Оглавление

Теория случайных встреч

Автор выражает свои благодарности

Марине. Она не давала останавливаться ни на минуту.

Сергею. Без этого источника вдохновения и воспитания ничего бы не вышло. Вернее, вышло бы гораздо меньше.

Светлане. Она поддерживает в самые трудные времена.

Надежде. Она укажет выход из любой ситуации.

Александру. Без него эта книга никогда не увидела бы свет.

Виталию. Его критически взрослый взгляд был бесценен.

Ксении. Правила русского языка никто не отменял.

Василию. Всегда интересно услышать и точку зрения младшего поколения.

Антону. Просто за то, что он существует и с ним всегда весело.

Людмиле, Галине, Елене и Ольге. Они могут сказать самые важные и теплые слова в нужный момент.

И всем неравнодушным к моему творчеству людям, всем первым читателям, за ваше время, внимание и замечания.

Рассказы

Вениамин, с которым ничего не происходит

С Вениамином никогда не случалось ничего необычного, и это его ужасно раздражало. Ему казалось, что жизнь течет мимо него прямо в сточную канаву. Ну сами посудите, один из его друзей таинственно исчез во время экспедиции на Мачу-Пикчу, второму еще в детстве посчастливилось увидеть леприкона, а третий успел продать душу дьяволу уже к тридцати годам. Даже родная бабушка Вениамина хранила в сундучке историю для гостей — в нее по молодости влюбился заезжий саксофонист из Парижа, и целых пять лет слал ей по почте французские духи, которые она выставляла на специальной полочке на память потомкам.

Короче говоря, со всеми кругом что-нибудь да происходило, но только не с ним.

Вениамин все ждал и ждал, душевно страдая, пока на него нахлынут происшествия — ведь это все-таки должно начаться. Он сидел и ждал, сидел и ждал, и вот, когда ему стукнуло за сорок, он понял, что ждать больше невмоготу, и решил взять дело в свои руки. Точнее, в свои пухленькие ручки, так любимые его матушкой.

Мать была женщиной монументальной, чья грудь колыхалась как рыбное заливное и пахла примерно также. Увидев своего, довольно зрелого с точки зрения возраста сына в коридоре, она спросила:

— Веня, ты куда собрался с утреца пораньше? — и ее подбородок задрожал, а сердце сына дрогнуло в унисон.

— Мама, я пойду искать приключения, — откровенно заявил он.

— Это всё, конечно, прекрасно, но зачем ты старые ботинки надел? В них только в гроб ложиться, когда ничего уж не надо, да и то перед богом стыдно. Мы же купили тебе новые прошлой осенью.

— Ах да, совсем забыл.

Он благодарно принял коробку с обувью из ее щедрых ладоней. Матушка оглядела его с ног до головы сперва критически, потом одобрительно, отметив, как хорошо сидит пуховик, скрывая его выпирающий животик. Вениамин возвышался над ней закутанной в шарфик башней, и чтобы поцеловать его в щеку, ей пришлось встать на цыпочки.

Он зажмурился перед подъездной дверью и вытряхнул свое тело из уюта и тепла на лютый мороз. День для поиска приключений Веня выбрал, прямо скажем, не лучший — сказывалось отсутствие опыта. Пуховик плотно облепил его крупную скругленную тушку. Жировые запасы создавали дополнительный пакет теплоизоляции, однако Веня все равно предательски мерз.

Его толстые ноги, засунутые в угги, проваливались в снег; открытые участки лица немели. Веня плохо представлял себе, как искать приключения. Для начала он попробовал сесть в трамвай и прокатиться пару кругов зайцем. Он воображал, что зайдет контролер, он пустится удирать, контролер схватит его за рукав, в ответ он эффектно оттолкнет контролера, выскочит на улицу — и вот в городе объявлен план-перехват, и Веня попадает во все местные новости.

Вениамину страшно не везло. На пятом круге ему совсем наскучило, и он сошел у железнодорожной станции. Тогда он разработал очередной гениальный план — купить бутылку дешевого пива и распить его прямо перед носом патрульного полицейского. И снова результат неутешительный: в замотанном в шарф Вене трудно было признать законопослушного гражданина, и патрульный спутал его с местным алкоголиком, которого бесполезно штрафовать, да и мозг полицейского слишком проморозился, чтобы искать различия и устанавливать личность нарушителя, поэтому он просто лениво проводил Веню взглядом. По итогу почти не выпивавший Веня слегка захмелел. Он решил сесть в любой поезд и ехать, куда глаза глядят. А вот эта достойная идея уже отдавала настоящей авантюрой! Для пущего экстрима билет он не купил.

Поезд напоминал мороженый кусок трески, обтянутый серой шкурой, холодный и белый внутри. Вениамин приземлился на жесткую скамейку. Его душа открылась приключениям нараспашку — как жаль, что они упорно продолжали игнорировать его. В вагон заходили совершенно архетипичные бабки, замотанные в шерстяные платки, скучные мужчины с серыми испитыми лицами, молодые парни группками по трое, ехавшие на крытый футбольный стадион в соседний город — в этот морозный субботний день там проводили важный отборочный матч, о чем давно пестрели афиши. Народу прибывало; брюхо поезда раздавалось вширь и прогревалось. Веня прилепился лицом к окну в надежде увидеть хоть что-то. За стеклом бежали города и городки, поселки и деревеньки — знакомый маршрут: летом они с мамой каждые выходные ездили по этому направлению к бабушке. Напротив Вени сидела толстая женщина с унылой болонкой и двое из ларца, угрюмые и невыносимо серые; рядом — еще одна женщина с огромной сумкой, занимавшей полноценное место. Через час проехали деревню Ива; вагон резко отощал, поскольку оставалось всего три остановки до конечной станции. Женщины, болонка и сумка вышли на Кореновской. Вениамин не знал финальной точки маршрута — он никогда не ездил дальше Ивы. Следующей после Кореновской объявили конечную — Чертово.

Расстроенный Веня приготовился выходить, чтобы сесть на обратную электричку. Приключений не предвиделось — день был потрачен зря.

В вагоне находилось мало людей. Двое серых так и располагались напротив; качался на соседней лавке лысый дедушка с тонкой бородой; одна довольно эффектная и не по сезону легко одетая дама украшала собой место через ряд. Веня принялся разглядывать ее. Роковая, в меховом манто, с волосами, выкрашенными в насыщенный красный, она игриво барабанила по стеклу, оставляя теплые отпечатки. Внезапно дама подняла голову, встретилась глазами с Веней и поманила его пальцем. Ему стало резко не по себе; в кишках скрутился тревожный тугой узелок. Он с нетерпением заерзал на сиденье. Поскорее бы остановка. Казалось, перегон длится неприлично долго.

За окном темнело. Веня нервно кусал толстые губы. Он уже проклинал себя за авантюризм. Один из серых мужчин напротив развалился, бесстыдно расставив ноги, и захрапел. Из раскрытого рта спящего потянулась серебристая слюнявая нить, а из его кармана на пол вагона выпорхнул билет. Второй мужчина хитро подмигнул Вене и возбужденно зашептал:

— Хватайте быстрее, пока не поздно!

— Что хватать? — не понял тот.

— Билет хватайте.

Вениамин прекрасно умел исполнять приказы — это, пожалуй, единственное, в чем ему сопутствовал успех. Поэтому стоило только незнакомцу использовать повелительное наклонение, как он тотчас же послушался. Не думая, зачем, он закряхтел, всколыхнулся толстым тельцем, наклонился и поднял билет.

— Простите, — смущенно промямлил Веня, теребя бумажку в потных от стресса ладошках, — а когда конечная?

— Конечная? — переспросил мужчина, картинно подняв брови. Его тонкие губы вытянулись в злую усмешку.

— Смотрите-ка, конечную захотел! — откликнулась роковая дама.

— Конечной не будет, только бесконечная, — буркнул дедок на соседней лавке.

«Контролер! Контролер!» — послышались громкие голоса. Из перехода между вагончиками выскочил растрепанный гражданин, воплощение концентрированного ужаса. Он бежал прочь ошалело, не видя пути, спотыкаясь на ходу о скамейки, и проскочил дальше, гремя распашными дверьми.

Контролер вступил в вагон. Он выглядел очень необычно: высокий, в черных очках, шляпе, с длинными волосами и в длинном темно-синем пальто, полностью скрывавшем ноги и волочившимся за ним по полу. Наконец-то с Вениамином что-то начало реально происходить, он это ясно осознавал, однако совсем не обрадовался, свинья неблагодарная. Его начинало подташнивать от страха.

— Билетики предъявляем! — слова контролера по-старушечьи задрожали.

Первым билет показал старик. Контролер пробил бумажку степлером и одобрительно кивнул:

— Будем рады снова видеть вас на нашем празднике!

Дед крякнул жизнерадостно.

— Ваш билет, уважаемый! — контролер двинул спящего мужчину напротив Вени носком невидимого под пальто сапога. Серый человек заспанно встрепенулся.

— А, билет? Конечно, одну минуточку.

— Быстрее.

Несчастный засуетился, шаря по карманам; билет, билет, билет, он же был здесь, где-то здесь, где же он.

— Билета нет, — констатировал контролер.

— Он есть! Он есть! — в отчаянии застонал человек. — Я…

Мужчина не успел закончить фразу, потому что контролер вытащил из-под полы пальто огромный тесак и с размаху всадил его пассажиру промеж глаз. Неловкая ситуация вышла, прямо скажем! Веню парализовало от страха. Однако, он не мог оторваться взглядом от обмякшего и осевшего, словно пустой мешок, тела, и заворожено следил за струйкой ярко-алой крови, стекавшей по лбу серого пассажира, который бледнел и стремительно терял краски жизни. Контролер, как человек доброй души, вошел в положение взволнованного Вени и не стал ничего спрашивать, просто вырвал билет из его рук и щелкнул степлером. Второй мужчина протянул билет контролеру, многозначительно подмигнув.

— Молодец, Иуда, ты как всегда в своем репертуаре. Господин скоро начнет, — сказал ему контролер.

У роковой дамы с билетом также все оказалось в порядке. Покончив с работой в вагоне, контролер вытащил тесак из мертвого лба и отправился дальше ловить зайцев.

Губы Вениамина распечатались и его прорвало. Он тяжело дышал, сердце билось.

— Как мне выбраться отсюда? — прохрипел он, обращаясь вроде бы ко всем сразу.

— Отсюда не выбраться, — с готовностью пояснил дедок, — только если Господин тебя отпустит.

— Что ж вы так разнервничались, уважаемый? — ласково-отечески промолвил хитрец Иуда, продолжавший спокойно сидеть рядом с телом своего некогда товарища. — Господин не кусается, и сегодня будет весело. Вы запомните сегодняшнюю ночь надолго.

Эффектная женщина подошла к ним и присела рядом с Веней.

— Не переживайте, — она погладила Веню по колену, и в его глубине под слоем жира шевельнулось живое. Он никогда так близко не соприкасался с женщиной, за исключением собственной матери.

— Мы с вами сейчас отправимся в вагон-ресторан, потанцуем, вы расслабитесь. Думаю, Господин не сильно рассердится из-за билета. Полезно иногда видеть новые лица.

Она взяла его под локоть и потянула кверху. Веню охватили странные эмоции — страх от увиденного, и вместе с тем сладость от прикосновения к запретному; ощущение безысходности, угрозы, опасности — и одновременно томное сладострастие. Он никуда не ходил с незнакомцами за всю свою продолжительную жизнь. И сперва робко, медленно и нерешительно, а потом все более резво и бойко, увлеченный красной копной волос роковой женщины, он потащился в вагон-ресторан. А почему бы и нет?

Эффектная спутница Вени скинула с себя практически все, кроме исподнего — здесь все дамы так ходили, что повергло воспитанного толстячка в шок; вопреки пожизненному воздержанию, не сумев воспротивиться природе, он пялился во все глаза. Кругом шумела музыка, кружились в танце полуобнаженные пары, сближаясь до неприличия. Они подошли к круглому столу, за которым восседал некто проницательный и пил вино из хрустального бокала.

— Господин, — громко рявкнул Иуда, и все танцующие мигом остановились. Музыка смолкла. Некто внимательно посмотрел на Веню. Беднягу охватил такой лютый ужас, что он уперся ногами в пол, как последний осел, и совершенно отказался возобновлять движение. Он знал этого господина! Совершенно точно! «Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный. Брови чёрные, но одна выше другой». Он где-то о нем читал! Вот только забыл, где.

— Что же вы так напугались, Вениамин Степанович? Садитесь пожалуйста, мы вам вина нальем, — вежливо предложил Господин.

Возникла небольшая заминка, затем роковая дама вместе с Иудой усадила Веню за стол; не обошлось без легкого пинка под толстый зад со стороны старичка.

— Я…я…можно мне домой? — выдавил из себя он.

— Подождите, куда вы так торопитесь.

— Меня там мама ждет, да и поздно уже…

— М-да, мама — это, конечно, самое важное в жизни мужчины после сорока. Но есть одна небольшая проблема. Да вы выпейте пока.

По жесту Господина от собравшейся у столика группы людей отделился официант в белом сюртуке с черной бабочкой на шее и поставил перед Веней полный бокал.

— Проблема в том, — продолжил Господин, — что билет-то у вас, Вениамин Степанович, чужой. Стало быть, вы должны либо привести мне другую душу, либо отдать свою в счет оплаты проезда.

— Я тут совершенно ни при чём, — задрожал Веня. — Это все он! — и он указал пальцем на хитреца Иуду.

— Неужели? Тогда я требую объяснений.

— Помилуйте, Господин, — со шкодливой улыбкой поклонился Иуда. — Ну как я мог не помочь хорошему человеку, облегчив ему муки выбора? Да я вообще-то ему жизнь спас!

— Ах ты обаятельный мерзавец, — покачал головой проницательный некто. — А стоило ли? У меня, конечно, есть вакантное место, но поискал бы ты кого-нибудь получше. Поезд большой. Вы присоединитесь к моей свите, Вениамин Степанович?

— Я право, никак не могу, — промямлил Веня. Узелок страха разросся до неимоверных размеров в его кишках, частично перекрывая возможности нормально дышать и говорить. — Матушка всегда предупреждала меня держаться подальше от сомнительных компаний.

— Ах да, она, безусловно, права. Вот видишь, Иуда? Кого ты мне привел, шельмец?

— Ну, если Господину будет угодно, я уберу его прямо сейчас, — отозвался слуга, и потянулся к ножику для рыбы, блестевшему на столе. — Наши гости давно проголодались.

Вениамин в ужасе закрыл лицо руками.

— Зачем же такая жестокость? — возразил хозяин праздника. — Гостям будет, чем полакомиться — зайцев контролер наловил предостаточно. А Вениамина Степановича мы отпустим домой, хотя бы из уважения к его достопочтенной матушке — чтобы воспитать такое чудо природы, надо вложить немало кропотливого труда. Однако напоминание о долге нужно оставить.

— Пренепременно, — согласно кивнул Иуда.

Эффектная дама с красными волосами романтично отняла руку Вени от лица, поцеловала и понюхала ее. Он наблюдал, весь бледный, как больничная простыня. Затем женщина вонзила зубы прямо ему в ладонь. Находясь в состоянии шока, Веня даже не закричал. Старичок с Иудой подхватили Веню подмышки и вышвырнули в окно. Он глубоко нырнул мордой в снег, захлебываясь от страха и холода.

Наутро перед матушкой предстал ее сын, усталый, слегка поседевший и с тяжелым взглядом.

«А мальчик-то возмужал!» — гордо подумала она.

— Веня, ты где шлялся всю ночь? — спросила она высоким визгливым тоном.

— Потом расскажу, — буркнул Веня, и прошел в кухню, не глядя на нее.

«Настоящего мужчину воспитала!» — не могла нарадоваться мать.

— Я тебе сырников сделала, твоих любимых, и чаю заварила, садись, поешь.

Она перемещалась по кухне с завидной скоростью, колыхая грудью под просторным халатом и распространяя тонкий рыбный запах.

— Кушай же, кушай, дорогой.

Вениамин как-то странно посмотрел на нее, потом на нож, которым она резала торт, потом опять на нее, потом на нож. Долг же когда-то надо будет отдавать.

Больше по выходным он из дому не выходил, а по будням ездил только на работу и обратно. Ну их к черту, эти приключения!

Судьбоносная бабка

По улице шла старуха в шерстяном пальто с притороченной к меховому воротнику массивной цепью, вся в масштабном облаке кудрявых буклей, и было не совсем понятно, бабка ли это или Людовик Четырнадцатый. Судя по ее густо нарумяненным щекам и обсыпанному пудрой носу, у нее явно существовала какая-то тайная и очень интересная жизнь, о которой догадывалась только она одна. Это была очень манящая старуха, ну правда. За ней хотелось последовать куда-то за грань, за рамки и подальше.

«Неужели никто не видит, насколько она странная?» — не уставал думать я, пристально рассматривая ее, — сперва частями и анфас, когда она медленно и неизбежно приближалась мне навстречу как природная катастрофа. Затем я не удержался и обернулся ей вслед, целиком охватив взглядом ссутуленную сухую фигуру в мехах. Она удалялась так же медленно и плавно, как до этого приближалась, задерживаясь на скользких кусках раскисшего асфальта и словно приглашая.

«Надо понаблюдать, куда она направится», — решился я наконец.

Надо признаться, я проклял все. Сыщик — вообще не мое. Я постоянно оскользался, поскольку снег наполовину растаял и покрылся водой, а вода в течение нескольких дней многократно подмерзала и снова оттаивала, от чего мир кругом скользил. Неторопливая старуха неслась просто метеором по галактике в сравнении с моим осторожным черепашьим шагом; вот она скрылась в узкой арке, а вместе с ней и моя надежда догнать жертву. Но я упорный, пусть и толку в этом немного. Пошатываясь, я вцепился в край дома, чтобы не упасть, и заглянул в арку; бабка стояла перед массивной подъездной дверью, очень грандиозной для такого занюханного двора, будто из этой грязной подворотни с заскорузлыми, как старые пятки, домами открывался вход во дворец. Золоченые круглые ручки выступали из открытых пастей двух львов; справа на замызганной стене чернела панель с кнопками; видимо, старуха уже позвонила в квартиру и ждала, что ей откроют.

Я шел прямо к ней аккуратными шажками, чувствуя себя тигром на охоте; один прыжок — и я настигну ее; было в моей вороватой повадке нечто от Раскольникова, и, хотя я не горел желанием убивать каких-то случайных бабок, признаться, ситуация наполнила мое естество азартным возбуждением. Все испортил лед — находясь от нее на расстоянии вытянутой руки, я со всего размаху рюхнулся в лужу об асфальт с громким шлепком; слава богу, бабка оказалась не только странная, а еще и напрочь глухая, и даже не обернулась. Время отчаянно поджимало: двери уже раскрылись — старуха начала стремительно растворяться в подъезде. Я собрал всю свою мужскую мощь, оттолкнулся руками и ногами от склизкого снежного дна лужи, и вбросил себя в дверной проем, распластавшись на кафельном полу. Несгибаемая обстоятельствами старушка гордо несла сухое тельце в меху вверх по шикарной мраморной лестнице, будто ничего не произошло. Впрочем, у нее действительно ничего не произошло.

Двери квартир в подъезде отсутствовали. По обе стороны от главной лестницы открывались длинные коридоры с анфиладами комнат; над резными ступенями висела хрустальная люстра в форме распустившегося цветка. Шум меня больше не волновал; я внаглую следовал прямо за старухой, мерзлый и жалкий, не таясь мокрых шлепающих шагов. Мы вступили в красивый малахитовый зал, где за столом сидел вытянутый старец с длинными волосами, похожий на седого жирафа в парике. Я быстро юркнул вбок за первую подвернувшуюся колонну; благо в этом супер особняке их была понатыкана тьма тьмущая, к месту и нет.

