но подарило встречу с загадочным и мудрым отцом Бенедиктом, старцем с поразительным прошлым, чья жизнь растянулась на века. От него Иероним узнал о древнем знании, о дыхательных и холодовых практиках, о тайной силе рун, изменяющих судьбы и открывающих скрытые возможности тела и духа. Мир вокруг погрузился в хаос, когда чума — Чёрная смерть — достигла деревни Штайнвальд. На глазах Иеронима одержимая страхом толпа по наущению аббата Ионаса предала мучительной смерти его мать, обвинив её в колдовстве. Горе, гнев и жажда справедливости направили Иеронима и его учителя на путь, где древнее знание и отчаянная решимость сплелись в единое целое. Узнав от Бенедикта о таинствах рун, Иероним, ведомый жаждой отмщения и надеждой спасти родную землю, согласился на поступок, что навсегда изменил его судьбу. Вместе с Бенедиктом они принесли в жертву Одину аббата Ионаса — фанатичного палача, по вине которого была сожжена мать Иеронима. Тайный ритуал, совершённый в ночь великого страха, стал роковой развязкой. И — в ответ на их дерзкое заклинание — чума отступила от Штайнвальда и окрестных земель, оставив живых там, где, казалось, надежды уже не было. Но вместе с этим чудом наступило и новое испытание: теперь за Иеронимом и его наставником началась охота. Первая часть истории оборвалась в решающий миг, когда судьба обоих беглецов повисла на волоске. Но эта история еще далека от завершения. Во второй части Иерониму предстоит пройти дорогами, полными новых испытаний и открытий, обрести знания, что потрясут саму основу его веры и души, встретить друзей и врагов и продолжить бесконечный поиск истины, что ведет его через века и эпохи. Открывая страницы этой книги, помните: истина не бывает простой, и каждый шаг на пути к ней — испытание, через которое пройдут лишь сильнейшие.

Глава 1. Весть о злодеянии

Была уже глубокая ночь, и епископ Ульрих фон Пфефферхардт, облачённый в ночную сорочку, сидел за массивным дубовым столом в своей келье, склонившись над старинной книгой в переплёте из чёрной кожи. Одна-единственная свеча освещала её пожелтевшие страницы — сочинения Блаженного Августина о природе зла и греха. В последние дни Ульриха мучили боли в суставах; каждое движение сопровождалось мучительной болью, будто кто-то втыкал иглы прямо под кожу. Казалось, что боль усиливалась в моменты его наибольшей внутренней тревоги, и это Ульрих считал не просто совпадением, а знаком свыше — напоминанием о бренности и греховности плоти.

Епископ медленно перелистывал страницы, морщась при каждом движении пальцев, когда резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Ваше преосвященство! — послышался испуганный голос за дверью. — Дурные вести!

— Войди, — коротко и сухо бросил епископ, закрывая книгу.

В келью торопливо вошёл молодой монах в запылённом дорожном одеянии, запыхавшийся и едва держащийся на ногах. Лицо его было бледным и напуганным.

— Прости, владыка, что потревожил твой покой, но я скакал всю ночь, без передышки… — он сглотнул, подбирая слова. — Аббат Ионас… он убит, владыка!

Епископ медленно поднялся со стула, почувствовав, как кровь отхлынула от лица. Он опёрся на край стола, чтобы удержать равновесие. Тишина повисла в келье, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием монаха и треском свечи.

— Что ты сказал? — тихо переспросил Ульрих, и голос его прозвучал глухо, словно из колодца. — Повтори!

— Аббат мёртв, ваше преосвященство! Убит! Двое монахов из аббатства Святого Августина, отец Бенедикт и молодой брат Иероним, совершили страшное злодеяние! Они убили брата Рафаэля и брата Гунтера, а потом… — голос монаха дрогнул. — Потом они похитили Ионаса. Мы нашли его тело на старом холме… повешенное на дубе, с языческими знаками на камнях, написанными кровью…

Ульрих замер, поражённый ужасом. Ионас был не просто аббатом — это был его близкий друг, верный сторонник и надежда всей епархии. Перед глазами пронеслись воспоминания из далёкой молодости: он и Ионас, ещё юные послушники, мечтавшие очистить мир от греховности и пороков. И теперь этот человек, который был для него ближе брата, убит — да ещё и принесён в жертву языческим демонам!

Епископа охватил слепой гнев, который на миг затмил даже боль в суставах. Он почувствовал себя вновь сильным и властным, каким не ощущал себя уже много лет.

— Иди, — тихо проговорил он монаху. — Ступай отдыхать. Ты исполнил свой долг.

Когда дверь за монахом закрылась, Ульрих сел на стул и сжал ладонями виски, пытаясь собраться с мыслями. В его душе бушевала ярость, смешанная с глубоким, болезненным горем. Его оскорбили лично, посягнули на святую Церковь, убили человека, который был частью его души. Такой вызов не мог остаться безнаказанным. Но этих убийц найти будет нелегко, и он понял это сразу.

Через несколько минут он медленно поднялся и позвал слугу:

— Приведи ко мне фогта. Немедленно!

Фогт Гюнтер фон Штайн, городской судья и наместник, вскоре появился перед епископом. Это был человек крепкий, дородный, с пышными рыжими усами и небрежно застёгнутым поясом. Он явно только что проснулся и был раздосадован столь поздним вызовом.

— Ваше преосвященство, — фогт поклонился, но не слишком почтительно. — Что стряслось? Зачем вы поняли меня с постели в такой час?

— Свершилось чудовищное злодеяние, — медленно начал епископ. Голос его звучал глухо и жёстко, как скрип цепей. — Аббат Ионас убит. Убийцы скрылись. Ты отправишься на поиски немедленно.

Гюнтер широко раскрыл глаза:

— Убит? Ионас? Кто осмелился?

— Брат Иероним и отец Бенедикт, монахи из аббатства Святого Августина. Они впали в ересь, совершили убийство и сбежали. Собери людей, собак, найдите их немедленно. Верните их живыми или мёртвыми. Я не потерплю, чтобы в моих владениях безнаказанно убивали верных слуг Господа.

Фогт вздохнул с заметным раздражением:

— Ваше преосвященство, с тех пор как пришла чума, в моих владениях и без того хватает забот. Неужели стоит бросать все дела ради двух беглых монахов? Сами знаете, старый Ионас давно перестал понимать, что творит. Зачем он вздумал сжигать ведьму — мать молодого монашка? Сам напросился, простите за дерзость.

Епископ впился в него ледяным взглядом, от которого фогт невольно отступил на шаг назад:

— Ты слишком много болтаешь, фон Штайн. Я дал тебе приказ. Это не обсуждается.

Фогт коротко поклонился и молча вышел, хлопнув дверью громче, чем следовало. Спускаясь вниз по лестнице, он сжимал кулаки от злости, бормоча ругательства себе под нос. Но уже через несколько шагов раздражение начало таять, сменяясь возбуждением охотника, почуявшего добычу. Гюнтер почувствовал, как в груди загорается огонь азарта. Он давно не испытывал такого чувства. Настоящая охота всегда возбуждала его, а охота на человека была самым сладким испытанием его мастерства.

Он вышел во двор замка и громко крикнул:

— Поднимайте людей! Выпускайте собак! Сегодня мы отправляемся на охоту!

Его громкий, уверенный голос разнёсся над спящим двором, заставляя слуг суетливо бегать и готовиться. Гюнтер фон Штайн почувствовал себя по-настоящему живым, предвкушая долгую и захватывающую погоню.

Глава 2. Решение епископа

Ульрих фон Пфефферхардт медленно расхаживал по своему кабинету, сложив руки за спиной. Его шаги по каменному полу глухо отдавались в высоких сводах, и казалось, что каждый удар каблука был подобен удару молота по его больным суставам. В кресле возле письменного стола сидел секретарь епископа, нервно сжимая гусиное перо и в ужасе следя за каждым движением господина.

— Записывай, — сухо произнёс епископ, остановившись перед окном и устремив взгляд на покрытые туманом улицы Констанца. Секретарь поспешно придвинул пергамент и застыл в ожидании.

— Епископ Ульрих, Божьей милостью епископ Констанца, достопочтенному брату во Христе, милостью Божией почтенному Иоганну II, епископу Базельскому… — начал диктовать Ульрих.

— Мир Вам и милость от Бога Отца и Господа нашего Иисуса Христа. С великой скорбью и глубокой болью сердца нашего вынуждены мы обратиться к вам, достопочтенный брат наш, дабы предупредить о великом злодеянии и ереси, совершённых в пределах нашей епархии.

Недавно вверенная нам паства аббатства Святого Августина близ селения Штайнвальд подверглась тяжелейшему преступлению. Аббат Ионас, достойнейший служитель Господень и брат наш возлюбленный, зверски был умерщвлён двумя злодеями, кои ранее именовались монахами сего же аббатства. Упомянутые злодеи ныне находятся в бегах и, более того, подозреваются в скверных и еретических деяниях, связанных с языческим колдовством и служением нечестивым силам.

Имена беглых преступников суть следующие:

— Бенедикт, монах преклонных лет, огромного роста и крепкого телосложения, совершенно лысый, с большой неопрятной седой бородой, взглядом суровым и осанкой грозной, наделённый силой неестественной, ибо был ранее воином;

— Иероним, молодой монах, телосложения крепкого, лицом привлекательный, волосы каштановые, глаза тёмные, движения быстрые и ловкие; разумом остёр и языком сладкоречив.

Настоятельно просим Вас, брат наш возлюбленный, проявить бдительность в пределах Вашей епархии. Если упомянутые преступники будут обнаружены или замечены в Ваших пределах, немедленно задержите их и препроводите под надежной охраной к нам в Констанц — или известите нас, дабы мы могли отправить надёжных людей, которые доставят их пред лицо правосудия.

Ибо злодеяние их — мерзость в очах Божиих, а дерзость и нечестие их посягает на мир и порядок, установленные самой Святой Матерью Церковью.

Со своей стороны, достопочтенный брат наш, обещаем вам ответную помощь и поддержку в любом деле и в любое время, когда это потребуется Вам.

Пусть же пребудут с Вами и Вашей паствой мир и благодать Господа нашего Иисуса Христа, и да пребудете Вы под защитой Святой Девы Марии и всех Святых.

Дано в Констанце, в день святого Вита, лета Господня тысяча триста сорок седьмого.

Закончив диктовать, епископ раздражённо махнул рукой:

— Приготовь такие же послания епископам в Аугсбург, Страсбург, Кур, Лозанну, Майнц, Вормс, Шпайер, Кёльн, Трир, Пассау, Прагу и Оломоуц. И отправь копии в ганзейские города — Гамбург, Бремен и Любек. Пусть все знают, что я не потерплю ереси в моих владениях.

Секретарь поклонился и быстро удалился, тихо притворив за собой дверь. Ульрих остался в одиночестве, глядя в серый, мёртвый туман. В глубине души он понимал, что письма — лишь пустая формальность. Беглецы, особенно такой хитрый и опытный человек, как Бенедикт, могли легко сменить внешность и выдать себя хоть за купцов, хоть за рыцаря с оруженосцем. Он не верил и в успех фогта: грубая сила Гюнтера была хороша в открытом поле, но эти преступники были хитры и коварны.

Нужен был кто-то ещё — тот, кто не связан христианскими условностями, кто сумеет выслеживать добычу, как волк, и идти по следу, пока не настигнет свою жертву.

Он вновь подошёл к двери и сурово произнёс:

— Позовите ко мне старейшину еврейской общины.

Меир бен Элиэзер, первый старейшина констанцских евреев, вошёл в кабинет епископа тихо и осторожно, словно опасаясь потревожить чей-то покой. Это был человек лет шестидесяти, худощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой и живыми, умными глазами, в которых сейчас читался плохо скрываемый страх.

Епископ долго смотрел на него, едва скрывая ненависть и презрение.

— Скажи-ка мне, Меир, — произнёс наконец Ульрих, подчёркнуто растягивая слова, — дошли ли до твоих ушей вести о страшном злодеянии в аббатстве Святого Августина?