Старуха продефилировала к столу, изящно откинула со лба крупные кудряшки; дед-жираф сразу же отложил свои бумажки в сторону с удивительным проворством и воззрился на нее, сверкая крупными мягкими глазами парнокопытного.

— Чем у тебя можно поживиться, купец? — игриво спросила бабка. — Найдется ли что-нибудь для ребенка?

— Для ребенка? Хммм… — дед задумался. — Молодые необремененные судьбы все вышли вчера. Остались только такие, тяжелые.

— Дело дрянь, — расстроилась старуха и шмыгнула носом, с которого отлетел кусочек пудреной штукатурки. — Думаешь, это зло или благо — дать ребенку тяжелую судьбу? Или лучше дать ему спокойно умереть? Что из этого большее зло?

— Ну и вопросы у тебя, бабка. Мне чуждо добро и зло, я в этом не разбираюсь, я всего лишь торговец. С тебя оплата, с меня товар. Какой есть. Не хочешь — не бери. А хочешь — называй цену. Все просто, ты же знаешь.

— А ты как думаешь, юноша? — спросила старуха. До меня не сразу дошло, что она обращается ко мне. — Хватит там сидеть, за колонной, можешь не прятаться.

Из укрытия вышел юноша шестидесяти лет, то бишь я. Я приготовился словесно защищаться, но к моему стыду, они меня совсем не осуждали. Просто смотрели спокойно, словно давно ждали моего появления у стола.

— Говори же. Какой поступок несет большее зло: даровать ребенку жизнь с тяжелой судьбой, или же подарить его душу смерти?

— Как по мне, смерть — всегда худшее из злейших зол.

— Очень человеческий взгляд, — прокомментировал дед. — А в человеческом, как тебе известно, много ошибочного.

— Я лично с ним сейчас согласна, — отозвалась бабка. — Ладно, — вздохнула она, — давай из тех, что есть. Моя цена — слезы и молитва матери.

— По рукам.

Дед склонил жирафью шею с большим трудом, будто она была на жестком каркасе и не гнулась. Он достал из шкафчика маленький сверток и положил его на стол; бабка, в свою очередь, извлекла из-за пазухи пальто стеклянную бутылочку. Обмен валюты состоялся.

— Бери кулек, юноша, поможешь мне донести, раз уж ты ко мне прибился. И аккуратней, это тебе не чушь нести, по привычке, а судьбу человеческую!

Сверток оказался просто тяжеленным, я совершенно не предполагал в кульке такого веса. Черная дыра какая-то, маленький объем и огромная масса. И зачем я поперся за этой старухой? Мало того, что я в театр теперь не успевал, так еще и работать заставили.

Мы вышли из подъезда на свет дневной; свет уже сгущался — вечерело. По капле капало тьмой, черным кофе в небесную чашку.

— Давай поживее, до темноты, — подгоняла меня бабка, — тут совсем не далеко.

Легко говорить, когда идешь порожним! Хотя, она не обманула — буквально через пару домов направо через слизь, лед и грязь обнаружился обычный многоквартирный муравейник, пахнущий мусором, сигаретами и бытом. На втором этаже мы позвонили в квартиру. Открыла женщина, такая мокрая от слез, что все ее лицо набухло и вытянулось к низу; по нему текли тени, бессонные ночи, сплошное страдание, а украшала его лишь нежная материнская кротость.

— Я сделала для тебя всё, что могла, бедная женщина. Твой ребенок будет жить. Правда, какой ценой! Нелегко тебе придется.

— Плевать. Главное, чтобы жил, — ответила мать.

Я притащил кулек к пропитанной потом и лихорадкой кровати, в которой лежал ребенок, чудный светловолосый мальчик. Старуха велела мне положить сверток под подушку.

Когда мы вышли на улицу, свет маячил где-то на горизонте тонюсенькой полоской; остальное наполнилось темной синевой.

— Это что же, мы даровали ребенку новую судьбу? — полюбопытствовал я.

— Так точно, — кивнула старуха.

— Ужасно тяжелая!

— А что поделать? Ты же сам все слышал, нормальные судьбы вчера вышли. Опоздала я к распродаже. Зато ребенок выживет. Мать будет счастлива. Вопрос, надолго ли…

— И ничего нельзя потом исправить? Облегчить судьбу? Изменить ее?

— Можно все. Но душа для этого должна иметь исключительную силу. Нечасто настолько сильные души приходят в мир… Ладно, что-то я заболталась с тобой. Тебе на спектакль надо, у тебя же премьера. А у меня дела. Счастливо оставаться!

Внезапно я обнаружил, что стою прямо перед дверью театра. Старуха помахала мне рукой в роскошной отороченной мехом перчатке с нанизанными на замшевые пальцы перстнями и шустро куда-то смоталась. А я поймал себя на мысли, что так до конца и не понял, была ли это всё-таки бабка или Людовик Четырнадцатый. Наверно, бабка, — король-то помер давно.

Я до сих пор не знаю, правильное ли решение я подсказал старухе. Однако, если в какой-то образцовой семье жизнь человека вдруг начинает резко катиться по наклонной, я сразу думаю о том, что без вмешательства старой карги тут дело не обошлось.

Вселенская сушь

На сколько хватает взгляда — сушь и пыльный жёлтый. Краска истертых в мелкую пыль осенних листьев. Остовы деревьев торчат над жёлтой пылью, словно хаотично понатыканные огромные кости.

Когда пришла «вселенская сушь», никто и представить не мог, насколько это затянется. После принятия мирового декрета все машины и крупные заводы, столетия отравляющие живое, были сожжены дотла. Но даже эта мера не подарила планете долгожданную зелень.

Вселенская сушь. Слово-то какое. От него становится мерзко во рту, и тебя сразу одолевает жажда.

Впрочем, сушь не означала полного отсутствия влаги. Вода по-прежнему пряталась в недрах земли, ее тащили из колодцев, пускали по водопроводу и встречали на выходе из кранов, когда принимали утренний душ; её кипятили и готовили на ней, поили скотину и домашних животных; озера и реки не пересохли. Однако вода более не несла в себе новой жизни — растения не принимали ее; поля затянулись жухлой травой, по цвету мало отличавшейся от окружающей желтизны; леса стояла бесстыже-раздетые.

Пожалуй, ко всему привыкаешь. Пришлось привыкнуть и к дуохромному миру, сухому на вид и сыпучему, как пастель. Зимой — жёлтая земля и грязно-серое небо, летом — жёлтая земля и синее небо, лишенное облаков. В осенне-весеннее межсезонье из грязно-серого полотна иногда капал бесцветный дождь.

Аврелия сидела на подоконнике, прислонившись спиной к окну — уже не ребенок и ещё не совсем взрослая, девчонка-старшеклассница. Ее слегка волнистые волосы затеняли лицо, некрасивое, с мелким носом и двумя глубокими карими глазами; этим глазам здесь было явно не место. Хотя, изучив Аврелию повнимательней, приходишь к выводу, что ее глаза — совсем не лишнее, а единственное привлекательное в нескладном образе, словно слепленном наспех; они спелые, плотные, не подпускают к душе, слишком большие для маленького носа и рта — остальные черты на контрасте невнятны. Аврелия болтала ногами, и такое ребячливое поведение совершенно не вязалось с постным выражением недружелюбной мордашки.

— Ава, ты собираешься? Только не говори, что вашу школу тоже закрыли, — с тревогой сказала мать, заглянув в комнату.

— К сожалению, нет, — девочка спрыгнула с подоконника и начала лениво и бессистемно запихивать тетрадки в рюкзак.

С началом эпохи вселенской суши возникли две легенды. Согласно первой, прежняя вода сохранилась в неких далеких, никем не виданных краях, спрятанных от цивилизации, и там можно было якобы найти зелень и яркую на вкус и на цвет жизнь, с живыми овощами — представляете! — и не побоюсь этого слова, фруктами. Верилось с трудом. Вторая легенда гласила: богатые и жадные до благ земных как обычно скучковались и отстроили новые города — их тоже никто никогда не видел, зато все слышали и располагали кучей информации. Жили в закрытых поселениях вроде бы как в давние времена, и на машинах там ездили, как раньше, а вдобавок богачи прибрали к рукам лучшие умы, которые работали над сохранением плодородной почвы и живой воды, и выращивали самые настоящие растения. Прямо научная фантастика! Обе легенды привели к схожему результату — рядовые граждане мегаполисов срывались с насиженных мест, хватали манатки, жен и детей — но в спешке забывали прихватить мозги — и пускались на поиски лучших мест, нетронутых оазисов и мистических «новых городов». В итоге добрая половина домов пустовала, медленно разрушаясь, и жизни стало еще меньше. Школы и больницы закрывались; оставшиеся резиденты бросали целые кварталы и съезжались поближе друг к другу, лелея последние крупицы человеческого тепла.

На кухне застыла картинка технологичного прошлого земли — плазменный тачскрин на стене, микроволновка, индукционная плита; в столе — встроенная панель беспроводной зарядки, стильно-серебристая и нежно-гладкая на ощупь. Ава бросила на нее мобильник. В странной эпохе развернулась ее юность — технически продвинутой, и вместе с тем с откатом на столетия назад. Синтетический кофе дымился в чашке. Из-за огромного объема потребления кофейные зёрна и кофейная пыль быстро закончились после наступления вселенской суши, и напиток стали производить искусственно. Очень забавно — мировой запас кофе иссяк быстрее, чем запас муки, которую еще можно было купить по норме 200 грамм на человека в неделю. К чашке кофе полагался тонкий пресный блинчик с лепестками жжённого сахара. Аврелия жевала безвкусное тесто и смотрела в окно на мелкое облако, играющее золотой каймой от спрятавшегося за ним солнца. День стоял ясный, с утра холодный.

— Мам, дай денег на виртомат, — попросила Аврелия, гоняя на языке химические кофейные молекулы. Виртоматом называли компьютеры с очками виртуальной реальности; в них можно было поиграть на перемене в школе.

— У меня немного осталось, — покачала головой мать. — Помнишь, в этом месяце в счет премии дали норму сухого молока? Займи у кого-нибудь, вернешь с моей следующей зарплаты.

— Ладно.

Мать пристально посмотрела на своего ребенка и вспомнила, как ей предложили оставить дочь в роддоме. «Без мужа, вы, мамочка, и без родни, а время-то какое тревожное — себя бы прокормить. Не вытянете вы одна такую слабую, тут особый уход нужен». Однако она не смогла отказаться от некрасивого и такого серьезного младенца с огромными глазами на пол-лица — казалось, он знает о жизни и как за нее бороться гораздо больше, чем она, и может статься — дурацкая надежда — и её этому научит. Ребенок чудом появился живым на свет. Ослепительный неиссякающий свет… облако сдуло ветром в мощном порыве — и он хлынул в комнату от яркого солнца. Аврелия повернулась к окну боком; лучи заползли ей в правое ухо и сплелись с волосами. Кофе закончился, а его неестественный привкус продолжал плескаться на языке.

— Пока, — небрежно бросила девочка; промелькнула мимо вспышкой фотокамеры; исчезла с глухим хлопком входной двери. Внизу во дворе показался ее силуэт, четкий и темный на фоне жёлтого, словно аппликация из черного картона на цветной бумаге.

Иногда выходишь спросонья из дома и ловишь себя на мысли о том, что не понимаешь, где ты. Секундная отключка сознания. Всё застывает на миг; случайные прохожие теряют лица; реальность смазывается, как на снимке без резкости. Аврелия внезапно забыла. Забыла, зачем перед ней раскинулась улица. Прохладный воздух промораживал мозги. Ноги машинально несли по привычному маршруту. Мысль не текла, а стояла в голове куском льда. От движения понемногу оттаивало внутри. Ах, да… остановка. В школу. Тут уже кучковались некоторые ребята из её класса, в ожидании.

Зябко топтался томный Толик, сохнущий по всем девчонкам школы одновременно, даже по страшным; а рядом — тихоня Юля стыдливо водила глазами по земле. Поодаль от них сформировали небольшую банду три главных заводилы с мягкими дебелыми лицами.

— Ава! Ав-ав-ав, — поддразнил один из парней; все трое загоготали, как давно не кормленные гуси.

— Вы идиоты? — скорее не спросила, а констатировала факт Аврелия. — Вам повезло, что я хоть и атом, но мирный. А то как двинула бы на разрыв.

— Что ты там протявкала? Ав-ав! — поддержал тупую шутку другой «член банды». — Тебя плохо слышно.

— Щаз уши, значит, прочистим! — сдвинув брови, стиснув зубы и сжав кулаки, девчонка двинулась в сторону задир. Хихикая, они бросились от неё врассыпную.

— Придурки… — буркнула Ава себе под нос. Иногда реальность ускользала от неё, наподобие этих противных мальчишек, и заставляла злиться в бессилии, потрясая бессмысленными кулаками.

Атмосферу злого отчаяния развеяло цоканье тощих лошадок, тянувших колёсный вагончик без верха. Все ожидающие тут же забыли о вражде и собрались в одно место, готовые лезть в «современный» аналог автобуса из позапрошлых веков. Существовали и более изысканные способы передвижения — например, конное такси и коньшеринг (для последнего требовалась лицензия на управление лошадью и регистрация в мобильном приложении). Удивительно выносливые существа — лошади. Они привыкли жрать всякую дрянь, совсем как люди. Питались копытные преимущественно сухой травой, корой и плодами генной инженерии, и умудрялись по-прежнему размножаться, наперекор болезненной худобе.

Аврелия втиснулась в угол вагончика. В последний момент на ступеньку вскочила вечно опаздывающая Тася и примостилась рядом. Ученики затряслись по дороге, распространяя в холодном воздухе пар неугомонных молодых тел; парная дымка сливалась с пряным жаром от движущихся спин животных, образуя облачко; по мере добавления новых пассажиров со следующих остановок, облачко напитывалось и жадно росло. Взрослые ехали на работу; жёлтая лысая улица неспешно ползла мимо.

Город Авы не настолько умер, не до такой степени зачах вслед за многими другими, поскольку мог похвастаться славным прошлым развитого мегаполиса. Здесь всё ещё чувствовалось веяние новых тенденций, и глаз с удовольствием подмечал неумолимое биение жизни, несмотря на то, что некоторые кварталы полностью обезлюдели; их облюбовали птицы и собаки, взаимно охотившиеся друг на друга. Бродячие кошки же с приходом суши куда-то резко пропали. Говорят, что богачи забрали их в новые города. Всех.

Странная эпоха на стыке времен. Эпоха правдоподобной лжи и невероятной правды. Эпоха всяческих слухов. Говорят, что — на каждом шагу.

Говорят, что из молекул наконец-то синтезировали огурец. В следующем месяце огурцы появятся в магазинах, пополнив ряды созданных в пробирке овощей и фруктов. Все они по виду напоминали зернистое ароматизированное желе, солёное или сладкое в зависимости от типа продукта. Форма удавалась производителям идеально — вкус очень приблизительно; есть можно, но грустно — неважно, главное, все сыты.

Говорят, что скоро организуют экспедицию в поисках чего-то, и оно поможет. Сейчас всем неплохо живется — а станет в разы лучше.

Говорят, что правительство очень старается. Все очень стараются. Вот вернем былую воду — и тогда… они не уточняют, что тогда. Наверное, кругом вырастут радуги, и все будут рождаться сразу друзьями.

Говорят, говорят, говорят… Все хотят слышать, все хотят знать, никто не хочет думать.

Иногда Аврелии казалось, будто она предполагала всё это давно — что мир станет таким. Возможно, она читала о вероятном будущем в какой-то научно-фантастической книжке или видела его в кино. Правда, тогда она и не представляла, что ей придется в этом жить. Новая реальность напоминала ей старую знакомую, хотя она не могла вспомнить, ни где ее видела, ни тем более, когда.

Здание школы с неохотой показалось из-за угла; толстое, красного кирпича, фундаментальное воплощение гранита науки. Тонкими ручейками озябшие потоки людей текли внутрь; истерически пищали карточки, касаясь сканера турникетов. Встряска заторможенных после сна человеческих мозгов шла полным ходом — кто-то уже рубился в виртоматы в холле первого этажа, другие обсуждали последние новости или рылись в мобильниках; коридоры гудели.

Ава вошла в кабинет. Шум стоял невыносимый. Хотелось спрятаться, поселиться где-нибудь в вакууме, где не распространяются звуковые колебания. Она опустилась за предпоследнюю парту и натянула капюшон худи чуть ли не до подбородка. Подружка Лета легонько толкнула её под локоть и, чтобы подбодрить, тайком продемонстрировала блок одноразовых электронных сигарет в чреве раскрытого рюкзака под партой. Это были самые новомодные «тяги», они светились неоновыми огоньками в темноте при каждой затяжке. Аврелия воспряла духом.

— Слушай, Летка, не дашь взаймы на виртомат? Верну потом с мамкиной зарплаты.

— Шутишь? Конечно, дам.

Аврелия воспряла духом в квадрате.

В кабинете материализовалась учительница. Весь её вид служил иллюстрацией того, как чрезмерные знания могут безнадежно испортить внешность женщины. Ссохшиеся щеки и впалые глаза вяленой воблы, астеническое телосложение и пучок фрёкен-бок на голове, ни одной округлости в прямых линиях, кроме пустых стекол очков, отражающих высокомерие уверенного в своем превосходстве ума. Её ум не отличался сообразительностью, однако хранил кучу заплесневевший информации, похожий на никому не нужный архив; её ум совершенно не жил — он бился в клетке знаний, поэтому во всём, что касалось жизни, учительница проявляла поразительную тупость. Тупорылость такой ученой женщины порой потрясала Аву до самых основ.

Урок еще не начался — но гул уже стихал под влиянием присутствия в помещении Анны Дмитриевны — так звали эту высокоинтеллектуальную мумию. В беседах с Летой Ава шутила, что сердце училки давно сожрали книжные черви, и это объясняет отсутствие эмоций, и что пока она спит, её мозг работает библиотекарем в книгохранилище Оксфорда. Они с подругой ржали от души, когда творческая Лета нарисовала комикс о тайной жизни мозга Анны Дмитриевны. Такие у них были приколы.

Анна Дмитриевна заведовала гуманитарной параллелью. После реформы школьного образования штат преподавателей сильно сократился — предметники исчезли; один учитель вёл все дисциплины гуманитарной направленности, второй — технической. Физкультуру заменил прогулочный час в закрытом школьном дворе, без виртоматов и телефонов.

На первом уроке Анна Дмитриевна рассказывала новейшую историю цивилизаций, от мобильно-цифровой эпохи через эпидемическую с рекордными показателями смертности по миру к технологической, завершившейся наступлением вселенской суши. Она словно читала по учебнику монотонным голосом, и её безликая интонация окрашивала смерть, жизнь, расцвет, болезнь, развитие культуры, войну, экономический рост, кризис и технический прогресс одним серым цветом. Аврелия какое-то время пыталась следить за ходом повествования и делать заметки, а потом её неумолимо утянуло в сон. Во сне всё смешалось — врачи в белых халатах скакали на конях отбивать Иерусалим, а сарацины со страшными рожами, в шёлковых шароварах, чалмах, и с саблями наперевес в страхе садились на вертолёты и улетали в восточную Европу, где развернулись лагеря беженцев. Проснулась Аврелия с ощущением, что проспала полжизни, а прошло всего два урока.

Звонок возвестил большую перемену; Лета с Аврелией побежали в холл занимать свободный виртомат. Особо ушлый пацан отпросился в туалет за пять минут до звонка и в самозабвении рубился, успев дойти до седьмого уровня; он не замечал ничего — случись ядерная война, так бы и стоял, тут бы и превратился в кучку пепла. Ава погоняла пару раундов, чередуясь с подружкой, без особого энтузиазма; быстро захотелось есть. Они спустились в столовую, не многолюдную, поскольку между едой и игрой дети новой эры чаще выбирали игру.