— Ваше преосвященство, разве можно не слышать того, о чём нынче шепчется весь город? — тихо, с подчёркнутой вежливостью ответил старый еврей. — Люди говорят разное, но кто я такой, чтобы знать, правда это или вымысел?

— Кто ты такой? — губы епископа дрогнули в едва заметной усмешке. — Ты старейшина тех, кого сейчас вся округа считает отравителями колодцев. Ты предводитель народа, который ненавидят все вокруг и который спасает лишь моя добрая воля. Вот кто ты такой, Меир.

Старик слегка сжался и тяжело вздохнул:

— Мы мирные люди, ваше преосвященство. И вы же знаете, мы ничего не делаем против тех, среди кого живём. Мы боимся Господа не меньше вашего.

— Вы боитесь Господа? — резко оборвал его Ульрих, сделав шаг вперёд. — Если вы действительно боитесь Господа, то принесите мне головы тех двух проклятых еретиков, которые убили аббата Ионаса. Их головы, Меир! Или гнев Господень будет для вас последней из забот.

— Ваше преосвященство, — еврей с горечью развёл руками, — мы торговцы, лекари, портные. Как же нам искать убийц, тем более таких опасных людей?

Епископ наклонился ещё ближе, голос его прозвучал тихо и проникновенно, словно змеиное шипение:

— Тебе не нужно искать отговорки, Меир. Я ведь не угрожаю тебе. Я даже пальцем не пошевелю, чтобы причинить твоим людям вред. — Ульрих выпрямился и отступил на шаг, холодно усмехнувшись. — Но я также не пошевелю пальцем, чтобы защитить вас от ярости толпы. Вокруг чума, и людям нужно кого-то винить. Если вы не принесёте мне эти две головы, я просто отвернусь и посмотрю в другую сторону. А толпа сделает остальное.

Старик побледнел, и руки его слегка задрожали:

— Я отправлю своего сына на поиски, ваше преосвященство. Если кто и может найти этих преступников, то только он. Ему ведомо то, чего не знают другие. Он читает лес, как раввин читает Тору. Но… как же он пойдёт в таком виде? Дозвольте ему хотя бы принять образ христианина. Иначе его остановят на первом же постоялом дворе.

Епископ взмахнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху:

— Хоть самого себя отправляй, хоть всю свою семью переодень, мне нет до этого дела. Пусть он хоть крест на шею повесит и целует его перед каждым встреченным псом. Я хочу видеть только одно — головы этих мерзавцев здесь, у моих ног. И да поможет тебе твой Бог, Меир, если их здесь не будет.

Старейшина снова низко поклонился и попятился к выходу, тихо произнеся на прощание:

— Да хранит вас Господь, ваше преосвященство…

— Вон отсюда! — холодно оборвал его епископ и отвернулся к окну.

На следующее утро кафедральный собор Констанца был переполнен народом. Дворяне и ремесленники, купцы и крестьяне — все собрались, чтобы увидеть, как епископ Ульрих фон Пфефферхардт публично предаст анафеме еретиков, виновных в убийстве аббата Ионаса.

Епископ стоял на возвышении перед алтарём, облачённый в пурпурную мантию и белоснежную митру. Голос его звучал мощно и строго, эхом отражаясь от высоких сводов собора. Народ затаил дыхание, слушая страшные слова анафемы.

— Да будет ведомо всем и каждому, кто ныне слышит слово наше! По воле Господа и властию, данной мне Святой Матерью Церковью, предаю я вечному проклятию и отлучению от лика Христова двух сынов погибели, двух змиев лукавых и чад диавола — беглых монахов Бенедикта и Иеронима!

Ибо преступления их тяжки и мерзостны перед лицом Божьим и людским! Предали они души свои нечистым силам и совершили кровавое злодеяние, убив слугу Господа и верного сына Церкви, аббата Ионаса, и братьев наших Рафаэля и Гунтера! Осквернили они святую землю языческими знаками и мерзостями сатанинскими!

Да не найдут они ни убежища, ни укрытия, ни помощи среди людей! Отныне и навеки объявляю их вне закона Божьего и человеческого! Каждый, кто встретит их на своём пути, да будет вправе лишить их жизни, и рука эта будет благословенна, ибо исполнит волю Господа и долг перед Церковью!

А кто дерзнёт укрыть их, накормить, напоить, дать пристанище или любую помощь оказать, тот да будет проклят перед ликом Христа и Его Святых, да будет отлучён от общения со святой Церковью и навеки обречён на муки ада вместе с ними!

Пусть тела этих злодеев не примет земля, пусть души их никогда не узрят Света Божьего, пусть им не будет покоя ни в жизни, ни после смерти!

Анафема! Анафема! Анафема!

Когда последние слова проклятия стихли в воздухе, ударил колокол, раздался мрачный звон, разносивший по городу грозное предупреждение: преступники обречены, и милости им не будет ни в этом мире, ни в ином.

Глава 3. Давид бен Меир

В маленькой тёмной комнате под самой крышей старого дома сидел Давид бен Меир, сын старейшины констанцских иудеев. Это был человек лет тридцати, высокого роста, сухой и жилистый, с тёмными, слегка вьющимися волосами и острым, проницательным взглядом. Он сидел неподвижно, закрыв глаза, дыхание его было ровным и глубоким.

Давид находился далеко не здесь, не в этой маленькой комнате, и даже не в Констанце. Он путешествовал по бескрайнему пространству своего внутреннего мира, медленно поднимаясь по Древу Сефирот, направляясь в сефиру Гебура — место сурового и беспристрастного суда, где можно увидеть свою жизнь глазами уже умершего человека. Эта практика помогала ему понять, что в его жизни было истинно важно, а что — лишь пустая суета.

Внезапный скрип двери вывел его из состояния глубокого созерцания.

Давид открыл глаза и увидел отца — старого Меира — стоявшего в дверях, сутулого и бледного, точно он постарел за один день на десять лет.

— Давид, прости, я не хотел мешать тебе… но… обстоятельства требуют твоего внимания, — сказал Меир осторожно и тяжело вздохнул.

Давид поднялся с места и пригласил отца жестом присесть рядом с ним.

— Что стряслось, отец? Ты выглядишь, будто сегодня Йом-Киппур.

— Если бы только Йом-Киппур, Давид. Сегодня весь наш народ стоит на краю гибели, и нам нужен чудесный исход, иначе нас всех постигнет судьба Содома и Гоморры. Аббат Ионас убит, ещё двое монахов мертвы. Епископ в ярости, и теперь ему требуются головы убийц.

— А нам какое до этого дело? — спросил Давид, нахмурившись.

— Нам — самое прямое, сын мой. Говорят, будто мы травим колодцы, а убийство аббата и вовсе приписывают нашей общине. Епископ потребовал, чтобы именно мы нашли и казнили преступников.

— Он хочет, чтобы мы стали палачами? — гневно воскликнул Давид. — Я не пёс епископа, отец! Я вышел из утробы матери не для того, чтобы выслеживать тех, кто сбился с пути. Я сам ищу путь!

— Разве я не знаю этого? Разве не я сам учил тебя искать пути в мудрости и любви? — вздохнул Меир, грустно качая головой. — Но, сын мой, если мы не сделаем этого, через год в Констанце не останется ни одного живого иудея. Христиане ищут повод для погрома, а епископ не пошевелит и пальцем, чтобы остановить их. Или головы убийц у него на столе, или смерть для всех нас. Так он сказал.

Давид поднялся и тяжело зашагал по комнате:

— Ты понимаешь, что просишь меня отнять жизни тех, кто, возможно, был прав? Я слышал, что аббат Ионас сжёг живую женщину! Разве не заслужил он смерти?

— Заслужил или нет — Бог ему судья, Давид, но епископ судит нас. — Меир тяжело вздохнул и положил руку на плечо сыну. — Не ради епископа прошу, не ради аббата. Ради стариков и детей нашей общины прошу, ради твоей невесты Ханны прошу. Сделай это для них, Давид, ибо никто другой этого не сделает.

Давид замолчал и стоял долго, словно окаменев. Затем, с глубоким вздохом, кивнул:

— Ради нашего народа и ради тебя, отец. Пусть Всевышний простит меня за это.

Сказав это, он накинул плащ и направился в дом своей невесты, Ханны.

Дом Менахема, отца Ханны, стоял на тихой узкой улице в еврейском квартале. Менахем был торговцем тканями, человеком уважаемым и состоятельным. Он сидел у очага, перебирая молитвенные четки, когда Давид переступил порог.

— Шалом, сын Меира, — произнёс Менахем, всматриваясь в лицо Давида. — Что привело тебя в наш дом в столь поздний час? Ты выглядишь встревоженным.

Ханна сидела рядом с отцом, склонив голову над вышивкой. При виде её сердце Давида болезненно сжалось. Свет от очага играл в её тёмных волосах, свободно падавших на плечи, отчего лицо её казалось ещё нежнее и тоньше, чем обычно. Он смотрел на её руки, изящные и ловкие, умело управлявшиеся с иглой. Давиду вдруг мучительно захотелось, чтобы время остановилось, и он мог бы вечно смотреть, как движутся её пальцы. Ханна подняла взгляд, и её глубокие карие глаза встретились с его глазами. В них Давид прочёл тревогу, нежность и вопрос, который она не решалась произнести вслух.

— Шалом, Менахем, шалом, Ханна, — Давид глубоко поклонился и вздохнул, словно собирая все свои силы перед трудным разговором. — Если бы мог, я никогда не принёс бы эти новости в твой дом. Но жизнь такова, что мы не выбираем время и обстоятельства.

Менахем отложил четки, подался вперёд и с тревогой взглянул на Давида:

— Говори, мальчик мой. От твоих слов веет холодом, и сердце моё уже чувствует горечь, что стоит за ними.

Давид сел напротив, сложил руки на коленях и подробно рассказал всё, что произошло в аббатстве Святого Августина, о ярости епископа, его требованиях, а также об угрозе, нависшей над всей общиной.

Менахем слушал молча, но его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Когда Давид закончил, он долго молчал, медленно качая головой, будто не веря услышанному:

— Велика беда наша, Давид! Разве мало страданий пережил народ Израиля, чтобы теперь вновь быть на краю гибели? Я надеялся, что хотя бы моя дочь и её дети не узнают ужаса погромов, который пережил я в молодые годы. Но, видно, судьба наша — вечный исход из одного несчастья к другому.

Ханна, побледневшая и напряжённая, спросила едва слышным голосом:

— Давид, а нет ли иного выхода? Неужели ты обязан пачкать руки в крови, чтобы нас пощадили?

Давид посмотрел на неё с глубокой печалью и нежностью:

— Если бы был другой путь, Ханна, неужели думаешь, я бы выбрал этот? Я не гончий пёс епископа и не охотник за головами, я не стремлюсь проливать кровь. Но если я не сделаю этого…

Менахем поднял руку, словно останавливая их спор, и тихо проговорил:

— Допустим, ты прав, Давид. Но что тогда делать нам? Если ты уйдёшь, кто защитит Ханну и остальных?

Давид помолчал и ответил уверенно:

— Уезжайте в Страсбург, Менахем. Город большой и богатый, там наша община сильна. Говорят, тамошний магистрат защищает сынов Израиля. Там есть родичи твоей жены, там уважают твое имя. Уезжайте прямо завтра или в ближайшие дни.

— Страсбург? — задумался Менахем. — Верно говоришь, Давид. Там наш народ процветает. Говорят, даже власти там благоразумны и не дают толпе творить бесчинства. Да и мои родственники — надёжные люди. Ты хорошо рассудил.

Ханна подняла глаза, в которых стояли слёзы.

Менахем посмотрел на дочь, медленно поднялся и мягко сказал:

— Я пойду, дети мои. Сердцу отца тяжело видеть расставание влюблённых, ибо что я могу дать вам в утешение, кроме молитвы?

Он вышел тихо, затворив дверь, и комната погрузилась в тишину.

Ханна подошла ближе к Давиду, глядя в его глаза, словно пытаясь запечатлеть каждую черту его лица:

— Давид, разве мы заслужили такую судьбу? Разве любить и быть счастливыми — преступление перед Всевышним?