Комплексный обед сегодня включал суп из бульонного кубика, разведённый компот и жаркое из говядины — в этот раз натуральной, от коров, вскормленных баландой из размоченных опилок и сушняка. Волокна мяса тянулись, как чулки, оно было жестким — и все же выгодно отличалось от искусственно выращенного, пробирочного, которое тоже иногда подавали в столовой. На обеденной карточке Аврелии осталась сумма на завтра, последний день школьной недели, копейка в копейку, и ни копейки больше, и самое ужасное, деньги с карточки не снимались и потратить их можно было только в столовке и только на еду.

На сытый желудок уроки шли веселее; Лета с Авой рисовали всякие картинки и тихо ржали; мальчишеская половина класса сидела в телефонах, пряча их под партами, и лишь застенчивая Юля да старательная Зоя изображали пионерский энтузиазм — не хватало разве что барабана и гимна; с абсолютно серьезными физиономиями они конспектировали учительскую речь.

Последнее занятие прошло в полной тишине — класс писал сочинение. Если бы Анна Дмитриевна хоть на миг вылезла из своего духовного скафандра и оглядела подростков, она увидела бы много интересного. Целая гамма эмоций рассыпалась по лицам этих таких взрослых ещё детей; от гулкой пустоты испуганного сознания до сосредоточенного внимания к себе и собственным мыслям, таким разным, таким классным — не знаешь, какую поймать за хвост и раскрутить.

Когда заорал звонок, Аврелии не хватало до завершения всего пары-тройки предложений. Все резко покидали тетрадки на учительский стол и куда-то бешено ломанулись, как большевики за Лениным, а она продолжала писать. Она писала и писала, пока над ней не нависла эта стерлядь в человеческом обличье (видимо дошла до верхней ступени эволюции и приняла форму человека, а мозги остались рыбьи). Глаза под стеклами очков смотрели с раздражением. Училка нетерпеливо постучала костлявыми пальцами по парте и рявкнула:

— Ты задерживаешь меня, Лаврова! Сдавай работу!

— Я не дописала. Можно минуту?

— Нельзя!

Анна Дмитриевна отобрала у Авы тетрадку и вернулась за стол.

«Вот ведь щука! — подумала Ава. — Ей бы найти хороший косяк, а то совсем одичала!»

Девочка собрала вещи и покинула кабинет. Лета дожидалась её у раздевалки.

— Надолго ты там зависла.

— Не так уж и надолго, — запротестовала Аврелия.

— Пошли скорей — курить хочу.

Ава не заставила себя упрашивать. Она по-своему любила Летку — щедрую, весёлую, легкую; общение с ней разбавляло густую концентрированную личность Авы, как молоко разбавляет излишне крепкий кофе.

Воздух не ощущался таким холодным, как с утра; слабый ветерок кружил желтоватую пыль, создавая мини-вихри. В углу школьного двора стоял припаркованный Леткин электросамокат — неслыханная и прямо-таки неприличная роскошь в эти тяжелые времена. Она жила в центре недалеко от школы, в богато украшенном барельефами доме. Папа Леты занимал какую-то важную должность, очень секретную, что окутывало его ореолом тайны и благосостояния. При всей мистической ауре вокруг его персоны внешность папа имел самую банальную — типичный мужик пятидесяти лет с седыми усами и уставшим взглядом. Мама подруги, разумеется, не работала. У Летки было всё — и даже больше, чем всё, однако, она не заносилась, а делилась благами цивилизации с такой простотой и открытостью, что это совершенно не унижало.

Подружки влезли на самокат вдвоем. Они покатили к зоне заброшенных кварталов, подальше от чужих взглядов и контроля — зачем палиться с «тягами». По мере отдаления от центра и приближения к западной части, где в основном и располагались заброшки, девочки наполнялись смутной тревогой и жаждой приключений. Адреналин свистел в ушах на скорости летящего вперёд самоката. После двадцати минут быстрого пути невдалеке замаячил остов обгоревшего автомобиля; чёрное костлявое железо, памятник прошлому, оставленный здесь в назидание будущим поколениям. Он служил своеобразным маркером границы между мертвыми кварталами и остальным городом.

О заброшках, как и обо всём вообще в эпоху вселенской суши, ходило множество легенд. Помимо собак и птиц там якобы жили китайцы-шаманы, совершенно дикие и немытые, которые ночами ловили зазевавшихся детей и приносили их в жертву духам. Но ведь это происходило ночами, а не днем, так что бояться было нечего. Еще болтали о гигантском псе, напоминавшем самую здоровую собаку из огнива, ну ту, с глазами как две круглые башни, и прочее в том же духе; правда, огнива ни у кого не водилось эдак несколько тысяч лет, и усмирить мегатварь не представлялось возможным. Адское создание расхаживало по крышам с открытой пастью и глотало залетавших в рот птиц — ни дать ни взять кит, заглатывающий планктон вместе с толщей воды. В байку о псе Ава совсем не верила — шаманы-китайцы и то звучали правдоподобней. Однако заброшки все равно несли отпечаток загадочности и романтики; их мрачный вид навевал мысли о невидимых обитателях, духах, призраках, таинственных существах — что-то в них крылось и наполняло неповторимой атмосферой.

Девчонки никогда не заходили далеко — дальше первой подворотни. Признаться, здесь уже зарождалось гнетущее ощущение жути. Через двор протянулась труба теплотрассы, приятно горячая в холодный сезон. Не только Аврелия с Летой облюбовали уютное, волнующее воображение убежище. Сегодня в подворотне тусило с десяток старшеклассников из соседних школ — местное неформальное сообщество; обычно их собиралось больше. Парни и девушки пили энергетики, курили, слушали музыку с телефонов, трепались. Лета помахала рукой — и тут же один из тусовщиков отсоединился от трубы и направился ко вновь прибывшим. Очаровательный скелетик — очень худенький и слегка чудаковатый, по имени Марк, по прозванию Маркуша, он считался Леткиным официальным молодым человеком. Аврелия не осуждала выбора подруги; сама бы она, конечно же, не запала бы на это тощее нечто.

— Привет, красота.

Марк чмокнул Лету в щеку со звуком отлепившейся присоски; та аж зарделась.

— Здравствуй, блинчик.

Он действительно походил на тонюсенький кусочек утреннего теста, съеденного Авой на завтрак. Но Лета не мыслила ничего плохого, называя так любимого; прозвище казалось ей милым и домашним. Её дело.

Аврелия попросила у подруги сигарету и ушла к трубам, чтобы не мешать эти воркующим птенчикам и их нежностям и обнимашкам. Она чувствовала себя на их фоне одиноким старым орлом. Зато гордым.

Ава всегда считала отношения ненужным бременем, и кому вообще сдались унизительные семейные компромиссы. Ты моешь пол, а он покупает еду, ты работаешь, а он готовит, ты гадишь в одном углу, а он в другом — и зачем это, если всё можно делать самой.

Сладковато-пряный сигаретный дым наполнял лёгкие и ноздри: наслаждение. Ава глотала дым, как густой суп. Одна бледная и печальная девушка, намазанная чёрными тенями, что делало её похожей на панду в трауре, протянула ей бутылку с напитком цвета индиго:

— Будешь?

— Что это за синий концентрат ослиной мочи? — полюбопытствовала Ава, с подозрением нюхая стеклянное горлышко.

— Новый коктейль Шрёдингера. Забористая вещь! «Сделай глоток — ускорь кровоток». Слышала?

— А то!

Рекламу коктейлей Шрёдингера часто крутили по плазме. Выпьешь его — и становишься ни жив, ни мертв, вслед за котом из известного эксперимента. Аврелия опасливо потянула жидкость. Горло продрало от горячей волны; насыщенный горьковатый цитрус перебил сладость сигарет.

— Прикольно! — оценила она.

— Ага, — кивнула девушка-панда. — Меня Тоня зовут.

— Ава.

Они скрепили свежее знакомство совместным распитием коктейля. По башке вдарило быстро. Когда Летка наконец отлепилась от своего страстного суслика, Аврелия почти ничего не соображала.

— Эй, ты чего? — подруга потрясла её за плечи.

— Она в суперпозиции «ни жив ни мертв», — со знанием дела объяснила Тоня, видимо, привыкшая к выпивке и потому практически трезвая.

— Блинчик, поможешь Аву домой доставить? Она не в адеквате, до самых соплей нализалась.

Маркуша оказался добрым малым. Он с готовностью подскочил, поднял Аврелию на ноги, и они повели её к самокату.

— Красота, ты рули, а я Аву держать буду, иначе грохнется.

Они образовали человеческий сэндвич, зажав напившуюся девчонку посередине. Аврелия устало подняла подёрнутые туманом глаза и увидела на крыше ближайшего дома какой-то темный силуэт. Разглядеть получше не успела — сознание провалилось в тьму…

— Ты живая или как?

— Отходит вроде.

— В мир иной?

— Да нет же, к нам возвращается.

Аврелия сделала глубокий вдох и резко поднялась, сев в кровати.

— Где я?

— Ох, и напугала ты нас, — сказала ей Летка. — Ты у меня, всё хорошо, не переживай. Тебя мама водой облила.

— Что?! Моя мать здесь??

— Не твоя, а моя.

— Блин, только бы моей не сообщила, — вздрогнула Аврелия. Не то чтобы она боялась реакции матери, просто она была не из тех, кто плюет в колодцы и рубит сук, сидючи на нём; в отсутствии душевной теплоты в отношениях с матерью она предпочитала поменьше посвящать её в свои дела, дабы не приводить в нервный трепет. Лету же мама всегда поддерживала, играя роль лучшей подруги и ближайшего соратника. Хотя, Летка всё равно ныкала от неё сигареты — без секретика не обошлось.

— Аврелия, ты в порядке? — мама Леты с тревогой протиснулась в комнату. Она следила за собой и выглядела шикарно.

— Получше. Спасибо большое, Есения Сергеевна.

Марк стоял тут же. Его торжественное знакомство с родителями избранницы давно состоялось, его приняли, как принимали любой выбор дочери, и больше не приходилось скрывать великую силу чистой пубертатной любви. Паучьи ручки парня покоились на высоком изножье кровати, очень красивом, из светлого дуба. Вся комната, пропитанная зефирным духом «принцессы» и любимицы, не знающей отказов, приятно грела пастельными тонами. Уходить отсюда не хотелось. Но надо.

— Чай или кофе будете? — спросила всех Есения Сергеевна.

— Мамочка, можно чаю? Ава, ты ведь пьешь чай? Я тебя сейчас такиииим угощу, папа откуда-то принес.

В голове Аврелии плескались остатки спиртного: противно шумело, отдаваясь в ушах морской волной. Нетвёрдыми шагами она отправилась умыться.

— Ну, ты как? — участливо поинтересовался Марк. Восседавший за столом, он вытянулся над чашкой в струнку, будто ниточка спагетти на вилке.

— Скорее жива, чем мертва, — усмехнулась Ава.

— Вот, гляньте-ка! — Лета извлекла из холодильника яблоко; ярко-красное, блестящее, самое настоящее!

— Вау! — синхронно вырвалось у ее друзей.

— А то!

Летка безумно гордилась произведённым эффектом.

— Сейчас я разрежу его на четыре части, чтобы мама тоже попробовала.

— Нет, нет, дети, ешьте сами, — улыбчиво отказалась Есения. — В моем детстве я их предостаточно поела, надоели даже. Это вам не так повезло, а мне яблочного вкуса на всю жизнь хватит.

С томным вздохом Лета поделила добычу. Они запихивали яблоко в рот стремительно, давились им, чавкали и брызгали слюнями, не веря своему счастью. Вкусовые рецепторы просто визжали от яркой сочности плода. Как же оно отличалось от магазинного! Потом пили чай с печеньем, скрипевшим на зубах.

Завершив чаепитие, Марк быстро откланялся и слился, предварительно пообжимав свою любовь у входной двери. Есения Сергеевна уединилась в родительской спальне вместе с разыгравшейся мигренью. Аврелия смутно ощутила, что и ей пора проваливать.

— Правда, мой блинчик клевый? — с надеждой спросила помятая коридорными обжиманиями Лета. И как он умудряется не протыкать её насквозь своими острыми костлявыми локтями, когда обнимается?

— Парень Леты — просто класс:

Две руки и третий глаз! — продекламировала Аврелия. Она цитировала популярный школьный стишок, куда по ситуации ставилось практически любое девичье имя.

— Ну Ава, он же такой хороший! — не унималась подруга.

— Хороший, как сосиска в полдень.

— Я так люблю его!

— Любовь — прекрасное бесполезное чувство…

— Авка, да почему ты такая вредная? Прекрати! Поддержала бы… — Лета надула губы. — Иногда ты невыносимая!

— Легкость бытия, — добавила Ава и состроила такую серьезную гримасу, что они обе заржали в голос. — Ладно, я пойду. Оставлю тебя наедине с твоими бабочками в животе и тараканами в голове.

Лета проводила её и на лестничной клетке сунула ей в карман пару «тяг» в порыве своей традиционной щедрости.

Дома Аврелию ждали уроки и одиночество. Невесёлая компания. После уроков можно посмотреть плазму и поубивать время, пока мать не придёт к семи. Скука смертная. Однако сегодня скука разбавилась послевкусием коктейля Шрёдингера, и время текло в ускоренном темпе. События очень смазались; девочка даже не помнила, дошла ли до дома пешком или доехала на конном вагончике. Сознание выхватывало из потока отдельные куски реальности, наподобие фокуса объектива: страница цифрового учебника по литературе на экране планшета с фоткой Зюскинда — страшенный очкарик; твердое прикосновение ручки к пальцам, перекатывание леденца во рту и вид из окна кухни на сухую желтизну улицы, усталость натруженной письмом руки, мягкость подушки под щекой — фрагменты, нелинейные отрывки течения жизни. Слава богу, к вечеру эффект стал ослабевать, а паззл реальности снова складываться в хронологическом порядке. Аккурат к приходу матери нормальное восприятие вернулось к Аве. Она встретила утомленную женщину, как ни в чем не бывало. Члены семьи обменялись несколькими дежурными репликами, без малейшего намека на интерес друг к другу, и сели за ужин: рыбные шарики, бумажные на вкус, жидкое пюре, сок из клубничного порошка. Ава приняла вечерний душ, пожелала спокойной ночи и легла, дожидаясь, пока мать заснет. Долго ждать не пришлось. В ночном полумраке квартиры она проскользнула к двери второй спальни — убедиться. Равномерное дыхание спящей сочилось из замочной скважины. Тогда девочка потихоньку натянула куртку и вышла на лестничную площадку.

Лампочки зажглись от её движения, мигая, словно не могли проморгаться со сна. Аврелия спустилась на пару пролетов, забилась в угол у мусоропровода и достала сигарету. Электронная «тяга» маняще озарила ладонь неоновым голубым. Девчонка блаженно затянулась. Её окутали дым и удовольствие. Она стояла так, смакуя сладкий пар несколько минут, как вдруг ей послышался шорох сверху; в пролете вроде мелькнула чья-то тень. Ава не оробела — просто спрятала сигарету за спину и прижалась поближе к стене, намереваясь слиться с ней — палиться не хотелось по-любому.

По лестнице спускался молодой парень лет двадцати пяти, со старомодной стрижкой каре, в темном пальто, и весь какой-то из глубины веков. Она никогда не видела его, хотя смутно помнила это лицо, не понятно каким образом заплутавшее в лабиринтах её памяти. Парень остановился прямо перед ней, смерил её влажным взглядом доброго коня, и сказал:

— Привет. Я искал тебя.

— Чел, ты кто вообще? — Ава озадаченно сощурилась. — Надеюсь, не моя предыдущая инкарнация?

— Не совсем. Я забыл имя, зато помню дорогу, и ты должна помочь мне вернуться.

— Не из психушки ли ты сбежал часом? Это недалеко, могу отвести.

Перестав таиться, Аврелия продолжила курить. «Вечно до меня докапываются непонятные идиоты!» — с досадой думала она. Отчасти её возмущение было оправданным. На улице её часто останавливали случайные прохожие — просили сигарету, деньги, показать дорогу, поднять сумку по лестнице, и миллиард разных других вещей. Одна старушка даже вцепилась ей в рукав и умоляла выкинуть из подъезда дохлую иссохшую мышку, ибо сама она боялась и из-за этого не могла попасть домой. Феерический бред. Удивительно, но Ава помогала. Сквозь стиснутые зубы, мысленно посылая их в невозвратные дали. Помогала наперекор себе и здравому смыслу, не понимая, зачем. И потом злилась — ну неужели у нее на лбу написано, что готова спасти в любой ситуации, выполнить самую невероятную просьбу?

И вот откуда не возьмись — чудик этот посредь ночи. И глаза его лошадиные, доверчивые. Тьфу! Надо взять себя в руки и отказать — наконец научиться говорить «нет».

— Так ты поможешь мне?

Сердце Авы болезненно сжалось.

— А мне кто поможет? Ты что ли? — огрызнулась она. Одноразовая «тяга» перестала мерцать — заряд кончился. Аврелия безжалостно разломала её, заставив хрустнуть, как сухую ветку, и швырнула в мусоропровод.

— Допустим, я помогу, — согласился незнакомец.

— И чем же? Уберешься отсюда?

Ава сурово взглянула на молодого человека. Ну чистый конь в пальто, жалкий такой, слезливый.

— На, покури, и всё пройдет, — она протянула ему оставшуюся сигарету. — Больше я ничего не могу для тебя сделать.

Аврелия отсоединилась от стенки, в которую почти вросла, пока происходила вся эта дичь, и, стараясь не смотреть на него, поднялась в квартиру. Прикрывая дверь, она всё-таки не удержалась — глянула вниз; однако, таинственный юнец уже исчез — а был ли мальчик? Ей почему-то стало стыдно; неприятно защемило внутри. Происшествие долго не давало нормально уснуть; подушка врезалась в шею, словно лезвие ножа, луна лезла в окно всей огромной круглой рожей, слепя глаза.

В итоге Ава заснула лишь к утру, тревожным и отрывочным сном, и встала жутко уставшей. С кухни тянуло запахом жареных яиц — её любимое блюдо. Яйца оставались одним из самых натуральных продуктов, поскольку куры все также жрали любую дрянь, пили из любой лужи, и питайся они хоть сырой землей, все равно бы неслись как бешеные. Назло Аврелии, елось сегодня плохо, и настроение было подавленным. Теплилась слабая надежда, что парень в подъезде привиделся ей под воздействием коктейля — но, к сожалению, и тут провал: отсутствие второй сигареты в кармане куртки красноречиво свидетельствовало — ночной визитер был самой что ни на есть осязаемой реальностью. В довершении всех бед, когда она ждала на остановке, не обращая внимания на холод и дразнивших в очередной раз мальчишек, бесповоротно погруженная в себя, — в рюкзаке нервно зажужжал телефон.

«Ава, я заболела неведомой фигней. Надеюсь, выживу. Устрой мне трансляцию с уроков. Плииз», — написала Летка.

Аврелия обреченно вздохнула. Ни день, а мрак — то не эдак, сё не так.

В школе ничего не изменилось — разве что вместо Леты за партой сидело унылое одиночество. Уроки проходили мимо Аврелии, поскольку она находилась не в классе, а в мыслях внутри своей головы. Лежавший в пенале телефон работал нон-стоп и воплощал самого прилежного ученика. Все, о чем говорила Анна Дмитриевна, поводя своим длинным носом ученой стерляди, транслировалось подружке в прямом эфире.

«Ты мне поможешь? Поможешь? Поможешь?» стучало в ушах. И взгляд этот, грустной лошадки, которой живется не сладко. Интересно, где он сейчас?

— Лаврова, к доске!

«Что? Где? Когда?» — отчаянно затрепыхался в черепной коробке мозг. Только без паники. Ава встала, взяла на всякий пожарный наногрифель, и прошла с конца комнаты между рядами к электронному экрану. Она ступала гордо, словно осужденный на казнь за правое дело. Вряд ли остальные ребята оценили, насколько великой была Авкина жертва — она ведь даже не услышала вопрос.