Он осторожно коснулся её щеки, словно боясь причинить боль:

— Ханна, душа моя, не вини небо в наших бедах. Это не небеса посылают нам страдания, а люди. Мы лишь должны выстоять перед испытаниями и сохранить верность друг другу.

— Но, Давид, — её голос сорвался на шёпот, — а если ты не вернёшься? Как мне жить, не зная, жив ты или мёртв?

— Я не умру, Ханна, — твёрдо сказал он, прижав её руку к груди. — Я не умру, — повторил он, — потому что живу не ради себя. Я не могу подвести тебя и не могу подвести наш народ. Верь мне, я вернусь!

Она вынула из рукава тонкую шерстяную ленту синего цвета, которую долго и бережно хранила для их свадьбы, и осторожно завязала её на его запястье:

— Это — знак моей верности. Я соткала её, вложив все мои надежды, чтобы мы были вместе, Давид. Я окрасила её в синий, потому что синий — цвет Завета. Цвет неба над Иерусалимом. Я хочу, чтобы, где бы ты ни был, ты знал: я помню, я молюсь и жду. Пусть эта лента будет твоей цицит в пустыне между добром и злом. Пусть она станет тебе защитой и вернёт тебя ко мне целым и невредимым.

Давид осторожно коснулся ленты и кивнул:

— Обещаю тебе, Ханна, я вернусь. Даже если придётся пройти через ад, я вернусь, чтобы позаботиться о тебе.

Она сделала шаг вперёд и впервые нарушила все условности, мягко и нежно поцеловав его в губы:

— Пусть Всевышний услышит твои слова, Давид. И пусть вернёт тебя живым.

Давид медленно отступил к двери, сердце его сжималось от боли, но лицо оставалось спокойным.

— Молись за меня, Ханна, ибо молитва любящей женщины способна изменить даже очень злую судьбу.

Он вышел в ночную тьму, а Ханна осталась стоять посреди комнаты, сдерживая слёзы и тихо шепча молитву вслед уходящему любимому человеку, которого, возможно, видела в последний раз.

Глава 4. Переправа и разбойники

Долго шли мы с отцом Бенедиктом по руслу узкого ручья, чтобы сбить со следа возможных преследователей и их собак. Холодная вода обжигала ступни, камни ранили их, но мы терпели и не сходили на берег до самой ночи. И лишь когда наступила темнота, мы улеглись прямо на земле, не зажигая огня, и заснули, сжавшись под плащами.

На следующий день мы вышли к Рейну. Здесь река была быстра и широка, шагов сто или даже более. Южный берег, на котором мы стояли, вздымался над водой высоким и обрывистым склоном. Старые ивы, будто скорбя, опускали свои тяжёлые ветви к самой воде. Выше росли величественные буки, их густые кроны переплетались, скрывая небо. Изредка виднелись дубы, могучие и древние, как сама земля.

Северный берег был другим — ровным и низким, покрытым травой и кустарником. Он казался спокойнее и приветливее, но я чувствовал, что спокойствие это лживо, а мягкая трава скрывает сырую болотную грязь.

Мы не медлили. Собрав валежник, связали два небольших плотика, на которые сложили вещи. Затем разделись, завязав одежду и оружие покрепче, и вошли в воду. Рейн обжёг холодом, мгновенно выдавливая воздух из груди. Но я справился с собой и начал дышать ровно и глубоко. Через минуту-другую я почувствовал, как моё тело цепенеет, но продолжал плыть, толкая перед собой плот.

Вскоре я выбился из сил. Течение подхватило меня и отнесло далеко вниз по реке, пока наконец я не выбрался на низкий берег, весь дрожа от холода. Бенедикта нигде не было видно — должно быть, он выплыл на берег гораздо раньше меня.

Едва я успел вытащить из воды свой плотик и развязать одежду, как услышал тихий шорох шагов позади. Я резко обернулся, прижимая к груди свои вещи. Из-за кустов вышли трое.

Первый был высоким и худым, с узким, хищным лицом. Его кривой нос, казалось, не раз ломали, на подбородке зиял глубокий шрам, а в длинных тонких пальцах он вертел блестящий нож. Одет он был в тёмный кожаный кафтан, запятнанный кровью и грязью. Как я потом узнал, его звали Нагель.

Рядом стоял второй, низкорослый и толстый, с лицом, покрытым красными пятнами, и глазами, которые бегали беспокойно, как у напуганной крысы. Он гнусно ухмылялся, обнажая гнилые жёлтые зубы. Он был одет в грязную рубаху, поверх которой болталась овчинная безрукавка. Подельники называли его Фратце.

Третий, самый страшный, был низок и широк, с мертвенно-бледной кожей и тёмными кругами под глазами. Всклокоченные волосы, грязные и слипшиеся, придавали ему сходство с ожившим покойником. Его взгляд был пустым и тревожным, как у палача. Звали его Трупный Ганс.

— Глянь-ка, Фратце, — голос Нагеля звучал сухо и едко. Он медленно приближался ко мне, лениво крутя в пальцах острый нож. — Похоже, сама река решила нас сегодня угостить. Чистый, гладкий, прямо как с картинки. Интересно, кто это к нам пожаловал такой голенький, а?

Фратце хрипло рассмеялся, почесав покрытую язвами щёку и наклоняясь вперёд, будто рассматривая меня поближе. Его маленькие глазки бегали по моему телу, словно выбирая лучшее место, откуда отрезать первый кусок мяса.

— Ох, Нагель, да ты погляди только, какая белая кожа у нашего гостя. Будто и не человек, а поросёночек праздничный, которого на Шлахфест готовят. Ты думаешь, он на вкус такой же нежный, как выглядит? Мне кажется, давно я не ел кого-то такого молодого и сладенького.

Нагель оскалился в мерзкой улыбке, медленно и с явным удовольствием поглаживая лезвие ножа большим пальцем:

— Ты, Фратце, и правда давно не ел ничего кроме гнилой требухи и той старухи, что еле двигалась. Ты уже забыл, как выглядит хорошая еда? А это тебе не костлявые бабы с дороги и не жёсткие бродяги с мясом, как подошва. Этот, видать, молод, и мякоть у него сочная.

Фратце снова захихикал, от этого смеха меня затошнило. Он шагнул ближе и почти ласково, облизывая потрескавшиеся губы, произнёс:

— Да, Нагель, как гляжу я на него, даже слюнки текут. Сдается мне, лучше сперва позабавиться с таким красавчиком. Жалко сразу сожрать такую прелесть. А потом, глядишь, и на вертел его — на костёр, с травками. Только не пересушить, чтоб сок не ушёл. А то будет, как в тот раз, помнишь, когда мы зажарили монаха?

Нагель кивнул с почти нежной улыбкой:

— Помню, помню, Фратце. Монах был сух и невкусен. Жилистый гад оказался. А вот мальчишки, да ещё такие гладкие, как этот, — совсем другое дело. Мягкое мясо, как у козлёнка. Вкусный, наверное…

Оба разбойника громко и мерзко рассмеялись, а я едва удерживал свой желудок от того, чтобы не выплеснуть наружу всё, что в нём было.

Они медленно подходили ближе, и я с ужасом заметил, что Трупный Ганс что-то жует. Присмотревшись, я чуть не потерял сознание — в его бледных пальцах была детская кисть, наполовину обглоданная. Желудок мой судорожно сжался, к горлу подступила желчь.

Но отец Бенедикт давно отучил меня медлить, когда от этого зависит жизнь. Выхватив нож из узла с одеждой, я кинулся вперёд, изо всех сил вонзив клинок прямо в грудь ближайшего из них — Трупного Ганса. Он выронил ужасную пищу и крепко обхватил меня своими холодными руками, словно тисками. Я бил его ножом снова и снова, чувствуя, как горячая кровь льётся на мои руки, пока резкий удар по затылку не погрузил меня во тьму.

Когда сознание вернулось, я оказался привязанным к дереву. Голова страшно болела, кровь сочилась по лицу. На земле лежал Трупный Ганс, тяжело хрипя и плюясь кровью.

— Э, Ганс, — протянул Нагель, склонившись над умирающим людоедом и с насмешкой в голосе, — дыр в тебе наделали, что в моей старой шапке. Долго тебе не протянуть. Может, тебя первым пустим на жаркое, а? Мясо есть мясо, жалко, если пропадёт…

Ганс закашлялся кровью, лицо его побелело до ужасающей синевы, он цеплялся за жизнь, словно тонущий за соломинку:

— Погодите, братцы! Вы что, с ума посходили? У меня в лесу ухоронка, полная серебра! Полновесного, чистого серебра! Я собирал его три года! Три года собирал, вам хватит на целую жизнь. Заберите его, только помогите, я ещё выживу…

Фратце недоверчиво покачал головой и брезгливо ткнул сапогом в грудь Ганса. Тот болезненно вздрогнул и застонал.

— Эй, Ганс, не держи нас за дураков. С такими ранами, как у тебя, никому не выжить. Скажи уж лучше, где твое серебро спрятано, и мы быстро тебя прирежем, чтоб не мучился. По-дружески, без злости.

Ганс замотал головой, отчаянно выплёвывая кровавую пену, его глаза были полны ужаса и ненависти:

— Нет уж, гады проклятые! Сначала помогите! Вытащите меня! Перевяжите! Я вам серебро отдам. Если не хотите помочь — так и сдохну вместе с тайной, никому ничего не достанется!

Нагель присел рядом на корточки и спокойно улыбнулся Гансу, как улыбаются ребенку, который не понял простого урока:

— Слушай сюда, старина Ганс. Ты думаешь, мы тебе поверим? Ты умрёшь раньше, чем мы сделаем три шага к твоей ухоронке. Но серебро нам и правда пригодилось бы, коли ты его не выдумал. Подумай, может быть, лучше всё-таки сказать, где оно лежит? Мы хотя бы похороним тебя по-людски… ну, кости точно похороним, которые останутся… да и имя твоё помянем добрым словом, когда пропивать твое серебро будем.

Ганс закрыл глаза, шумно выдохнул и закашлялся снова:

— Шиш вам, ублюдки! Или мясо, или серебро, выбирайте…

Фратце посмотрел на Нагеля и пожал плечами, оскалившись:

— Ну что ж, Нагель, похоже, Ганс совсем спятил перед смертью. Давай-ка подождём чуть-чуть, когда он отъедет, а потом мяско на огонь, зажарим его, да и забудем про его сокровища.

Нагель грустно вздохнул, как бы соглашаясь с неизбежным:

— Да, Ганс, неразумно ты поступаешь. Сдохнешь в муках — и всё зря, серебро-то пропадёт. Ну да ладно. И правда: или мясо, или серебро. Твой выбор…

В этот момент за спиной разбойников бесшумно появился отец Бенедикт. В руке он держал свой короткий меч, испещрённый древними рунами, знакомый мне ещё по аббатству.

Нагель и Фратце мгновенно разошлись в стороны, атакуя с двух сторон одновременно: Нагель ловко бросился с ножом, Фратце — тяжело и яростно, с огромной дубиной в руке.

Но отец Бенедикт был спокоен и быстр. Одним плавным движением он шагнул вперёд, уклонившись от дубины, а меч его описал короткую смертоносную дугу, вспоров грудь Фратце. Разбойник упал на землю с тихим хрипом.

Нагель рванулся вперёд, нож его сверкнул, целя в шею Бенедикта, но тот лишь повернул запястье, и меч пронзил Нагеля насквозь. Разбойник замер с широко раскрытыми глазами, словно не понимая, как смерть могла его настигнуть.

Потом отец Бенедикт неторопливо подошёл к Трупному Гансу, глядя на него с холодным презрением.

— Проклятый мертвяк, — пробормотал Бенедикт без эмоций и одним движением пригвоздил его к земле.

Он аккуратно вытер клинок, разрезал верёвки на моих руках и помог подняться.