— Рассказывай! — учительница воззрилась на неё; заляпанные стекла очков сделали её глаза мертвенно-матовыми, как у несвежей скумбрии.

Девочка смотрела в пол. По классу прокатился смешок, от парты к парте, и затих в углу.

— Ты готова к уроку? Какие отличия мобильно-цифровой эпохи ты можешь назвать?

Анна Дмитриевна отвернулась в сторону. Вид несчастной жертвы уже не возбуждал ее так, как в первые годы работы — профессиональное выгорание.

Аврелия начала мямлить. В принципе, она помнила тему, просто отвечать совсем не хотелось. Слова тянулись с трудом, застревая в зубах — хоть зубочисткой выковыривай.

— Мне из тебя клещами вытаскивать?

Ха-ха-ха. Эта банальная фраза считалось жемчужиной её учительского юмора, правда, произнесенная в тысячный раз, осталась незамеченной.

— Твёрдая три. Материал знаешь, а отвечаешь очень неуверенно. Это всех вас касается!

Далее последовала длинная лекция о потерянном поколении, бестолковости, необходимости читать денно, нощно, вечерне и утренне, учиться при каждой возможности, пока не хлопнет крышка гроба, о безнравственности, пустоте… Самое ужасное, эту воблу прорвало, когда Ава стояла у доски, и теперь девочка никак не могла вернуться на место, не смея прервать занудную тираду. Ава очень устала от потоков морали, льющихся на всех, и в первую очередь, на неё, слишком близко расположенную к источнику. На секунду она задумалась о наличии в мире наряду с моральными уродами высокоморальных уродов и об отличиях первой категории от второй.

Всё когда-нибудь заканчивается, и этот фонтан тоже иссяк — учительница соизволила заткнуться. Бедная Ава успела потерять надежду, что Анна Дмитриевна вообще вспомнит о её существовании.

— Садись, Лаврова.

Ура! Она плюхнулась за парту, ощущая себя выпотрошенным мешком муки. Зато сегодня к ней больше не пристанут.

Никакого аппетита, никакой жажды жизни, никакого настроения. Не хочется вставать с места и идти на перемену. Никуда идти не хочется, пожалуй, лишь на тот свет. Однако этого никто не оценит. Придётся остаться. И она осталась за партой до конца учебного дня, безразличная к окружающему миру. Почему в унынии время тянется медленнее?

У раздевалки толпился народ, стояла толкотня, шум и суматоха. Аврелия протиснулась сквозь строй беспорядочных тел и выудила куртку. Непослушный рукав долго убегал, не давая просунуть в него левую руку. Знакомая троица хулиганов тусила у одной из лавочек. Увидев девочку, они мерзко захихикали.

— Поторопись, милашка, а то твой ухажер заждался, — сообщил ей один из них намеренно томным голосом.

— Вы о чем, удоды? — не поняла Аврелия.

— Да о тебе там во дворе какой-то Гоголь из цифрового учебника спрашивает, — пояснил другой, с толстыми щеками хомяка.

«Хорошо, не Зюскинд, — невольно подумала Ава. — Гоголь хоть и странный, но не такой стремный».

Она вышла из школы и увидела того, кого ожидала увидеть меньше всего — загадочного коня в пальто, повстречавшегося ей в ночи.

— Откуда ты здесь взялся? — ужаснулась Ава. Она была уверена, что он последовал по предложенному ей маршруту «вон!».

— В общем, я хотел сигарету вернуть. Я забыл сказать тебе вчера, что не курю, — абсолютно искренне объяснил незнакомец. Своей детской непосредственностью он прошибал на слезу.

— Ну и трехнутый же ты! Кто ж сигареты прилюдно возвращает на школьном дворе?! Пошли.

Аврелия с досадой дернула его за рукав, задавая направление — за собой. Впрочем, с мерами предосторожности она всё равно запоздала — кругом шушукались, болтали, раздавались смешки. Ей казалось, все только и пялятся на нее и её странного спутника, с причёской действительно как у Гоголя — как она этого раньше не подметила? Слава богу, не как у Зюскинда… Хоть какой-то плюс!

Сухость сегодня стояла особая. Вымороженная жёлтая пыль забивалась в ноздри, часто чихалось. Парень шел за ней, сутулясь, покладисто, словно она вела его под уздцы. Ава наконец посчитала, что они отдалились на достаточно безопасное расстояние.

— Давай! — она протянула руку; он вложил ей в ладонь небольшой блок.

— Все, отдал сигарету — и свободен! — Аврелия подняла на него свои большие глаза.

— Внутренне или внешне? — уточнил он.

— Что ты мелешь? — нахмурилась девочка. — Просто свободен. Можешь катиться хоть на юг, хоть на восток!

— Аврелия, я должен поговорить с тобой. Где-нибудь подальше от людей.

— Слушай, это просто за гранью! Я не хочу с тобой разговаривать. Вдруг ты вообще маньяк! Ещё и имя мое разнюхал. Убирайся-ка ты по-хорошему!

— Аврелия, ну пожалуйста! — и столько отчаяния в его интонации. И взгляд этот, жалобно-просящий, прямо в душу просачивается. И пальто это, встопорщилось немного на загривке, как стриженная грива взъерошенного пони.

— Ладно! — не выдержала она.

Поговорить. Подальше от людей. С незнакомцем. Довольно опасная, право, затея! Впрочем, вряд ли ей что-нибудь сделает печальный конь — она же не верхом на него садится.

Подальше от людей. Есть лишь одно местечко — заброшки. Пешком далеко, Летки с самокатом нет. Придется ехать на вагончике.

Транспорт появился скоро. Аврелия подметила сходство между унылой поступью сгорбившихся лошадок и сутулой походкой своего спутника.

Через сорок минут ленивой тряски они добрались до самой западной остановки. От неё в заброшенную зону надо было чапать примерно минут десять мимо серо-зеленых пятиэтажек, стоявших «на страже границы». Показался верный старый друг — горелый остов автомобиля. Приблизившись к нему, Ава бесстрашно вытащила сигарету и закурила — таиться больше не от кого. Тяга светилась салатово-зеленым, окрашивая пальцы в мертвенно-жёлтый.

Они оказались в привычном дворе — сегодня, в последний день учебно-рабочей недели, густо засиженный кучей молодежи. Ни яблоку упасть, ни бренди пролить. Раздавалось нетрезвое пение — высокие влюбленные стояли в кругу поздравлявших и целовались, обвившись друг с другом, длинные и сплетенные шеями, как два жирафа.

Во дворе молодой человек расправился и пошел увереннее — это показалось подозрительным.

— Мы на месте! — объявила ему Аврелия.

— Ты называешь это место безлюдным? Да здесь толпа народу!

— Другого нет, — девочка пожала плечами.

Конь резко поменялся в лице; его глаза отражали решимость. Он неумело взял её за локоть и куда-то потащил мимо увлеченной дворовой свадьбой компании. Ава настолько опешила, что сперва и не подумала сопротивляться. Чувство самосохранения внезапно вернулось к ней, когда он вывел её из двора, и её нога ступила на terra incognita.

— Стоп! — рявкнула Ава, ударив по тормозам. Подошвы ботинок скрипнули о пыльный асфальт. — И копыта свои от меня убери!

— Не бойся, — уверенно сказал её спутник. В какой момент успела произойти эта трансформация из трусливого пони в смелого мустанга, чья волосня развевалась от ходьбы, как дерзкий пиратский флаг, а фигура гордо высилась над неровным полотном дороги? Его энтузиазм увлекал в бездну приключений. Он доброжелательно приобнял её за плечи и повел дальше. И она пошла. Пошла, будь оно неладно!

Со всех сторон нахлынула жуть. Их шаги гулко отдавались эхом, отскакивая от стен пустых домов. Выбитые окна большинства квартир зияли, скрывая тайны в полумраке покинутых зданий. Изредка раздавались крики проносившихся в небе птиц. Тем не менее, уже знакомый незнакомец шел очень уверенно, будто бывал здесь не раз. Он свернул в проулок, где на потрепанной веревке болтались какие-то облезлые тряпки, и направился к высокому дому, по форме похожему на поставленный вертикально кукурузный початок из стекла. Строение блестело от солнечного света. Соты стеклянных ячеек местами отсутствовали, и в эти дырки солнечный свет проваливался, не отражаясь — они горели чернотой.

— Нам сюда, — он услужливо распахнул дверь в единственный подъезд.

— Ты обалдел?! — Ава сурово сдвинула брови. — Давай вернемся обратно. Немедленно!

Она понимала, что в принципе особого выбора у нее нет — они отдалились на приличное расстояние от двора и возможной помощи.

— Всё в порядке. Я просто покажу тебе кое-что и потом мы вернемся.

От его спокойного голоса страх немного рассеялся, и его место заняло любопытство. В подъезде пахло дошираком и рыбой. Величественные стеклянные лестницы по-змеиному вились вверх. На площадке первого этажа этот конь с партийной кличкой Гоголь — как его мысленно окрестила Ава — вызвал капсульный лифт, в котором прозрачные стены и пол, и едешь, словно замотанный в пищевую пленку. На чердачном этаже они поднялись по витиеватым ступенькам и вышли на плоскую крышу, где старый китаец сидел на коврике и ел разводную лапшу из пластикового лотка, наматывая её на усы, а у его ног валялся здоровый аргентинский дог. Вид открывался потрясающий, разве что китаец всё портил. Насколько хватало взгляда, толпились коренастые дома, маленькие с такой высоты; над ними голубело холодное небо, летали птицы; весь город беззащитно открывался, показывая жёлтые улицы и высохшие деревья, а за городской чертой тянулась грубыми мазками серая желтизна сухих полей, до самого горизонта. И ни капли зелени в целом бескрайнем пейзаже.

Старый китаец втянул лапшу с хлюпаньем, распространяя горячий запах вкусовых добавок. Собака повела носом и правым ухом, не открывая глаз; её нос и ухо, казалось, жили отдельно от неё.

— Вижу, привел, — китаец задумчиво оглядел Аву. — Это она. Та самая, — он закивал одобрительно.

— Ты, наверное, проголодалась? — предположил парень.

Он наступил на самую больную мозоль — Аврелия тут же вспомнила, что пропустила обед и почти не позавтракала, и её живот откликнулся глухим урчанием.

Рядом с китайцем стояло два мешка и огромный рюкзак. Молодой человек порылся в рюкзаке и извлек оттуда нечто невероятное. Он расстелил на полу — вернее, на стеклянной крыше, ставшей импровизированным полом — скатерть, и стал последовательно раскладывать и расставлять снедь: помидоры, огурцы, нарезанную морковь, сочные ветки зеленого укропа, хлебные лепешки, сыр, огромный кусок свиного окорока с жирком, явно от нормально питавшейся свиньи, холодную запеченную телятину и банку компота — в ней плавали яркие сливы.

Ава в шоке вылупилась на приготовленный «стол». Аромат стоял превосходный, натуральный, насыщенный, перебивая напичканный усилителями вкуса запах запаренной китайской лапши. От одного вида яств можно было захлебнуться слюнями насмерть.

— Неужели не искусственное?! Откуда ты все это взял?!

— Из дома принес, — улыбнулся парень.

— А дом твой где? — Ава подозрительно сощурилась.

— Об этом я и хотел поговорить. Но давай потом, а сперва поедим?

Ясное дело, долго упрашивать её не пришлось…

Старый китаец снисходительно смотрел на лопавшую молодежь, которой, в отличие от него, нужно было расти и хорошо питаться — он же довольствовался малым, как истинный аскет. Нос аргентинского дога долго размышлял, поворачиваясь то влево, то вправо; в итоге пес всё-таки поднялся, показав миру красивые золотистые глаза, развернулся мордой к скатерти, сел и молчаливо уставился на едоков. За него говорили его поза и вид — он глядел так, словно вся еда, исчезавшая в желудках людей, на самом деле принадлежала ему. Такому нельзя отказать — ведь это означает ущемление законного обладателя в правах. Поэтому догу выделили тарелочку, куда подкладывали мясо. Он опустошал все с завидной скоростью.

Как же выбивалась необычная трапеза из быта эпохи вселенской суши! Как сладко и сочно хрустели огурцы, как легко и мягко таяли во рту кусочки свинины, а от компота и вовсе кружилась голова. Аврелия наслаждалась моментом. После её будничного рациона настолько богатая на вкусовые ощущения пища действовала опьяняюще. В довершение пира старый китаец притащил медный заварочный чайник с деревянной ручкой и разлил по трём стаканам горячий чай. Блаженная сытость погружала в наркотическую дрему. Аврелия потихоньку сползла куда-то вбок, даже не заметив.

Проснувшись, она обнаружила, что лежит на циновке в обнимку с аргентинским догом, сопящим ей прямо в лицо. Определить время суток не представлялось возможным. Впрочем, было тепло, уютно, сытно, собака не воняла, и предпринимать никаких действий не хотелось.

— Аврелия, ты проснулась? — раздался голос парня. Она совершенно сроднилась со своим лошадиным спутником, и он перестал её раздражать.

— Нет, не проснулась, — нехотя буркнула она.

Девочка выпуталась из собачьих объятий и села. Под потолком покачивался светильник в зеленом абажуре, пол застилали соломенные циновки; боковая стена представляла собой сплошное стекло — сквозь него в комнату смотрело посеревшее небо.

— Сколько времени? — с тревогой поинтересовалась Ава.

— Время — понятие относительное, — усмехнулся он.

— Хватит свои тупые шуточки шутить. Меня там мать небось с фонарями обыскалась.

— Не переживай, она спит давно после трудовой недели.

Девочка тихонько сглотнула обиду. Его слова звучали горькой правдой: в круговороте работы, домашних и не очень дел, в попытках наладить личную жизнь мать частенько забывала о ней.

— Ты не беспокойся, поговорим, и я тебя домой отведу, — пообещал молодой человек.

— Держи, взбодришься, — произнес китаец и материализовался из левого угла с чашкой превосходного кофе, настолько крепкого, что волоски вставали на теле дыбом от одного только запаха. Молочная пенка волнообразно колыхалась на поверхности.

— У вас тут прямо мечта какая-то! — прокомментировала Аврелия. — Кормят, поят, спать ложут. Сказка на ночь не предусмотрена?

— Предусмотрены только невыдуманные истории, — усмехнулся парень.

— У собаки есть кличка? — Ава пила кофе, прислонившись спиной к аргентинскому догу, будто к спинке кресла.

— Сырок, — ответили ей.

— Что? Почему сырок?

— Да знаешь, сырки такие творожные? В шоколадной глазури? Беленькие такие?

— Нет.

— Печаль, — вздохнул парень. — Видимо, ты их уже не застала. У нас продают полно, я их обожаю.

— У вас — это где?

— Где я живу.

— Колись ты уже, — Аврелия сделала большой глоток. — Прекрати загадочничать. Откуда? Как звать?

— Макс. Из Маджара.

— Кого?

— Не кого, а чего, — Макс не выдержал и заржал; китаец подхватил его приглушенным мышиным хихиканьем через усы. — Маджар — восстановленный город, один из новых городов.

— Новых городов?! — Ава не могла поверить своим ушам. Неужели они существуют?!

— В Маджаре живут многие богатые мира сего из разных стран, — продолжил Макс. — Поэтому английский обязателен к изучению, иначе никто никого не поймет. Вот такая ирония — вроде с эпохи колонизации тысячи лет прошли, а ничего не поменялось и языка поинтересней не изобрели.

— Английский убрали из программы в рамках реформы, когда я училась в третьем классе, — припомнила Аврелия. — Вроде, моя подруга Летка тайком занимается им, не знаю, где и у кого.

— Живущим здесь он и не нужен, — пожал плечами парень.

— Ты вот как думаешь, — добавил он, — вода сама стала такой? Мёртвой? Или ей помогли?

— «Структура воды изменилась в результате разрушительной промышленной деятельности человека», — монотонно процитировала Аврелия. Эту расхожую фразу зубрили наизусть все школьники.

— Ага, как бы не так, — мимика перевоплотила Макса из доброго коня в загадочную хитрую Джоконду. — Структура воды изменилась под воздействием добавленного в неё синтезированного вещества. Нравится новая версия?

— И кому это было нужно? — недоверчиво удивилась Ава.

— Ну ты даешь! Ты разве не замечала, что на протяжении всей истории человечества из окружающего дерьма всегда возвышается некая особо вонючая кучка и начинает считать себя лучше всех, отнимать все ресурсы у других и наделять себя исключительными правами? Или историю вам тоже не преподают?

— Преподают, правда, не в таком ключе.

Она отставила пустую чашку в сторону. Китаец покрутил усы и добавил ей кофе.

— Предположим, всё так, и воду целенаправленно испортили жадные богатые дядьки. Но причем здесь ты? И главное, я?

— Ты разве не считаешь это несправедливым? Тебе не хочется что-то изменить?

— Спасти мир?

«А это Гоголь с убеждениями, конь-филантроп» — промелькнуло у Авы в мозгу, и настал её черед хохотать, в голос, безудержно, прыская кофе по сторонам.

— Ты чего? — насупился Макс.

— Простите, — захлёбываясь смехом, выдавила из себя девочка. — Просто, ты местами на коня смахиваешь — добрый такой внешне, глазастый; и на Гоголя тоже из-за причёски. А тут выясняется, что ты идейный ещё к тому же! Убеждённый конь, а-ля бетмен! Задумал-таки отобрать у богатых и дать бедным, да? — внезапно приступ веселья ушёл и её интонация сменилась на гневную. — Почему ты тогда до сих пор не выступил с докладом на площади и не поднял всех в неравной и честной борьбе? Почему ко мне привязался? Почему не выкрал нормальную воду из вашего Маракеша или как его там, и не раздал её в порыве добра на перекрестках, почему не закидал ликующую толпу настоящими апельсинами, не припер плодородной земли и не засеял целину?!

— Не все же так просто, — вздохнул Макс. — Вынести за пределы города много нельзя, тебя сканируют, да и вообще, какую погоду сделает немного живой воды и хорошей почвы, если всё остальное отравлено? Тут так не подступишься, подход нужен, план. Город хорошо защищён — проникнуть в него может только житель с картой резидента. Выйти и свалить в туман также довольно проблематично: отсутствуешь в течение дня и не вступил вечером в ворота — найдут поисковики на вертолёте и вернут домой. Искателей приключений, с кем организоваться, нет: в городе — все условия, электрокары, еда, а главное, парки и поля, и несколько климатических зон — красота, и наш Маджар — слишком привлекательная клетка, чтобы убегать оттуда. И всё-таки клетка. Мне, надо сказать, повезло — меня за воротами китайцы-шаманы похитили, мчали алиэкспрессом, иначе я бы так далеко не оказался.

«Что?! Так китайцы-шаманы тоже правда?» — внутренне обалдела Ава. «Может, у того деда дошик из костяной муки похищенных детей?» — она с подозрением покосилась на усатого любителя лапши.

— Спокуха, не приносят они никого в жертву, — заверил парень, проследив за Авкиным взглядом. — У них есть принципы.

— Да что ты говоришь! У тебя их зато нет. Ты уже наврал мне — первый раз, когда сказал, что имя своё не помнишь, а второй раз — изображая невинность валенка при походе к заброшкам, в ходе которого выяснилось, что ты офигенно осведомлен. И я должна верить тебе после всего?!

— Ну… — виновато протянул парень, — далеко в заброшки ты бы иначе не пошла, пришлось импровизировать. А про имя я на самом деле переволновался и слегка перепутал. Наоборот, имя то я помню, а дорогу начисто забыл — китайцы-шаманы хорошо постарались.

— И какой у китайцев в тебе интерес? Выкуп хотят от твоих родителей олигархов?!

Внутри Аврелии смешались недоверие, злость, презрение к его наивности, зависть к беззаботной сытой жизни, откуда дурачок сбежал, раздражение. Весь диалог выглядел как некий бред, однако в эпоху вселенской суши любая чушь могла оказаться истиной, а любой непреложный факт — обернуться чушью, и ничего нельзя было сразу сбрасывать со счетов.

— Родители не олигархи у меня! — запротестовал парень, дерзко тряхнув волосенками. — Они ученые. Мы типа обслуживающего персонала для обеспечения богатых.

— М-да, а ты — герой-диссидент с обостренном чувством справедливости, лидер серой массы рабов, идущий против системы. И лучший друг китайцев-шаманов в довесок! — Аврелия глянула на него скептически. — Возвращайся домой, мальчик! К свиному окороку и горячему шоколаду, к тёплой постельке и маме с колыбельной, и к розовым снам о радужных пони! Катись с ветром подальше, короче!

— Очень предсказуемая реакция, — философски прокряхтел китаец. Он достал трубку с длиннейшим мундштуком и закурил.

— А какая должна быть реакция? — в бешенстве парировала Ава. — Привет, я чувак из несуществующего города, меня сперли китайцы, я хочу спасти мир и вернуть всем всё, поэтому я пришел к тебе, давай, помоги… И что мне делать по-вашему?!

— Думать, Аврелия, думать, — ответил старик. — Многие хотят изменить ход истории, но не всякому дается такой шанс, и не всякий умеет такой шанс принять.

— А вам-то что? Ели бы лапшу и вешали бы её мне на уши!

— Шаманы заинтересованы в сохранении гармонии миропорядка, — спокойно пояснил дед. — Когда наблюдается перекос, они стремятся его исправить.

— Круто! Ну так чешите и исправляйте! Я тут причем?! Я домой хочу!

От накала эмоций аргентинский дог по кличке Сырок проснулся и заворчал за Авиной спиной.

— Отведи её, — велел китаец парню. — Если я ей ещё про гадание по панцирю черепахи затирать начну, она тут всё разнесет. Потом одумается.

Макс послушно поднялся с места. День великих откровений плавно подходил к концу.

Жуть наступала отовсюду. Страшная ночная жуть, не белая, в отличие от дневной, а чёрная, с небом цвета мокрого асфальта. Она ползла и копилась в углах, шуршала в пустых подъездах, хлопала дверьми. Особо страшно смотрелись некоторые освещённые окна; не хотелось даже думать о том, кто мог там жить, безмятежный среди жути. Аврелия чувствовала себя так, будто за ней наблюдают, и старалась не отставать от Макса, мерившего асфальт широкими лошадиными шагами. Разговаривать тем более не хотелось: вдруг из пустых домов вылезет что-нибудь и вступит в диалог. Аргентинский дог Сырок сопровождал их, попутно совершая свой вечерний прогулочный моцион. Несколько раз он рычал и бросался в темноту, отгоняя бродячих псов и прочих обитателей заброшенной зоны. В знакомом дворе девочка облегченно выдохнула; он стоял пустым в позднее время суток, заваленный бутылками, одноразовыми сигаретными блоками и фантиками.

— Как я домой-то вернусь? — сказала Ава, первая нарушив тишину. — Конибусы не ходят по ночам. Такси вызовем?

— Можем пешком.

— Ага, тогда мы только к утру доберемся!

— Да перестань! — возразил Макс. — Я до твоей школы отсюда пешком ходил.

— Ну ты ж конь, тебе и не такие километражи под силу! А я-то девочка!

— Ладно, давай такси. С собаками пускают?

— Зависит от водилы. Правда, мне платить нечем.

— Я заплачу, — успокоил парень.

Они вернулись к истоку — остановке, на которой вышли днем. Пятиэтажки светились дружелюбно и безопасно. Душа расслабленно растеклась по телу до самых кончиков пальцев, больше не скованная напряжением. Аврелия достала мобильник. Она смахнула поток сообщений от Леты — слишком устала, чтобы отвечать, — и нажала на значок приложения — желтую с шашечками лошадиную морду.

— Ближайшее такси — в десяти минутах пути, — объявила она Максу. — Мы возьмем вип, комфорт или эконом?

— Вип это как? У них золотые подковы и рог во лбу?

— Понятия не имею, — Авины глаза погрустнели и стали ещё больше, едва помещаясь на некрасивом лице. — Я и обычное-то никогда не брала.

— Значит, пошикуем! Вызывай вип.

— Щедро!

Ава вбила данные, выбрала нужную опцию; телефон издал ржание — типа «ваш заказ принят»; на карте приложения замигал маячок. Они предались ожиданию.

Небо из темно-серого превратилось в чёрное. Чернота медленно расползалась по нему, как акварельная краска по мокрой бумаге. Звезды потонули во тьме. Они стояли под фонарем остановки, поливавшем сверху рассеянным оранжевым светом, наподобие сухого душа — парень, девушка и собака.

Пассажиры увидели такси издалека — белое четырехногое лошадиное пятно стремительно приближалось с дальнего конца улицы с характерным цоканьем. Модный водитель в цилиндре, с серьгой в ухе и стильной бородкой резко осадил орловского рысака. Перед ожидающими остановилась шикарная карета с подогревом сидений, минибаром и лакеем, открывшим им дверцу. Они залезли внутрь.

Гоголь со знанием дела замутил из содержимого минибара два мохито и поставил их на подставку под напитки, воткнутую между сиденьями. Он также высунулся из окошка и предусмотрительно попросил водителя не торопиться, чтобы они могли посмаковать момент. Аврелия испытала к коню чувство благодарности.

Яркие счастливые окна домов переливались оранжевым, красным, голубым и фиолетовым; кое-где разноцветно мелькали плазмы — пятничным вечером люди отдыхали перед экранами. В центре призывно мелькали вывески баров и кафе — город расслаблялся. Ава тоже расслабилась, размазавшись по сиденью, словно расплавленный сыр. Аргентинский дог занимал пол кареты, укрывая телом ноги пассажиров и напоминая белый шерстяной плед. Не хватало камина, новогодней елки и пирога с изюмом.

Карета подкатила прямо к подъезду. Он казался холодным при одном взгляде на скользкую металлическую дверь. Лакей подал Аврелии руку, помогая выйти, и она мысленно перенеслась в царскую эпоху. Впрочем, промороженный пыльный воздух и громкий чих быстро вернули её в современность.

В подъезде все трое поднялись по лестнице и, не доходя до Авиного этажа, вдруг слаженно уселись на ступеньках, не сговариваясь. Аврелию совсем не тянуло домой — и ее спутники телепатически считали это.

— Вот объясни мне, Макс, — заговорила Ава, — ты сбежал из отчего дома с намерением восстановить справедливость, верно? И как ты собирался её восстанавливать?

Усталые глаза девочки смотрели испытующе.

— Ну, не знаю точно, — протянул парень, будто оправдываясь.

— Ты адекватный вообще?!

Макс пропустил её восклицание мимо ушей и начал растолковывать, спокойно и размеренно:

— Интуитивно я всегда думал, что если вода отравлена намеренно, то помимо яда, должны были создать противоядие.

— Это твоя теория?

— Теория, — согласился он. — Но богачи никогда не станут рисковать собственным благополучием, в этом я уверен на все сто, я знаю их психологию. Следовательно, теория верна.

— И всё-таки, теория есть теория, — покачала головой Аврелия, рассыпав волосы по спине. — Я одного не пойму: раз эти шаманы-китайцы такие праведные, почему они своими силами не восстановят гармонию миропорядка?

— Я сам это не до конца понимаю, — Макс пожал плечами. — Старик затирал мне что-то. Вроде, они не могут непосредственно менять ход событий, а осуществляют своего рода надзор, содействие в организации перемен.

— Ясно. Короче, им просто влом. Руководить всегда проще, чем делать.

— Наверное.

Помолчали, потянули время, пожевали со скуки языки. Ночь не бесконечна, и вскоре Аврелия всё-таки решительно встала.

— Мне пора, Макс.

Её лоб прорезали две морщинки, брови сдвинулись; при желании можно было услышать, как шуршат её мысли, как бегают туда-сюда.

— Спокойной ночи, Аврелия. Надеюсь, ещё увидимся.

— Надейся.

Она приблизилась к двери, достала ключ и безжалостно с размаху воткнула его в замочную скважину. Макс провожал её глазами, смотря снизу вверх; его влажный лошадиный взгляд с легкостью долетал сюда через два десятка ступенек.

Маленький утренний луч нежно погладил Аврелию по щеке. Она выпуталась из сна; стянула нагретое одеяло. Приятно понежиться в постели с утра, когда никуда не надо торопиться.

На кухне мать одиноко мешала ложкой синтетический кофе. После ароматной арабики деда-китайца химическая вонь ощущалась особенно — от нее прямо тошнило.

— Доброе утро! — поздоровалась Аврелия. Она рассеянно открыла холодильник, пошарилась в нём и извлекла на свет божий пару йогуртов на сухом молоке.

— Ты вчера поздно вернулась? — буднично поинтересовалась мать. — Я пришла около восьми, тебя еще не было.

Поразительная попытка показать заинтересованность при полной безразличности интонации. Интересно, если я стану национальным героем, она также безучастно порадуется? «Ты спасла мир? Ну окей, я на работу».

— Не очень поздно, — ответила Аврелия. Уточнять не имело смысла. Какое бы время она не назвала, реакция бы последовала одинаковая.

— Не хочешь с нами сегодня в ресторан? — мама мечтательно повела плечами. — Меня Мирзан пригласил.

Ава чуть не захлебнулась йогуртом от отвращения. Новый хахаль мамы, Мирзан, восточный мужчина, галантный и волосатый, ей не нравился. Он источал приторность турецких сластей и сахарные речи, за которыми чувствовалось осознание собственной неотразимости. А мать смотрела на него с восхищением, как последняя дура, с залепленными медом ушами, вся липкая от патоки, и не видела сути.

— В ресторан не хочу, — отрезала девочка. Мать встретила её хорошо знакомый взгляд, серьезно-строгий, и не смогла выдержать его.

— Дело твое. Чем займешься сегодня?

Лучше б не спрашивала, заколебал этот вымученный интерес.

— Не знаю пока. Отдохну, наверное.

Аврелия доела и развела в стакане гранулированный чай. Мать быстро отстала от неё в предвкушении встречи. Девочка подумала, что своим отказом доставила матери несказанное удовольствие. Чтобы не лицезреть расплывшееся от счастья, отупевшее влюблённое лицо, она удалилась в свою комнату.

Валяться на кровати с телефоном, с уютно дымившей справа на тумбочке чашкой и пакетиком чипсов — вот пик подросткового наслаждения. Лавина Леткиных сообщений погребала под собой, складываясь в целый роман. В кратком пересказе, из-за болезни Летку изолировали дома; ей нельзя было ни выходить, ни приглашать друзей, и она жутко страдала и яростно бесилась из-за молчания подружки. Впрочем, если без подготовки выложить Лете в голосовом все события вчерашнего дня, бедняга решит, что Аврелия тоже больна, причём посерьезней. Поэтому девочка извинилась, не углубляясь в детали. По-честному, ей сегодня нормально не лежалось и не отдыхалось. Внутри всё ходило ходуном, гнало куда-то зачем-то; внутренняя суета страстно искала выражения. Ава повертелась в кровати, попыталась поиграть в игру на телефоне, но сконцентрироваться так и не получилось — встала, нервно покружила по комнате, выглянула в окно. Потом начала переодеваться из домашней пижамы в одежду «на выход». Почему? Куда? — Не хочу! Не пойду! Великая неизбежность в очередной раз поржала над попытками человека противостоять ей.

Такое часто случается. Сопротивляешься — и всё равно делаешь. Умом тормозишь — а ноги идут, и тянут за собой туда, куда предназначено. И неизбежность все ржет, аж в ушах гудит от хохота. Как это унизительно!

«Я немного пройдусь, — успокаивала себя Аврелия, — ничего же не случится от маааленькой прогулочки — только польза». Она даже не представляла, чем маленькая прогулочка кончится.

Девочка тихонько смоталась, не попрощавшись — мать напевала в ванной, вся в воде и любви. Зачем омрачать праздник.

Прочухалась Аврелия, когда сошла с конибуса на самой западной остановке. Она начала лихорадочно соображать, и, после стадии принятия, отдала себе полный отчет в том, что тащится прямо в лабиринт заброшек, минуя набитое тусовщиками пространство двора, и по памяти повторяет их с конем Гоголем вчерашний маршрут. Еще бы кто объяснил, какого черта она это делает, было б совсем хорошо. Однако никто объяснить не потрудился. Человек всё равно не поймет.

В стеклянном кукурузном початке жарили рыбу — воняло на все этажи. Шлейф жирного масляного пара служил ориентиром — он быстро вывел Аву к нужной двери.

— Смотрите-ка, кто к нам пожаловал! — торжественно объявил дед-китаец, очень важный и очень вонючий в рыбном тумане. — Ну что, Аврелия? Как тебе зов неизбежности? Притягательно?

— Отвратительно! — честно призналась девочка.

— То-то же!

Старик ловко перевернул в сковородке небольшую скумбрию, тупорылую и лупоглазую, копию школьной училки.

— Юноша, где тебя носит?! Тут к тебе пришли.

— Я не к нему пришла, — возразила Ава.

— А к кому же?

— Я просто.

— А-а. Просто даже собаки не спят, попомни мои слова!

В подтверждение китайской мудрости из соседней комнаты выскочил Сырок, неистово хлестая по воздуху хвостом. За ним появился Макс, такой же лошадиный и жалобно просящий, в неизменном пальто.

— Здарова, Гоголь. Когда мы отправляемся?

— Куда? — не понял парень.

— К тебе в гости, конечно. Искать антидот и спасать мир. Я тут подумала, что мое существование мало кого вообще заботит, поэтому смысл здесь сидеть?

— Вот как нужно принимать неизбежное! — похвалил китаец. Дохлая скумбрия зашипела в согласии. — Твоей матери не наплевать на тебя. Её душа выгорела за годы труда и выживания, и спрос с неё невысок. Ты должна это понимать.

— Я-то понимаю, но менее обидно от моего понимания не становится. Ладно, не будем сопли разжевывать, они и так жидкие. У нас есть какой-то план?

Макс и Аврелия уселись на циновках под зеленым абажуром. Дед закончил готовку и присоединился к ним вместе со скумбрией. На полу возникло блюдо с рыбой, три чашки забористого кофе с пенкой, сыр, нарезанный кубиками, сладости и сушеные персики.

— А вот и план: сперва еда, потом — все остальное, — сказал старик, потирая худенькие ручки.

Ребята не спорили. Так вкусно пожрамши, можно хоть на смерть.

— Ваша главная задача — добраться до Маджара и попасть в город. А там сами разберетесь, — продолжил китаец, поглаживая набитый снедью животик. — Строить планы — дело гиблое, даже в повседневности, — а если речь о судьбах мира, то и вовсе.

— Круто, — кивнула Ава. — А вдруг мы сдохнем по дороге? На сей случай предусмотрены запасные варианты?

— Это не твоя забота, — нахмурился дед, — и думать об этом — тоже не твоя забота. Ты думай прежде всего о неизбежности, о том, что гармония неизбежно должна быть восстановлена. Вот твоя забота. Ты — инструмент.

— Зашибись. Я — вещь, приятно познакомиться. То есть, сдохни я, найдется другой инструмент?

— Да не в этом дело! — разозлился китаец, тряся усиками. — Врубись уже: вселенная благоволит тем, кто смиряется с неизбежным. Держи эту простую максиму в твоей серьезной башке.

— Ну хорошо, хорошо, и незачем так перевозбуждаться. Никаких больше вопросов про смерть, обещаю.

— То-то же!

По ходу, это была коронная фраза китайца — он частенько её повторял.

— Собирайся! — бросила девочка Максу.

— Прямо сейчас?

— А кого ждать-то?

Макс с трогательной покорностью начал рыться в огромном рюкзаке, выкладывать-складывать-перекладывать, беспорядочно вышагивать туда-сюда.

— Дорога вам предстоит неблизкая и опасная, — успокоившись, принялся рассказывать китаец. — Одолжу вам компас — следуйте строго на юг. Сырок будет сопровождать вас до определённого момента.

— Минуточку! — возмущённо встрял Макс. — Сырок вообще-то моя собака!

— Ты хозяин собаки, а не её судьбы, — парировал дед. Лошадиная морда Макса окислилась. — И не смей удерживать и горевать.

— Итак, — старик задумался, перебирая мысли, затем продолжил, — держитесь людных троп, на ночь старайтесь останавливаться у фермеров — вольных селений на юге достаточно. Фермеры — народ осторожный, зато гостеприимный, поэтому в случае чего жратву бросайте без сожаления: накормят, напоют, всё дадут. Ещё один плюс — они часто курсируют между деревнями, возят товары, и при удачном стечении обстоятельств вы легко сократите время пути вдвое. От последнего поселения до Маджара — примерно день пешего пути, полдня конного; добравшись туда, отправляйтесь в город засветло, на рассвете, вдоволь отдохнувшими. Вопросы есть?

— Есть, — опять вмешался Макс. Аврелия с досадой посмотрела на него — такая дылда, а ведет себя как ребёнок.

— На входе в Маджар часто сканят. Как я её туда проведу?

— Я предусмотрел такое затруднение.

Старик пошёл в угол комнаты, где на полке стояли всякие скляночки, корешки, камушки, и лежал панцирь маленькой черепашки.

— Вот тебе настойка, береги, — он протянул Максу пузырек.

— Мне нужно будет выпить эту дрянь? — поинтересовалась Аврелия.

— Гляньте, какая смышленая! Умереть не встать. Напиток, между прочим, ненадолго меняет структуру объекта для процедуры сканирования, — с гордостью пояснил дедуля. — Причем, не одного лишь объекта, а также предметов, с которыми он постоянно подолгу соприкасается и пропитывает их своей энергией, типа надетой на тебе одежды, украшений, и прочее. Ну, например, ты человек, а сканер определит тебя и твое шмотье, как банан. Используйте средство с умом! Его здесь примерно на десять минут действия.

— Все так долго, страшно, опасно… Почему бы нас алиэкспрессом не подкинуть? — заныл Макс.

— После твоего похищения алиэкспресс временно под санкциями; пришлось залечь на дно.

— Яснечко.

— Не впадай в уныние, сами дойдем, — подбодрила его Аврелия.

Стремление девочки немедленно стартовать здорово дезориентировало парня. В итоге выдвигаться они решили все-таки не сейчас, а с утра на следующий день.

Утром мама застала Аврелию на кухне, окаймлённую солнечным светом, в окружении синтетических шоколадок, которые девочка укладывала в сумку.

— Ты куда собираешься?

— На пикник, — с ходу соврала Ава.

— С Летой что ли? — уточнила мать.

— Конечно. У меня нет других подружек.

— Захвати колу в холодильнике, я вчера купила две бутылки.

— Спасибо.

«Знала бы она, что возможно больше никогда меня не увидит».

— Скоро вернёшься? — мать романтично провела рукой по волосам, и совсем не романтично на её жест отозвался храп Мирзана из спальни.

— Как получится.

Эта фраза по иронии вышла самой правдивой во всей беседе.

Мать закрыла за ней входную дверь. Молча. Хотя, что она должна была сказать? «Счастливого пикника, смотри не сдохни там»? Она ж не знает ровным счетом ничего. И знать не хочет.

От вида снаряженного Макса у Авы случился приступ истерического хохота. Его рюкзак возвышался за спиной, словно второй Макс, а сам парень напоминал грустного грибника, и хотелось вручить ему балалайку, бутылку водки и мухомор, чтобы он немного расслабился.

Шаман-китаец уверенно вёл их небольшую компанию через заброшенную зону к городской границе. Аврелия победоносно вышагивала за стариком; Сырок бежал рядом трусцой; Макс плёлся позади, увязая в дорожной пыли и печали. Былой энтузиазм почему-то покинул его.