— Да, — спокойно сказал он. — Надо тебя учить драться. А то боец из тебя…

Меня шатало, голова кружилась. Холод пронизывал насквозь. Я быстро оделся, стуча зубами. Мы похоронили останки бедной девочки, которой кормились людоеды (меня рвало, а Бенедикт оставался бесстрастен), и ушли в северные холмы, не оглядываясь на безжизненные тела разбойников. Впереди был лес Шварцвальд, мрачный и молчаливый, и мы знали, что путь наш будет ещё труднее.

Глава 5. Следствие Гюнтера фон Штайна

Брат Хартмунд сидел в кабинете покойного аббата Ионаса. В просторной комнате витал тяжёлый запах старой бумаги и чернил, смешанный с тонким ароматом свечного воска и ладана. Сквозь узкие окна пробивался тусклый дневной свет, отражаясь в завитках пыли и освещая пергаменты, разбросанные по столу. Перед монахом лежал странный свиток, который брат Хартмунд недавно обнаружил в келье сбежавшего отца Бенедикта. На старом пергаменте красивым, но резким почерком были записаны тревожные слова:

«Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьём, посвященный Одину, в жертву себе же, на дереве том, чьи корни сокрыты в недрах неведомых».

И чуть ниже:

«Никто не питал, никто не поил меня, взирал я на землю, поднял я руны, стеная их поднял — и с древа рухнул».

Хартмунд, еще крепкий старик лет шестидесяти, худой, высокий и прямой, с проницательными светлыми глазами и аккуратно подстриженной седой бородой, задумчиво провёл тонкими пальцами по этим странным строкам. Монастырский летописец и хранитель библиотеки, он с юности любил старые тексты, находя в них особую мудрость и красоту. Но сейчас древние строки тревожили его сердце, намекая на страшное и непостижимое. Хартмунд понимал, что убийство Ионаса было не случайным — скорее всего, это была жертва Одину. И, возможно, благодаря этому страшному деянию чума вдруг покинула монастырь, прекратила убивать и мучить людей. По крайней мере, эти события легко увязывались между собой в логическую цепь, но принять эту логику было непросто. Сомнения истерзали его душу, и он тяжело вздохнул.

Размышления старого монаха были прерваны громким топотом и резкими голосами во дворе. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь ворвался высокий и дородный мужчина в кольчуге и чёрном плаще — фогт Гюнтер фон Штайн. Его широкое лицо с густыми рыжими усами было красным от гнева, а серые глаза сверкали жёстко и безжалостно.

— Ты главный здесь? — грубо спросил фогт, смерив старого монаха презрительным взглядом.

Хартмунд, медленно подняв голову, спокойно ответил:

— Сейчас, по воле Божьей, да. Моё имя — брат Хартмунд.

Фогт, не здороваясь, бросил на стол свиток с красной епископской печатью и жёстко произнёс:

— Это приказ епископа Ульриха. Читать умеешь, монах?

Хартмунд спокойно взял свиток и прочёл:

«Повелеваю всем, кто верен Господу и Святой Матери Церкви, оказывать полное и немедленное содействие моему представителю, благородному Гюнтеру фон Штайну, фогту города Констанца, в расследовании ужасных злодеяний в аббатстве Святого Августина. Всякое непослушание будет расценено как предательство веры и Святой Церкви. Ульрих, епископ Констанцский».

Хартмунд сложил свиток и кивнул:

— Я отвечу на твои вопросы, господин фогт, но только при одном условии: я буду сопровождать тебя во всех твоих поисках в стенах монастыря и за его пределами.

Фогт нахмурился и нехотя согласился:

— Хорошо, будь рядом, только не мешайся под ногами. А теперь отвечай: кто такие эти беглые монахи? И почему вы так быстро похоронили убитых?

И Хартмунд сдержанно, но подробно рассказал о Бенедикте и Иерониме. О том, как первый был мудрым и авторитетным старцем, второй — любознательным и добрым юношей. Объяснил, что убитых похоронили быстро, ибо мёртвым не место среди живых, особенно в дни эпидемии.

Фогт слушал, не скрывая раздражения, а затем приказал привести собак. Им дали понюхать старые рясы беглецов, и вскоре весь отряд отправился к тому злополучному дубу, на котором нашли тело аббата Ионаса.

Место было тихим и мрачным: огромный дуб с раскидистыми ветвями, почерневший от крови сейд, запах смерти, ещё не рассеявшийся в воздухе. Собаки нервно тянули поводки, но затем уверенно взяли след, который привёл их к небольшой хижине Бенедикта на краю болот. Внутри было пусто, пахло травами и сырым деревом. Отсюда след беглецов вёл на запад, к ручью, где полностью затерялся.

Фогт отправил нескольких солдат с собаками вдоль ручья, а сам вместе с Хартмундом и остальными отправился верхом в Штайнвальд. Они въехали в деревню к полудню, увидев жалкие дома, вросшие в землю, и бледные лица жителей, с опаской смотревших на вооружённых всадников.

Старый священник Ансельм, ещё недавно умиравший от чумы, теперь уже мог сидеть на пороге своего дома и тихо молиться. Он долго рассказывал фогту об Иерониме, вспоминая, каким любознательным и добрым мальчиком тот был, и как часто он задавал вопросы, на которые у Ансельма не было ответа. С горечью Ансельм вспомнил и о том, что мать Иеронима, травницу Элизабет, сожгли, обвинив в колдовстве, пока он метался в бреду.

— Не совестно ли было Ионасу обвинять её в пришествии чумы, когда именно она варила ему мазь с мятой от почечуя? — печально закончил священник.

Фогт фон Штайн не поверил ни единому его слову и приказал обыскать каждую хижину в деревне, но беглецов не нашли. Тогда он собрал всех жителей и, сверкая глазами, объявил:

— Слушайте внимательно! Бенедикт и Иероним преданы анафеме! Кто укроет их, тот станет врагом Святой Церкви и лично моим! Я сам выпотрошу мерзавца, который осмелится укрыть беглецов!

Люди молчали.

К ночи отряд вернулся в монастырь. Вернулись солдаты с собаками и сообщили, что след потерян полностью.

Фогт вновь допрашивал братию, раздражённый и злой. Монахи растерянно припоминали странности беглецов: их ежедневные купания в ледяной воде и чрезмерную чистоплотность.