От городской черты раскинулась лысая степь. Часть покинутых приграничных зданий здесь наполовину обрушилась, подставив ветру и небу своё кирпичное нутро.

— Ну всё, дальше сами, — китаец остановился. Его усы свисали по углам рта белыми сосульками. Он пошевелил ими и выдал последнее напутствие:

— Главное, не бойтесь! Всё пройдёт, как должно.

Парень, девочка и собака начали путешествие на юг, следуя стрелке старого компаса. Вскоре их фигуры засыпало степным песком.

В степи жил холодный ветер. Он мешал разговаривать, накидывая в рот пыль, противно лез под одежду, жёг глаза. Поэтому путники страшно обрадовались, завидев первое поселение — хоть какая-то смена обстановки. Однако радость обернулась разочарованием — селение было брошено, в нем не наблюдалось ни единой живой души.

— Ава, давай остановимся и поедим, — жалобно попросил Макс.

— Жрать не время, мы же только ели недавно.

— Какое недавно?! С последнего привала мы идём почти четыре часа!

— Не ной.

Парню пришлось покориться её несгибаемой суровости. Он обиженно пыхтел, двигаясь дальше и дальше в сторону горизонта.

Солнце уже готовилось упасть в закат, когда они наконец набрели на нормальную деревню, где обитали люди, а не тени. На пригорке толпилось стадо коров, настолько тощих и угловатых, что они казались оригами из цветной бумаги. Крупная тётка доила одну из буренок в начинавшей сереть желтизне. Большой посёлок раскинулся по двум сторонам узкой грязно-серой реки в окружении пыльных холмов, поросших сухостоем и травяным сушняком; по окрестностям эхом катился заливистый собачий лай.

Они шли пыльной улочкой мимо деревянных заборов. На одной из калиток висела прибитая за гребешок отрубленная куриная голова. Судя по неуспевшей загустеть крови и рою мелких мух, привлеченных свежатиной, повесили её недавно.

— Мерзость какая! — брезгливо сощурилась Ава. — И зачем она?

— Ты разве не слышала легенду о хозяине жути? — откликнулся Макс, сразу оживившись. Чтобы не разговаривать со спиной девочки, он ускорился, вырвался вперёд и поравнялся с ней. Сырок со знанием дела помечал новые углы.

— Хозяине жути? — переспросила Аврелия. — «Не забудь, малыш, заснуть, а не то поглотит жуть». Ты про это что ли?

— И про это в том числе, — кивнул Макс. — Меня мама тоже в детстве таким стишком пугала. Так вот, во многих сельских культурах вера в хозяина жути до сих пор сильна — его почитают, приносят жертвы и прочее. Мы изучали разные традиции на первом курсе, по основам религиозного мышления.

— Ты типа в универе учишься?

— Разумеется. Причем на факультете почвоведения, самом престижном у нас.

— Не староват ли ты для студента? — усмехнулась девочка.

— У нас многие поступили позже положенного, ведь город только строился, и просто негде было учиться. Ладно, не суть, я хотел про хозяина жути ещё рассказать. В общем, персонаж он жуткий, чуждый всего человеческого. Поговаривают, он похищает непорочных девушек и скармливает их жути, сам при этом не гнушаясь испить молодой крови. Поэтому в семьях, где есть девочки и девушки, от хозяина защищаются, вешая куриную голову над входом.

— И как это должно помочь? — скептически спросила Ава. — Ну сам посуди, если мужик — любитель девственниц, то как его может удовлетворить какая-то курица, прибитая к двери?

— Ава! Прекрати! — возмутился Макс с улыбкой. — Он похищает девственниц, чтобы жути скормить, а не то, что ты подумала!

— Да-да, а сам при этом смущённо отводит невинный взор с трагическим осознанием тленности бытия. Не смеши мои седины! Ужасно неправдоподобная легенда. Наверно, твой хозяин жути — обыкновенный маньяк-насильник, просто никто не хочет называть вещи своими именами.

— Вы кого-то ищете? — раздался немолодой голос. Из приоткрытой калитки на них вопросительно смотрела старуха с жеваными морщинистыми ушами, похожими на спущенные чулки.

— Мы ищем ночлег, — отозвался Макс. «Пожалуйста, заткнись!» — хотела шепнуть ему Ава, но не успела — из коня полилось, как из дырявого ведра.

— Держим путь в Маджар.

И кто его за язык тянул? Длинноухая бабка напряглась и с готовностью развесила уши по плечам, словно ждала этих новостей всю жизнь.

— Меня похитили, когда я собирал образцы почвы, — продолжил Макс, постепенно понимая, что наляпал лишнего. — От похитителей-то я сбежал, — принялся лихорадочно выдумывать он, — да заблудился напрочь, и вот местная девушка любезно предложила помочь мне вернуться домой.

«Очень любезно!» — мысленно посмеялась Аврелия, вспомнив, как по крайней мере трижды посылала его в самые дальние края.

— Так ты из богатеньких? — в глазах бабки мелькнул жадный блеск.

— Нет, я сын простых ученых. Почвовед.

— Ааа, — жадность тут же погасла. — Работаешь на благо общества, значит?

— Вроде того.

— Ночлег найдете в таверне святого Юстина, прямо по улице, никуда не сворачивая. Желаю удачи!

Потеряв к ним всякий интерес, она громко захлопнула калитку.

— Ты поменьше болтай, — предостерегла Аврелия. — Авось, умнее станешь.

Она впервые собиралась ночевать так далеко от дома, и это было прекрасно.

На рассвете Аврелия и Максим обнаружили, что аргентинский дог по кличке Сырок пропал, а вместе с ним — добрая половина запаса провизии из монументального рюкзака парня. Их гостевая комната, запертая изнутри на засов, располагалась на чердачном этаже таверны, поэтому выглядело всё вдвойне странно. Разве что у Сырка выросли крылья и он улетел на небеса, прихватив пожрать. Макс погрузился в затяжное траурное уныние.

На третий день после исчезновения Аврелии её мама вдруг поняла, что дочь давно не появляется дома. Три чёртовых дня понадобилось ей, чтобы вылезти из своего кокона влюбленной гусеницы и заметить это, три долгих дня и три ночи, семьдесят два чёртовых часа. Ребята успели погоревать о Сырке, помучиться голодными животами, когда доели оставшийся запас, чуть не сдохнуть от усталости в перехоженных ногах, побывать в десятке деревень, абсолютно одинаковых, с тощей картонной скотиной и неизменным собачим лаем. Они испытали на себе враждебность, недоверие, а следом — гостеприимство фермеров, иногда радушное, бесплатное и от души, иногда жадное, за деньги Макса, иногда холодное и натянутое. Они почти добрались до последнего селения, а Авина мать только прочухалась, и если б не счастливое стечение обстоятельство, то до неё так бы и не дошло. Она случайно зашла в дочкину комнату перед работой и увидела ее полувыпотрошенный портфель, телефон, сдохший без зарядки, и идеально прибранную кровать, продрогшую без тепла человеческого тела. Мать позвонила Анне Дмитриевна, которая жила в полной уверенности того, что Ава заболела вслед за Летой. Возможно, она даже не отличала их друг от друга и от других школьниц, ведь в ходе научного эксперимента исключительно рыбки-брызгуны научились распознавать человеческие лица, а она была не брызгун, а чистая стерлядь с малоразвитой корой головного мозга, и вряд ли могла распознать что-то дальше своего учёного носа.

Полицейский, гладкий и безучастный, как оцилиндрованное бревно, внимательно выслушал посетительницу.

— Мы, разумеется, запустим поисковую операцию, — вяло пообещал он. — Однако, поймите меня правильно, гарантировать успех не может никто. Например, заброшенная зона — закрытая для полиции территория, а если здесь замешаны шаманы-китайцы, то дело, право слово, безнадежно.

— Шаманы-китайцы? Разве это не выдумка?

— Как знать — как знать, — он лениво передернул плечами.

Мать, конечно, очень-преочень расстроилась, но не сильно. Ведь её утешал Мирзан — такой красавец, просто загляденье. Признаться, с рождения дочери она будто чувствовала, что над Авой висит нечто проблемное, и что когда-нибудь с ней что-нибудь да произойдет. Так что внутренне мать была готова к неприятным событиям «задолго до». И вообще, в её текущем приторном счастье не осталось места для пустых переживаний.

Прикольно жить в меду. Не видно ни зги, не слышно ни черта, вплоть до биения собственного сердца, зато очень сладко. Затягивает!

Маджар представлял собой нечто монументальное. Издали виднелись высоченные толстые стены этого огромного города, поддерживающие прозрачный купол; они походили на неприступную горную цепь и скрывали за собой целый мир. Все пространство вплоть до стен было заполнено высохшими деревьями — наверное, до наступления вселенской суши здесь рос роскошный густой лес, а теперь картинка выглядела как кладбище динозавров из понатыканных в землю гигантских костей. Аврелия любовалась предстоящей дорогой с высоты панорамной террасы. Последнее селение с говорящим названием «Рубеж» стояло на холме, откуда открывался вид на маджарские стены, далекие на горизонте, и некогда лесистую долину; многие таверны пользовались выгодным расположением и надстраивали этажи для лучшего обзора. В былые времена Рубеж точно был прекрасен; даже сейчас в пыли и сухости он хранил некое очарование.

— Ава, давай зайдем уже! — зябко поежился Макс.

На террасе действительно пронизывало осенним ветром. Они оказались в приятном, обшитом деревянными панелями помещении таверны. Пахло жареным. В углу взахлеб рыдал какой-то невнятный сморщенный мужик; слезы лились с него неистово и неукротимо, будто вода с неотжатого пуховика.

«Интересно, что с ним?» — подумала Ава. Она никогда не видела отчаянно ревущих мужчин.

Путники сели на скамейку за дубовый стол. Отощавшая официантка с черными синяками под глазами приплыла и небрежно бросила меню на край.

Макс со всем вниманием окунулся в чтение, словно выбирал не перекус перед последним броском, а блюда для романтического ужина.

— Думаю, с тем количеством денег, которое у меня осталось, мы максимум можем себе позволить похлебку из свиных ушей, — горестно заметил он.

— Ну и забей. Заказывай поскорее — нам надо лечь пораньше и хорошенько выспаться: на рассвете выдвигаемся, помнишь?

— Ага, — кисло кивнул он.

Зарегистрировав мозгом поднятую руку посетителя, официантка поменяла траекторию и подрулила к ним. Её усталые глаза плавали в синяках, окружавших их, напоминая дрейфующие льдины в иссиня-черных северных морях.

— Две похлебки из свиных ушей, будьте добры. И гранулированный чай.

— Сахар к чаю подать?

— Нет, спасибо.

— А почему у вас мужик в углу плачет? — спросила Аврелия. — Вы его плохо обслужили?

Взгляд официантки наполнился укоризной.

— У него трагедия вообще-то, — резко пояснила она. — Его единственную дочь похитили.

— А-а, понятно, — Ава смутилась.

— Это хозяин жути постарался, — доверительным шепотом добавила девушка. — Мы советовали: заколи петуха на красную ночь! — у тебя ж одна красавица-дочь. Неужель петух дороже дочки? Но нет! Спорил, не верил — и на-те, получите.

— Печаль, — поддержала Аврелия ход ее мыслей, а про себя посмеялась суеверности деревенского люда.

Через полчаса им подали бурду непонятной консистенции из хрящей и крупы. Впрочем, с голодухи и не такое съешь, и бурда хотя бы имела вкус — свиньи были местными.

Удовлетворив базовые потребности голода и жажды, они продвинулись на следующую ступень — сон. Комнату для постояльцев держали в том же здании, в правом крыле. Спали крепко, без сновидений, и проснулись четко с первыми лучами солнца, посеребрившими темную муть неба изнутри.

Безбрежная долина лысых деревьев приняла странников подчеркнуто холодно. Ветер гулял между стволами и ветками, заплетая вихри вокруг, укутывая деревья в шарфы из воздушных потоков. Несмотря на то, что вышли рано и шли со всем усердием, к середине дня, казалось, они особо не приблизились к цели. Сделали привал у толстенного старого дуба. С превеликой радостью Ава откопала в недрах своей маленькой дорожной сумки синтетическую шоколадку и по-братски разделила ее надвое. От усталости жевалось с трудом. Шоколадка походила на прессованный сахарный кирпич.

Невозможно описать, какая степень измотанности соответствовала их состоянию загнанных лошадок. Каждый шаг приравнивался к поднятию не ноги, а свинцовой гири. Слава богу, старый китаец не наврал: к вечеру они доплелись до стен. Узреть, где они заканчивались с близкого расстояния, не представлялось никакой возможности — они устремлялись в самые небеса. По словам Макса, обойти город по кругу также было нельзя: это отняло бы больше месяца. По всему периметру стен находилось множество входов — «врат».

— Добро пожаловать! — несчастным голосом раненого лося протянул Макс. Вроде конь, а совершенно невыносливый.

— Значит, настал мне черед пить китайскую дрянь.

— Подожди, сперва найдем нужные врата, северные В-12. Потом выпьешь пузырек и засунем тебя в рюкзак. Внутри города каждый шаг резидента вне дома отслеживается по камерам и проходам по карте, поэтому рюкзак теперь — твоя среда обитания. По сути Маджар — это гигантская тюрьма с райскими условиями.

— Очень занимательно, — произнесла Ава. — Вон, я вижу В-12 написано.

Они поспешили к вратам, не имевшим никаких опознавательных знаков или зазоров в глухой поверхности стены, кроме табличек с номером в месте их расположения. Макс подал Аве флакончик; она отпила половину и узнала вкус коктейля Шрёдингера. Потом полезла в рюкзак.

— Бррр, ну и дубак у тебя тут! Я так долго не протяну.

— Ой, прости! Сейчас выключу режим холодильника.

Макс нажал пару кнопок. Первая прекращала подачу холода; вторая облегчала вес поклажи за счет искусственного создания в рюкзаке состояния невесомости, поэтому счастливый обладатель мог таскать на плечах хоть целую тонну всякой ерунды.

Робкий Гоголь в пальто потоптался перед вратами, набираясь решимости, и провел картой по стене.

— Резидент номер девять тысяч девятьсот пятьдесят два, — продекламировал монотонный механический голос. — С возвращением в Маджар!

Стена разомкнулась надвое. В помещении, освещенном ярко-белыми лампами, жужжало, шуршало, гудело, пикали сигналы.

— Резидент номер девять тысяч девятьсот пятьдесят два. Вы отсутствовали пятнадцать полных дней, двадцать часов и тринадцать минут, — продолжил голос. — Завтра вас по домашнему адресу навестит инспектор. А сейчас поместите ваш багаж на ленту сканера.

Макс с легкостью сбросил ношу на ленту. В его мозгу промелькнула прописная лошадиная истина: баба с возу, кобыле легче.

— Ваш багаж успешно просканирован, — объявили Максу. — Хорошего пути!

В отсеке раскрылись две створки, выпуская парня в город. В зоне В-12 царил мягкий европейский климат. Погода стояла на несколько градусов теплее, чем за стеной. В отсутствии ветра потепление ощущалось вдвойне — Макс расстегнул пальто и в целом воспрял духом. Вот бы Аврелия могла оглядеться вокруг! Аллеи усеивали вечнозеленые сочные хвойники, на газонах колыхалась трава; кое-где настоящие живые деревья размахивали листьями, начинавшими осенне желтеть. По улицам спешили с работы бритые, сытые, ухоженные люди; электрокары пролетали мимо; намытые собачки писали в специально отведенных местах; пахло цветами и листвой — сплошное удовлетворение. От притока энергии Макс даже подумал, не пройтись ли до дома пешком. Правда, ноги взвыли в ответ на такое предложение. Он всё-таки запрыгнул в автопилотируемый омнибус — и не пожалел. После пятнадцати минут комфорта и плавного расслабона молодой человек оказался в родном квартале Маджар Сайнтифик, где стояли двухэтажные особнячки типового проекта для ученых города, разноцветные снаружи, одинаковые внутри, с неизменным маленьким садиком на заднем дворе.

Он подошел к двери вовремя, поскольку Аврелии уже осточертело сидеть в рюкзаке, и она стала активно шевелиться, как младенец, готовый появиться на свет.

— Резидент номер девять тысяч девятьсот пятьдесят два, добро пожаловать домой, — обратился к нему роботизированный женский голос домовой системы. — Вы отсутствовали дома полных пятнадцать дней, двадцать часов и тридцать одну минуту. Завтра вас навестит инспектор.

— Да понял я уже! — с досадой буркнул Макс.

В прихожей он захлопнул дверь и опустил жалюзи на окнах; снаружи постепенно загорались круглые фонари. Затем тихонько опустил рюкзак на пол, открыл его и включил лампу.

— Уф, свобода! — Ава желеобразно вытекла в коридор, потирая затекшие мышцы.

— Как тебе, понравилось быть бананом?

— Не хуже, чем человеком.

Аврелия блаженно потянулась.

— Добрый вечер. А я ждала вас.

— Мама?! — Макс вылупился на строгую блондинку в костюме, взиравшую на них с высоты лестницы. — В смысле ждала?! Я думал, ты с отцом на работе до одиннадцати, как обычно!

Родители Макса по режиму принадлежали к касте «сова», а в Маджаре уважали индивидуальные особенности работников. Правительство городской вселенной заботилось об эффективности и высоких результатах, и, следовательно, о комфорте каждого. Поэтому у Макса в семье работали с 16 до 23. Электронное табло часов в прихожей показывало 20:48.

— Здравствуйте. Меня зовут Аврелия, — представилась Ава с максимальной вежливостью, одновременно внимательно изучая женщину. Ничто не роднило ее с лошадью, как вы могли бы подумать, и это очень удивило девочку. Казалось, Макс вообще приемный.

— Я — София, и я знаю, что ты — Аврелия. Приятно лицезреть тебя. Пойдем, поешь — ты наверняка голодна с дороги.

— Что?! Она тебя знает? — ошалел Макс.

— Нет, — синхронно ответили Ава и его мама.

Все трое проследовали мимо лестницы в обеденный зал, обширное помещение с просторным светлым столом, современной кухней и канарейкой, дремлющей в золотой клетке. Теплый свет вспыхнул автоматически; канарейка встрепенулась и издала сонную трель. Аврелия зашаталась от запаха горячего пряного супа из телятины. Блондинка щедро разлила бульон с разваренным мясом, подала свежеиспеченный изумительно ароматный воздушный хлеб и клюквенный морс. Главное, в обморок не упасть и не сожрать все вместе со скатертью.

— Вы хорошо добрались?

— Сойдет, — кивнула Ава.

— Ну, теперь дело за малым, — продолжила женщина. — Отдохнешь у нас пару дней, и мы отправим тебя в обратный путь.

— Ладно.

С тех самых пор, как девочка научилась принимать неизбежное, ее особо ничто не удивляло, чего не скажешь о Максе.

— Блин, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?! Вы сговорились чтоли?! — раздраженно рявкнул он, тряхнув черными запылившимися волосенками. — Я готовился к разговору с тобой, предполагал, как буду объясняться, а ты, получается, и так все знала?!

— Сын, послушай, — осадила его София. — Ты всерьез думаешь, что все, произошедшее с тобой за последнее время — чистое совпадение? Что профессор Стравински чисто случайно отправил тебя с пропуском собирать образцы почвы за городскими стенами именно в тот период твоей жизни, когда ты размышлял о справедливости мироустройства? Что китайцы-шаманы абсолютно случайно курсировали мимо, увидели тебя, и подумали типа «о, какой чудесный мальчик! Надо прихватить, в хозяйстве пригодится…»?

— То есть, это все — запланированная акция?!

— Макс, это ж и ежу понятно. Ты ж не тупее ежа, я надеюсь. А то слишком много случайностей получится, — без спроса встряла Ава. Мама Макса усмехнулась, с удовольствием отметив спокойствие и принятие в огроменных глазах некрасивой девочки. Она встала, подошла к окну и поплотнее задернула занавески.