Фогт резко обернулся к Хартмунду:

— Ты развёл тут гнездо язычников, старик, под носом у самого аббата?

— Я лишь скромный летописец, — ответил Хартмунд холодно. — Главным здесь был Ионас, а не я.

Разошлись в раздражении. Но утром Хартмунд всё же решил поделиться с фогтом своими мыслями и предположил, что Бенедикт, будучи, вероятно, мастером рун, мог направиться в родные края, на север.

И тогда фогт фон Штайн собрал отряд и отправился к Рейну. Брат Хартмунд, поразмыслив, решился сопровождать его. Было уже позднее утро, солнце стояло высоко, и его лучи резали глаза, отражаясь от полированных шлемов солдат и водной глади широкой реки. Копыта лошадей, поднимая пыль, громко стучали по сухой дороге, и звук этот разносился далеко, пугая птиц и заставляя крестьян поспешно прятаться в домах. Ближе к реке собаки внезапно снова взяли след, который привел их на высокий берег Рейна. Здесь отряд остановился. Широкая река блестела в полуденном свете, её течение было стремительным и мощным. Запах речной воды смешивался с ароматом прибрежных трав и влажного ила. На противоположном берегу тянулись зелёные луга, ближе к реке поросшие высоким камышом и редкими ивами, склонившими ветви к воде.

Фогт фон Штайн долго смотрел на реку, задумчиво теребя кончики своих рыжих усов. Рядом с ним нервно топталась лошадь, чувствуя тревогу хозяина.

— Чёртовы беглецы, — пробормотал фогт, недовольно хмурясь. — Как будто специально выбрали самое гиблое место, чтобы нам усложнить жизнь.

— Господин фогт, ваш приказ? — спросил один из солдат, молодой крепкий парень с испуганным взглядом. — Будем переправляться?

Фогт медленно повернулся и кивнул:

— Да, плывём. Держитесь за гривы покрепче, и без паники. Вещи повыше, чтоб сухими остались!

Люди торопливо снимали тяжёлые доспехи, одежду и оружие, увязывали всё в кожаные мешки и крепили к сёдлам лошадей. Первым осторожно вошел в воду сам фогт, тяжело дыша и чувствуя, как ледяная вода охватывает его грудь. Он крепко схватился за гриву своей кобылы и осторожно направил её в поток. Лошадь фыркнула, заколебалась, затем решительно двинулась вперёд, преодолевая течение. Остальные последовали за ним, крича, ругаясь, а порой и отчаянно молясь вслух.

Хартмунд переправлялся последним, с трудом удерживаясь на плаву. «Слишком я стар для этого», — думал он. Ледяная вода обжигала, холод пробирал до костей, но он молча и терпеливо смотрел на противоположный берег, твердя про себя молитву.

Наконец отряд выбрался на илистый берег. Солдаты, дрожа от холода, стали торопливо одеваться. Фогт сурово огляделся вокруг и приказал снова спустить собак.

Те долго кружили, чихая и фыркая от влаги, но вскоре одна из собак громко залаяла и повела людей вниз по течению реки. Шли осторожно, внимательно всматриваясь в заросли кустарника и высокую траву. Через какое-то время раздался резкий, задыхающийся крик одного из солдат:

— Сюда, сюда скорее! Здесь трупы!

Фогт стремительно бросился на голос, раздвигая густой кустарник. Увиденное заставило его застыть на месте. Ужас и омерзение охватили его. Вороны, громко каркая, неохотно и тяжело разлетались в стороны. Перед ним лежали три обезображенных трупа. Один — жестоко зарубленный, со страшной раной от меча, двое — заколотые точными ударами. Неподалёку нашли кости и останки, которые явно были человеческими, а в воздухе стоял отвратительный запах разложения.

— Людоеды! — прошептал один из солдат, прикрывая лицо ладонью. — Проклятое место…

Фогт фон Штайн наклонился над трупами, внимательно рассматривая раны.

— Здесь поработал опытный боец, — задумчиво произнёс он. — Удары точны, уверенны. Неужели это сделал старый монах?

Хартмунд приблизился к нему, пристально глядя на страшную сцену:

— Отец Бенедикт многое умел, господин фогт, — тихо сказал он. — Он не так прост, как кажется.

Фогт сурово взглянул на старого монаха и приказал продолжать путь. Собаки снова взяли след и повели их дальше, прочь от реки, к северной кромке огромного, мрачного леса — Шварцвальда.

Когда отряд подъехал к опушке, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо кровавыми и оранжевыми красками. Лес стоял перед ними, как живая тёмная стена, от которой веяло холодом, сыростью и неведомой угрозой. Из глубины леса доносились неясные, тревожные звуки: хруст веток, шелест листьев, отдалённое, почти неразличимое уханье совы.

Солдаты замялись, тревожно переглядываясь. Один из них, самый молодой, тихо произнёс:

— Господин фогт, может быть, лучше подождать до утра? Ночью идти туда — самоубийство.

Гюнтер фон Штайн резко обернулся и мрачно посмотрел на солдата:

— Ты хочешь, чтобы беглецы ушли от нас? Они убили вашего аббата, разве вы забыли?

Он перевёл взгляд на тёмный лес и процедил сквозь зубы:

— Мы идём сейчас. Если кто боится — оставайтесь здесь.

Отряд молча повиновался, входя в густые заросли. Ветви деревьев смыкались над головами, погружая всадников в сырую, угрюмую темноту. Лошади тревожно всхрапывали, переступая ногами по вязкой земле, покрытой толстым слоем мха и опавших листьев. Запах влажного дерева, мха и гниющих растений наполнял воздух, который казался тяжёлым и давящим.

Хартмунд ехал рядом с фогтом, не отрывая глаз от тропы, тихо молясь и стараясь не поддаваться страху, медленно наполнявшему его сердце.

— Всё в руках Господа, — произнёс он, стараясь придать голосу твёрдость. — Только Он решает, что мы здесь встретим.

Фогт не ответил, лишь молча сжал рукоять меча, готовый ко всему, что могло подстерегать их в этой непроглядной лесной тьме.