— В Маджаре действует несколько подпольных организаций, с самого начала основания города. Люди не были бы людьми, живи они без тайных обществ. Конечно, глобальная проблема — закрытость города, невозможность выносить любые продукты или вещи за его пределы, даже ограниченными партиями — максимум для индивидуального потребления. Ясное дело, передав разок два яблочка и буханку хлеба в какую-нибудь семью на ту сторону тем же алиэкспрессом, вряд ли многое изменишь. Потому в основном тайные общества Маджара — говорильни пустобрехов. И вот наконец-то выпадает редкий шанс мирового уровня — не без вмешательства китайцев, разумеется — они всегда во все встревают, и хорошо, если в мирных целях.

— Почему тайное общество не организует подкоп? Или не смоется из города целой толпой, прихватив кучу еды? — полюбопытствовала Аврелия.

София засмеялась трескучим смехом, похожим на хруст веток на морозе.

— Если б всё было так легко, милая девочка! «Умный» город ежедневно посылает в систему любые изменения, контролирует состояние почвы, климата, и так далее — незаметно и цветочек не посадишь. На выход же из города необходимо специальное разрешение — просто погулять, пылью подышать — это не наша история. Не вернулся в течение суток — стартуют недельные поиски с поисковыми сканер-вертолётами, не нашли и отсутствуешь свыше двадцати дней — карта резидента аннулируется, восстановить можно лишь по спецпропуску властей; вернулся раньше — готовься к обстоятельному разговору со штабом внутренней безопасности — нам с тобой, сын, он завтра предстоит. Наблюдать за каждым твоим шагом теперь будут втрое более тщательно, и вряд ли ты получишь пропуск на выход в ближайшие несколько лет, включая пропуск по особому ходатайству.

— Бедненький, — посочувствовала Аврелия.

В следующий момент в обеденный зал зашел мужчина, чистый конь и Гоголь в одном лице, и сомнения в происхождении Макса отпали сами собой — отец и сын практически не отличались друг от друга.

— Добрый вечер, — пробасил мужчина. — Веселая предстоит ночка, не так ли?

— Обычная, — откликнулась София, неожиданно осветившись любовью; под давлением любви строгость просто вытекла из нее. — Детей спать уложим. Девочке необходимо отдохнуть как следует. Остальное — наша забота.

Аврелия лежала на полу второго этажа в спальне Макса у панорамного окна. Мягкий пушистый коврик приятно грел живот. Она тихонько отогнула край темно-синей глухой шторы и наблюдала за непривычно яркой улицей. Аллея зеленела невысокими стрижеными кустами; по дорожке между ними каждое утро прогуливался пожилой господин в идеально отглаженных брюках с идеально кудрявой собачкой. Ава представляла, как он, проснувшись, первым делом накручивает ее шерсть на бигуди и гладит брюки, и тихонько смеялась. Среди зелени горели оранжевыми брызгами бархатцы и плоды шиповника. Серый асфальт дороги освежали разноцветные машины, снующие туда-сюда. Неужели остальной мир когда-нибудь сможет вернуться к состоянию этого первозданного рая? Как жаль, что сегодня ей придется покинуть Маджар и двинуть обратно.

— Аврелия, пойдем, — мягко позвала девочку София. Женщина отлично понимала, какие мысли роятся в голове Авы, как тяжело ей расставаться с новым миром и возвращаться в старый, который, возможно, никогда не уподобится этому, и вдобавок дорога предстояла непростая. Ава отлепилась от коврика и спустилась к завтраку.

За столом Макс с ленью пресыщения размазывал по тарелке молочную овсяную кашу, казавшуюся Аврелии пищей богов. Его унылая лошадиная морда воротила от тарелки нос.

София подождала, пока девочка позавтракает, пока набьется под горло свежими блинчиками с медом и напьется малинового чаю. Нескоро она отведает такой роскоши. Выбрав момент, женщина использовала его для последнего напутствия.

— Ава, я уже говорила тебе, за врата тебя вывезет городской метеоролог Дирк. Сейчас мы отправимся к нему. А вот собственно самое главное.

Женщина положила на стол длинную прозрачную капсулу на шелковом шнурке.

— За вратами эту капсулу нужно разломать и закопать под ближайшим деревом, чтобы антидот проник в грунтовые воды. Ясное дело, лучше делать это подальше от Маджара — тогда вещество успеет распространиться необратимо, и его действие не пресекут в самом начале. Думаю, твой родной город прекрасно подойдет. Сделаешь — и увидишь, что будет.

— Хорошо, — кивнула Аврелия. Интонация получилась слегка обречённой.

— И помни: ночью старайся не шастать. Не успела дойти до деревни — найди убежище, да хоть деревце какое-нибудь, а не так чтоб в чистом поле под луной, поняла?

— Поняла. Пока, Макс.

— Пока, — парень окутал её прощальным лошадиным взглядом, словно теплым одеялом. — Может быть, ещё встретимся…

— Может быть.

В чемоданчике мамы Макса ехалось тяжко: колёсики подпрыгивали на каждой кочке, посылая импульсы в Авины косточки и мышцы. Поэтому, узрев забрезживший сквозь раскрытую молнию чемодана потолок, она очень обрадовалась. Метеоролог — голландец Дирк — носил лысину, серую бороду и очки, делавшие его глаза такими неправдоподобно увеличенными, что они вылезали из орбит, как у старого мопса. Дирк отнесся к своей миссии бесстрастно, в отличие от Софии, по-отечески прижавшей к себе Аву перед расставанием. Она впервые почувствовала себя так, будто у нее есть мать.

Девчонка сменила чемоданчик учёной блондинки на полевой метеорологический рюкзак, где её теснили датчики, вертушки и барометры, нещадно вгрызаясь в бока. Однако по инструкции велено было терпеть, и Ава стоически следовала ей. На кодовой фразе Дирка «what a nice day!» (он и с Софией общался по-английски), она осушила флакончик, и в банановом обличье благополучно покинула Маджар. Дирк небрежно вытряс девочку из рюкзака вместе с датчиками, вертушками и барометрами.

— Доброго пути! — пожелал он с сильным акцентом, деловито расставляя оборудование. И Ава пошла, ориентируясь по стрелке китайского компаса — теперь строго на север.

День стоял солнечный, слишком жёлтый, зато без ветра. В одиночку девочка уставала быстрее. Она несколько раз останавливалась, потихоньку расходуя выданные мамою Макса припасы. Также Аву щедро снабдили деньгами, так что помереть с голоду ей явно не грозило.

Домишки Рубежа замаячили на дальнем холме, когда на утыканную деревьями долину неожиданно свалилась ночь. Она накрыла все кругом, словно её разом высыпали из мешка. Луна выкатилась в центр неба, высветлив некоторые стволы и ветки зловещим серебром. Аврелия нашла дерево потолще, отбрасывающее густую плотную тень, и устроилась у его корней, положив сумку под щёку.

Проснулась она от неприятной боли и скованности в заведённых за спину связанных руках. Напротив у костра сидели двое со скрытыми капюшонами лицами и беседовали на странном наречии, похожем на змеиное шипение. Их гнедые лошади топтались тут же у дерева, обгрызая сухую кору. Аврелия дёрнулась назад и села. Она отчаянно вертела кистями рук в попытке освободиться. Один из незнакомцев отделился от оранжевого круга костра, подошёл к ней и спросил, шипя и демонстрируя раздвоенный змеиный язык:

— Ты девочка?

— Нет, блин, мальчик! — огрызнулась Аврелия. — Развяжи меня!

— Да я не про это, — незнакомец проигнорировал её просьбу. — Ты с парнями встречалась, как взрослая?

— Ты вообще отмороженный?! — не на шутку разозлилась Ава.

— Раз не хочешь по-хорошему, я сам проверю!

Он схватил её за талию и попытался запустить руку ей в джинсы; никогда в жизни Аврелия не испытывала такой смеси ярости и унижения. Гнев наполнил её мощью, какая ей и не снилась, и она со всей дури лягнула обидчика ногой, не хуже заправской кобылы.

— Девочка, можешь не сомневаться — хозяину жути понравится, — засмеялся его напарник у костра и опять зашипел по-змеиному.

Аврелию не напугали полулюди-полузмеи, скорее раздосадовали. «Хозяин жути? Только его тут не хватало. Какого черта?!» — хотела было подумать она, но особо не успела: её бесцеремонно перекинули через лошадиное седло и последовала долгая качка. Через продолжительное время нос Аврелии выхватил из ночного воздуха отчетливый запах мертвечины. Она повернула одурманенную тряской и вонью голову вбок и чуть не вывернулась наизнанку: дедушка вида божьего одуванчика сортировал человеческие тела, методично складывая в одну кучу внутренности, а в другую — выпотрошенные телесные оболочки. Он работал умело, ловко, и, судя по всему, обладал недюжинной силой. Лошади остановились у мрачного серого особняка с красивыми резными башнями по бокам. Видимо, этот хозяин жути был мажором и ценил изящество.

Аврелию притащили в зал, выложенный черно-белой плиткой, и швырнули на пол, как мешок гнилого картофеля, предварительно освободив руки от веревки.

— Она хоть невинна? — окатил холодным душем чей-то голос.

— Разумеется, хозяин, — прошипели ему в ответ.

— А ты проверял? Молодые девки сейчас — совсем не те, что пару веков назад. От былой физической и нравственной чистоты не осталось и следа.

«Ишь ты, какой блюститель морали!» — усмехнулась Ава про себя.

— Ладно, без вас разберусь. Свободны.

В планы Аврелии не входило мыть собой полы в изысканном особняке хозяина жути, поэтому едва она собралась после падения — тут же встала, выпрямилась и смело посмотрела на предполагаемого маньяка. Чего трястись, если тебе по-любому конец. Хозяин жути знатно прибалдел. Он привык, что все обычно валяются в его зале ничком дрожащими тюфячками в надежде остаться незамеченными — ха-ха-ха — а в этой девчонке не было ни капли страха. «Пустышку принесли, идиоты! Чем жуть-то кормить?» — с досадой нахмурился он.

Хозяин жути отличался некой жуткой притягательностью. Его длинные темные волосы были собраны в хвост; черты лица, строгие, плавные и привлекательные, подчеркивали аристократичность осанки; глаза горели тьмой, будто он залил их целиком черной краской; облаченный в элегантный френч, он играл набалдашником золоченой трости.

— Ты совсем не боишься? — сурово поинтересовался он, нарушая молчание.

— Нет, — пожала плечами Аврелия. — А смысл?

— Глупо во всем искать смысл. Многие спонтанные реакции человека абсолютно бессмысленны, — заметил хозяин жути со знанием дела.

— Ну, хорошо, — продолжил он, — допустим, я сделаю тебе очень больно. От этого станет страшно?

Девочка помедлила, прежде чем ответить.

— Страшно не станет, станет очень больно.

До нее внезапно дошла великая истина — если ничего не бояться, то и никакой жути не будет. Она просто растворится и исчезнет.

— Я смотрю, ты безнадежна, — протянул хозяин жути, впрочем, без особого сожаления. — Как зовут хоть?

— Аврелия.

— Аврелия, — посмаковал он, как дорогое вино. — Красивое имя. И куда Аврелия держит путь?

— В город Северск.

— Такую дыру? Там же серо, сухо и беспросветно.

— Это мой дом.

— А-а, ну тогда…

Хозяин жути позвонил в колокольчик, покоившийся на подлокотнике его кресла. Камин миролюбиво потрескивал за его спиной. В зал заскочил слуга и раболепно согнулся в поклоне — невысокий китаец.

«Блин, кругом — сплошные китайцы!» — подумала Ава.

— Девчонку накормить и отвезти в город.

— Как прикажете, хозяин.

Хозяин жути чёрным взглядом проводил их до выхода из зала. Никогда еще великая неизбежность не подступала к нему так близко.

— Та самая, — радушно пробормотал китаец, шагая зеркальными коридорами и винтовыми лестницами.

— Откуда вы меня все знаете?! Заколебали!

— Гадание по панцирю черепахи редко подводит. Когда будешь готова, дед-шаман расскажет тебе, иначе не поверишь.

— Типа после всей этой случившейся дичи я не готова? Да вы издеваетесь?!

— Покушай горяченького и успокойся.

Он привёл её на кухню для прислуги — маленькую, однако ладно, со вкусом и богато обставленную.

— Хозяин жути, я смотрю, эстет! — прокомментировала Ава.

— Чего не отнять, того не отнять, — кивнул слуга.

После гостеприимного приема ехать, откинувшись на мягком сиденье кареты, а не идти своими ножками, было вдвойне приятно. Карета хозяина жути перемещалась преимущественно под покровом ночи, вдали от человеческого жилья. Продвигались довольно быстро. К середине второй ночи в окошке показались заброшки. Аврелию чуть не прошибло на ностальгическую слезу. У полуразрушенной кирпичной стены одиноко стоял старик-шаман. Рядом с ним повиливал хвостом пес Сырок, статный и какой-то помудревший. Спрыгнув на сухую землю, Ава сердечно обняла деда.

— Сколько лет, сколько зим, — прокряхтел он. — И какая честь от хозяина жути! Он тебя не только не убил, но ещё пожрать дал и подвёз — вот так чудеса! Читал я тут давеча про тебя письмецо. Капсулу не потеряла?

Аврелия продемонстрировала ему шёлковый шнурок на своей шее. Дойдя с девочкой до самой западной остановки через заброшенную зону, старый китаец вызвал ей такси — ведь мобильник Авы лежал дома — и по-джентельменски оплатил его, хотя денег у неё оставалось предостаточно.

Замочная скважина щёлкнула, приветствуя долго отсутствовавший ключ. В квартире ничего не поменялось. Разве что в прихожей поселились мужские ботинки, и место в гардеробе сократилось вдвое — видимо, Мирзан переехал к ним окончательно и бесповоротно. Его висящее в шкафу шмотье источало аромат пахлавы и изюма. По коридору разносился храп; нежное дыхание матери шелестело ему в унисон.

Ава бросила сумку в своей спальне, взяла из ванной ведро для мытья пола и наполнила его доверху; захватила с кухни большой нож для резки мяса, и вернулась на улицу к скрюченному дереву, торчащему у подъезда. Для начала она размочила твёрдую землю у корней, вылив сюда ведро воды. Потом, тыкая ножом сухую почву, которая резалась с трудом, как высохший торт, сделала небольшое углубление, раздавила капсулу, бросила её в ямку и засыпала пылью и землёй. Завершив свою задачу, она почувствовала резкий упадок сил и поспешила вернуться в спальню.

Утром она первым делом бросилась к окну. И что вы думаете? Ничего. Вообще ни черта! Насколько хватает взгляда — сушь и пыльный жёлтый. Никаких изменений. «Да вы подкалываетесь?! Типа, я зря через всё это прошла?»

— Аврелия?! — мать застыла у двери живым вопросом.

— Да, это я, — спокойно откликнулась Ава. — Меня похитили шаманы-китайцы и хотели поджарить с луком. Однако я сумела сбежать.

— Милая моя!

Мать бросилась к ней и прижала её к материнской груди. Учитывая Авкин солидный возраст, вышло несколько противоестественно.

— Явилась, овечка заблудшая! Мама твоя из-за тебя ночами не спала, — эмоционально размахивая клешнями, запыхтел Мирзан.

— Её вообще-то похитили, — осадила его мать, — натерпелась, мой бедный ребёнок! Хочешь, не иди сегодня в школу. Давай, я после работы запишу тебя к врачу.

— Нет, не нужно, я в порядке. В школу я, пожалуй, пойду.

Она начала собираться.

В школе тоже ничего не поменялось. Селедка всё также читала лекции, хулиганы всё также задирались, серая масса всё также играла в виртоматы, Лета выздоровела и проявляла всё ту же щедрость и заботу. Вот только Ава поменялась: у неё будто что-то надломилось внутри. Она стала более замкнутой и молчаливой и носила в себе вдвое больше обычного.

Прошло ровно семь месяцев. В городе потеплело: наступала весна. Ветер не морозил, а дул в лицо сухим теплом. Аврелия уже наполовину забыла о том, что с ней случилось. Возможно, это всё вообще было пьяным сном после коктейля Шрёдингера. Каждый прожитый день всё сильнее стирал память о прошлом.

Тёплым весенним утром она вышла из подъезда и замерла, как вкопанная. На дереве у подъезда сидела маленькая желтенькая птичка и беззаботно щебетала. Но птичья трель представляла собой гораздо меньшую странность, по сравнению с веткой дерева под ней, на которой появилось три сочных зелёных листика.

— Мама! Мама! — заорал какой-то карапуз и рванул к дереву через улицу, таща несчастную родительницу за рукав. В его когнитивном аппарате пока не хватало слов для выражения увиденного. Поэтому он просто начал тыкать в ветку пальцем. Истошный вопль мальчугана привлекал похожих — и вот со всех концов улицы люди поспешили к дереву. Воздух наполнился восклицаниями.

— Листья? На дереве выросли листья?!

— Невероятно!

— Чудо! Это настоящее чудо!

И только Аврелия знала, что никакое это не чудо. Просто её усилия не прошли даром.

Эпоха вселенской суши подошла к концу. Начиналась новая эра.

Повести

Где-то в облаках

I

Она шла по лестнице, запуталась в чьих-то слюнях и упала.

«Откуда столько слюней?! Здесь отжимали сенбернара что ли? Надо срочно вставать!»

Но не тут-то было — она так давно не оказывалась в горизонтальном положении и настолько устала, что с удовольствием пролежала бы в этих слюнях целую вечность. Жаль, любому лежанию рано или поздно приходит конец, если только это не смертный сон.

Сквозь влажные запахи старой лошади и вязаных носков, пропитавшие лестничный пролет, настойчиво тянуло корицей.

«Корица? Ну и дела! Может, наш Мастер решил напечь пирожков?»

Она представила сурового седовласого мужика в бабушкином фартуке у газовой плиты и невольно расхохоталась на всю лестницу.

— Эй, ты там! Хватит валяться в слюнях и ржать! Поднимайся уже! — раздался сверху задорный молодой голос.

С неохотой облокотившись о ступеньку, она встала и вытянулась в полный рост. Значит, на месте не Мастер, а старший ученик, гроза навозных мух и обладатель редкого самомнения. Ненавижу!

— Эй, хорош тормозить! Где ты?

— Хватит мной командовать! — рявкнула девушка, вползая в открытую дверь. Гнев бился внутри ее глаз, отскакивал от их оболочки и падал вглубь, разгораясь. Пока она еще сдерживала его, не давая своей злости прорваться наружу. В таком смятенном состоянии души, готовая кого-нибудь вот-вот убить, она была удивительно хороша. Звали её Вита.

— Ты принесла то, что хотел Мастер? — спросил старший ученик. Этот худенький молодой человек с редкими усами, словно его частенько драли за них, смотрел на нее с презрением. Впрочем, он смотрел так абсолютно на все начинающие души и абсолютно на всех других старших учеников. Ничего тут не поделаешь, характер такой.

— Конечно, принесла! — Вита порылась в рюкзаке и извлекла из его недр большой пучок стянутых ниткой тонких листьев. — И поверь, я достала самую забойную сныть-траву, которую только можно разыскать. Мастер точно будет доволен.

— Не тебе об этом судить! — он вырвал добычу из ее рук.

— Дай сюда, олух несчастный!

Вита резко подалась вперед, но старший ученик проворно отскочил.

— Перестань! Я на тебя мастеру пожалуюсь! — запищал он в страхе.

— Ябеда!

— Подлиза! Опять решила выслужиться?

— Да пошел ты!

Она сжала кулаки; на миг ярость сконцентрировалась в костяшках пальцев и голове, отдаваясь в ушах. Вита почему-то четко увидела прямо перед глазами кончики нервно дрожащих усов парня; он напомнил ей обиженного отощавшего сома. Нельзя злиться на такое жалкое существо — ведь это ниже всякого достоинства. Успокаивая себя, Вита физически почувствовала, как волна гнева схлынула и злость стала вытекать, капая с затылка куда-то на шею и стекая за шиворот.

Ощущая внезапную смену атмосферы, молодой человек тоже немного расслабился. Он быстрым жестом забросил пучок травы в ящик стола и поспешил с предложением:

— Не желаешь ли пирожков? Я тут напёк чуть-чуть…

— Нет, благодарю за великодушие. Меня до сих пор мутит после инициации пейотлем. Я, пожалуй, пойду.

— Стой, тут для тебя задание есть. Чуть не забыл, — старший ученик активно заворошил бумаги на столе.

— Где же оно… — пять минут сосредоточенного копания и подбрасывания листиков произвели на свет скрепленный синей печатью Мастера конверт.

— Ага, вот! Тебе нужно доставить послание Хранителю Северной Границы.

— Че-го? — озадаченно протянула Вита. — Какому еще Хранителю?

— Ты совсем что ли? Не изучала книжек перед инициацией? — надменно-снисходительный тон снова вернулся к парню. Ободранные усики победоносно поднялись вверх.

— Честно, я не помню… Хранитель Северной Границы… Хм… — девушка задумалась. — Ну, допустим, я подниму информацию. Но как я доберусь на север и отыщу его?

— Твои проблемы никого не волнуют. Теперь у тебя есть задача, вот и решай её, — злорадно ответил он.

— Черт! Я же не обладаю даром мгновенного перемещения… — Вита почти отчаялась.

— Ну ради Мастера резво научишься, правда? Любовь творит чудеса…

— Заткнись! — гнев снова всколыхнулся в её глазах, закачался в них, как вода в глубоких чашах — того и гляди, плеснёт. — С чего ты вообще взял, что я влюблена в Мастера?

— Достаточно понаблюдать за тобой, когда он появляется. Эти розовые щёчки, услужливость, «Мастер то, Мастер сё»… — передразнил старший.

— Ага, потому что если Мастер не то, Мастер не сё, ты распростишься с собственным существованием за доли секунды, — парировала Вита. — Ты бы на себя со стороны посмотрел в его присутствии. У тебя дрожит не только тело и голос, да у тебя даже шнурки на ботинках трясутся от ужаса. Ладно, не обижайся, от него все трясутся, это не зазорно, — примирительно заговорила Вита. — А с заданием я сама разберусь — ты прав, свои задачи надо решать самостоятельно.

Она сгребла конверт в рюкзак и вышла, хлопнув дверью.

Старший ученик некоторое время стоял над столом, погруженный в чувство собственной ничтожности. Наконец, он вышел из оцепенения. Его взгляд остановился на маленьком амулете в виде кулончика, слегка прикрытом многочисленными документами.

— О нет! Как я мог!…

Парень схватил кулон и выскочил на лестницу.

— Вита!!! — заорал он. — Подожди!!!

Его одинокий голос пробежал вниз по ступенькам и вернулся к нему ни с чем. Слишком поздно — девушки уже и след простыл.

Старший ученик в бессилии сполз по стене на пол. Слезы раскаяния полились из его водянистых глаз, усы намокли и обвисли, как у больной ондатры.

— Что же я наделал?! Да Мастер, если узнает, аннигилирует меня к чертям собачьим! А Вита? Что теперь случится с ней?! Она идет к Хранителю Северной Границы без всякой защиты! То-то теперь будет…

II

— То есть, я правильно понял, что ты отдал ей только конверт, а про защитный амулет забыл?

Каждый слог клеймил беднягу вселенским позором. Мастер пока не орал, но интонация предварительных расспросов была даже хуже. Она вползала в тебя, вымораживая насквозь, мутила взор слезами стыда, причиняла почти физическую боль. Лучше сразу умереть, чем вот это вот всё.

— Отвечай! — приказал Мастер.

Старший ученик не смел поднять взгляд с пола.

— Да, всё правильно, — еле слышно выдавил из себя он.

Иногда в учительстве самым сложным испытанием становится не убить собственного ученика. Мастер направил всё свое терпение на усмирение бешеной силы, бушевавшей в нем.

— Повтори громче.

Новый приказ словно вдавил старшего глубже в пол. Неужели никто не видит, с каким трудом ему дается каждая фраза? Зачем продолжать унижение? Он собрал остатки расползающейся во все стороны смелости, которой и так обладал в недостаточном количестве, и произнёс:

— Всё верно, Мастер. Я забыл отдать ей амулет. Я очень виноват… я не знаю, как я мог… я… простите меня.

— До тебя хоть доходит, что ты натворил, несчастный?! — не выдержав, все-таки заорал Мастер. — Кто же отправляет начинающую душу к Хранителю, не дав ей должной защиты, дырявая твоя башка?! Ты получил от меня чёткие указания. Или тебе даже такую мелочь нельзя поручить?!

— Полно вам, Мастер, полно вам, — успокаивающе сказала старуха учётчица. Это была очень морщинистая и умеренно слюнявая бабулька с щеками бассетхаунда. — Не кричите на бедного мальчика. Он так трясётся, того и гляди штаны потеряет!

Попытка разрядить обстановку не зашла. Брови Мастера сдвинулись, предвещая грозу.

— Мастер, — робко вмешался один из советников, — он ведь правду сказал. Не скрывался, не юлил… Поведение, достойное уважения… Или я не прав?

— Ты прав, — нехотя признал Мастер. — Честность надо поощрять. Однако, халатность также должна быть жёстко наказана, чтобы он запомнил надолго.

Старший ученик съёжился. Мастер постучал пальцами по столу, обдумывая приговор, и, наконец, объявил:

— Разжаловать его и отправить на второй круг жизни. И радуйся, что я сохранил тебе сущность за твою честность. Увести!

Двое стражей весьма кстати оттащили парня прочь — ноги не держали его.

Мастер вздохнул. В зале повисла тишина, густая и белая, как кефир. Все ждали. Старуха-учётчица рискнула первой прервать молчание.

— Придется вам, Мастер, вытаскивать Виту. Иначе пропадет, — промямлила она, путаясь в слюнях.

— Ты прекрасно знаешь, я не могу пропустить Конгресс, — сказал Мастер. — И, следовательно, не могу вытащить ее сам.

В его крупных глазах застыл голубой лёд, которым он умел обжигать и заглядывать в самую душу; лоб обрамляли короткие пепельно-серые волосы. Знаний Мастера с лихвой хватило бы на то, чтобы изменить внешность в любую сторону и предстать двадцатилетним юнцом или же бородатым старцем, но ему нравился его природный облик, отполированные естественно приобретённым опытом черты, нравилась суровая складка на переносице и холодный синий взгляд. Нельзя было назвать его красавчиком в модельном понимании этого слова — Мастер отличался красотой иного порядка, некой жутковатой притягательностью. Его подчинённые страшно боялись начальника, особенно когда лёд искрился молниями гнева; на удивление, страх не порождал ненависти — наоборот, Мастера преданно любили.

Советники тихо шушукались между собой в поисках решения. Густая тишина шелестела.

— Есть предложения? — спросил Мастер, поворачиваясь к скамье.

Гул стих. Первый советник огляделся в поисках поддержки и заговорил:

— Мастер, а если отправить вдогонку какого-нибудь старшего и вернуть её обратно?

— Исключено. Вита не послушает старшего. Ещё варианты?

— А если отправить магистра?

— Магистра? Хммм… — Мастер задумался. — Может не сработать. Она подозрительна и готова всегда идти до конца.

— Впрочем, попробовать стоит, — протянул он после короткой паузы. — Похоже, на данный момент это единственный вариант. К тому же, магистр в состоянии привести её силой.

— А лучше, два магистра, — добавил советник.

— Лучше два, — согласился Мастер. — Либо пусть передадут ей амулет, либо пусть приволокут назад.

— Вам прислать кандидатов? — осведомился советник.

— Нет, я выберу сам.

Мастер поднялся из-за стола, и все поняли — разговор окончен.

Некоторое время голоса продолжали шелестеть, слышался скрип отодвигаемых стульев, шорох бумажных страниц. А потом всё поглотила тишина, густая и белая, как кефир. Только старушка-учётчица осталась в зале наедине со своими слюнями и протоколами заседания. Ей предстояло много работы.

III

Вита вошла в суперсовременный лифт офисного центра и нажала на серую кнопку. Казалось, лифт перемещал тебя в зеркальный вакуум — двери закрывали пассажира от внешнего мира, звуки исчезали, направление движения стальной кабины не улавливалось. Вита иногда даже не понимала, движется ли он вообще или застрял. К её облегчению, через некоторое время клетка всё-таки разомкнулась и она вышла на двадцатый этаж огромного здания, где в одной из ста тридцати двух комнат находился её отдел — отдел мониторинга. Здесь она числилась сотрудником — маленькая шестеренка в механизме крупного новостного агентства.

По этажу сновали туда-сюда напряжённые сутулые люди. С первого взгляда они перемещались хаотично, однако, наблюдая, вы бы заметили системность. Вита с привычной ловкостью встроилась в цепочку объектов и, ни с кем не столкнувшись, быстро вплыла в нужный кабинет.

Половина из её семнадцати коллег уже корпела над материалами перед экранами ноутбуков. За отдельным столом возвышалась Людмила Сергеевна — лютая Люда, как прозвали её подчиненные. Вечно не выспавшаяся, всклокоченная и совершенно чокнутая от дедлайнов, она постоянно орала, рвала на себе волосы и нервно грызла ногти, заплёвывая всё вокруг. Если вдруг лютая Люда переставала орать, в очередной раз отчитывая кого-то, все отрывались от работы, поражённые внезапной тишиной.

В рабочем кабинете группы мониторинга всегда царил шум, состоявший из постукивания клавиш, гудения компьютерных процессоров и фоновых воплей Люды, без которых всё остальное теряло смысл. Любое нарушение шумовой атмосферы влекло за собой нарушение всего процесса. Вот и сейчас, когда Вита зашла, лютая Люда на миг заткнулась, и тут же все отвлеклись. Девушка поспешила занять своё место, чтобы включиться в общий ритм. Ей нравилось её занятие; в нём было место творчеству и новизне, была концентрация и погружение в информационный поток, где она растворялась, отрешаясь от происходящего. Сегодня увлечение любимым делом помогло ей отогнать навязчивые мысли, перестать думать о грядущем. Строчки успокаивающе появлялись перед глазами из ниоткуда, заполняя белую пустоту электронного документа.

В обеденный перерыв Вита подошла к лютой Люде и протянула ей листок.

— Что это? — предостерегающе всхлипнула Людмила Сергеевна. Никто никогда не видел, чтобы она ела или пила, в том числе и в обеденный перерыв.

— Это мое заявление на отпуск за свой счет с завтрашнего дня, — спокойно ответила Вита.

Лютая Люда поперхнулась слюнями.

— Мне срочно необходимо уехать по семейным обстоятельствам, — продолжила Вита, не дождавшись вербальной реакции. — В течение двух недель проблема должна решиться.

— Но… но… но… Вы не можете покинуть нас в такой ответственный момент! — изо рта посыпались во всех смыслах громкие фразы, бесконечные, непрерывные… Вита не слушала: её мозг быстро отключился, а мысли стали крутиться вокруг сбора дорожной сумки. Она представляла свой гардероб, прикидывала, какие вещи надеть и какие уложить в дорогу, какие продукты захватить в круглосуточном по пути домой. Утром она успела забронировать билет на поезд, чтобы добраться в Северный Порт. Книга, которую прилежная ученица штудировала всю ночь, намечала примерную карту всех границ и ключи к поиску хранителей. На самом деле, Вита ненавидела холод — лучше бы она отправилась к западным границам, в европейскую часть материка, однако задания выбирал мастер, — соответственно, приходилось безоговорочно подчиняться. В какой-то момент девушка поймала на себе взгляд начальницы и поняла, что лютая Люда замолчала. В горячем воздухе всё еще висел остаточный гул от её воплей.

— Вы подпишете?

Из груди Людмилы Сергеевны вырвался тяжёлый вздох. Она чиркнула листок ручкой, зажатой тонкими пальцами с обгрызенными ногтями.

— Учтите, в этом месяце вам премия не причитается! — изрекла начальница так обиженно, будто это ей не причиталась премия.

— Ничего, обойдусь. Спасибо!

Вита вернулась за рабочий стол. «М-да, не видать маме в ближайшие праздники робота-пылесоса», — подумала она, снова погружаясь в новости и пресс-релизы.

Дни в шумном кабинете пролетали для неё быстро. Она не заметила, как закончился этот. Комната пустела, компьютеры затихали, отключаясь от сети. Силы лютой Люды тоже иссякли, не находя подпитки в энергии окружающих людей — а Вита была твердо уверена, что именно энергия подчинённых дает ей такой мощный звуковой заряд, и чем больше народу, тем громче и чаще она орёт. Когда она осталась с начальницей наедине, вокруг сгустилась почти тишина. Неохотно поднявшись из-за стола, девушка начала собираться. Она проделала привычные действия, наслаждаясь каждой минутой, — в стоячем положении наклонилась над клавиатурой и пробежала текст документа, внесла орфографические правки и сохранила изменения, забросила готовый материал в папку общего доступа. Лютая Люда печально проводила её глазами до двери, словно прощаясь навсегда. Вопреки своим привычкам, сейчас она хранила мёртвое молчание, сродни могильной плите. Необычно…

Огромное здание, лишенное бурной жизни, выглядело жутковато. Отдельные люди выныривали из коридоров, с опаской оглядываясь, пробирались к лифтам, заскакивали в них на ходу, лишь бы не остаться последними одиночками на этаже. Вита не спешила — она знала мало страхов, и боязнь одиночества к ним точно не относилась. Из-за соседнего угла неожиданно появился стремительно лысеющий мужик в квадратных очках — Вита чуть не врезалась в него, хотя шла довольно медленно.

— Извините, — смутилась она.

Мужик посмотрел на неё многозначительно. Он лысел прямо на глазах, как отцвётший одуванчик на ветру.

— Вижу, ты не очень-то торопишься, — сощурился он. — А зря, тебе надо шевелиться.

— Вы это о чем? — не поняла Вита.

— Потом узнаешь, о чём, — мужик быстро засеменил ножками, на ходу теряя остаточный пух. Вита побежала за ним, но странный тип молниеносно скрылся в череде коридоров.

— Ерунда какая-то… Наверно, у меня от усталости. Хотя, кого я обманываю — от любимой работы я никогда не устаю. Подозрительно всё это…

Она с некоторым напряжением шагнула в лифт. К счастью, стальные двери открылись не в параллельном мире, а у входных турникетов.

На посту охранник перед монитором сосредоточенно жевал пончик, вкладывая в это действие весь смысл своего существования.

Вита приложила электронный пропуск к сканеру. Обернувшись, девушка заметила за спиной охранника стремительно лысеющего мужика. Он стоял и загадочно улыбался, а вокруг него летал белый пух, похожий на снежные хлопья.

Вите стало не по себе. Она выскочила на влажную от людских запахов улицу и постаралась смешаться с толпой.

IV

Мама Виты имела обыкновение требовать невозможного от всех вокруг, кроме самой себя. Она никогда не была довольна никем и ничем, а расцветала, лишь получая желаемое, как в материальном, так и в духовном выражении. Если твоя реакция не соответствовала её ожиданиям, мама сильно обижалась. Виту тяготила необходимость жить с ней под одной крышей, но не бросить же её в таком почтенном возрасте. Всё-таки у неё осталась только дочь. Отец ушел от них лет десять назад. Впрочем, неудивительно — на его месте Вита бы тоже ушла. Трудно выдержать беспросветный поток критики и упреки, сводящие к нулю лучшее в тебе.

Обвешенная пакетами с покупками, словно вьючный осёл, Вита медленно двигалась к дому, и чем ближе она подходила, тем сильнее замедлялся шаг. Она уже предчувствовала этот осуждающий излом тонких бровей, эти бесцеремонные расспросы, зачем купила то, зачем это, зачем потратила деньги (свои заработанные, не мамины), почему не принесла яблок или взяла не ту банку йогурта, и так до бесконечности — жужжащие, назойливые слова, после которых жгло и долго не проходил зуд, как после комариных укусов. У подъезда она остановилась, поставила сумки на пол, машинально стала шарить по карманам, пока не вспомнила — сигарет она там больше не найдет. Ведь она бросила курить, когда поступила к Мастеру. Когда поступила к Мастеру… Всё случилось пару месяцев назад, а казалось, будто только вчера…

Тот день был приторный, наполненный терпкими весенними ароматами, залетавшими из окна с улицы. Тогда Вита снова задержалась на работе, во-первых, потому что не горела желанием идти домой, где её ждала топкая трясина старого болота; во-вторых, Вита увлеклась пресс-релизом ярмарки хендмейда и корпела над ним до глубокого вечера.

— Вам доставка! — раздался бодрый голос в дверях кабинета.

Девушка недоуменно обернулась, задев монитор копной распущенных волос.

— Какая доставка? Я ничего не заказывала.

— Вы Виталина Верховская?

— Да, это я, но…

— Значит, это ваше, — он протянул ей пухлый конверт, скрепленный синей гербовой печатью. — Получите-распишитесь.

— Сколько с меня?

— Оплачено отправителем.

Она хотела бросить конверт на стопку распечатанных материалов в углу стола, однако не смогла удержаться от любопытства. Послание оказалось весьма интригующим.

«Вы уже приглашены, поэтому поздно отказываться от приглашения. И не вздумайте прийти не вовремя.

Начало 22:30. На входе предъявить печать с конверта.

Рассветная аллея,12».

Вита взглянула на часы — почти девять. Безумие какое-то. Тащиться не пойми куда на ночь глядя. Отличный повод проявить свою природную склонность к поиску приключений на собственную задницу! Ладно, к черту самоиронию. Несмотря на всю абсурдность, предложение манило, а написанные в приказном тоне строчки побуждали к активным действиям. В крайнем случае, она может добраться до места, осмотреться, и если что-нибудь покажется ей подозрительным, удрать. Интуиция редко подводила Виту, а сейчас и подавно шептала «Иди! Иди!» вопреки здравому смыслу. Что ж, шишка я неважная, особой красотой не отличаюсь, денег много с собой не ношу, из недвижимости имею только детские комплексы — терять нечего.

Вита запихнула в рот остывший кусок пиццы, напоминавший подошву сандалии римского легионера по вкусу и консистенции. В карман она опустила конверт и мобильник, на плечи натянула лямки рюкзака, в рот сунула незажжённую сигарету, а в уши — наушники, — теперь хоть в поход.

Навигатор привел её к открытым воротам городского парка. Солнце уже зашло и улицы плавали в аловатых сумерках. По прогретым за день, освещённым фонарями аллеям парка вовсю гулял народ — в основном, влюбленные парочки. Опасаться было нечего. Вита зашагала вперед в поисках нужного здания. До назначенного времени оставалось ровно десять минут — вполне достаточно. Неказистая постройка ютилась в самом углу парка, за манежем для верховой езды, припрятанная развесистыми старыми яблонями. Девушка еле нашла её. Сперва она решила, что ошиблась адресом — слишком безлюдно. Однако, обойдя постройку, она обнаружила группу разношерстных лиц. При её появлении, оживленно беседовавшие мужчины и женщины замолкли и уставились на неё.

— Добро пожаловать, Вита! — сказала загадочная рыжеволосая дама.

— Мы вас заждались, думали, заблудились, — промолвил мужчина справа.

— Надеюсь, вы не забыли печать? — снова заговорила рыжая. — Иначе попасть внутрь не получится. Вход вон там, — она указала на приоткрытую серую дверь.

Вита ничего не понимала, поэтому предпочла молча проследовать в указанном направлении. На удивление, никто не проверил её разрешение на вход — мероприятие, видимо, не охранялось. Тогда почему рыжая дама так настойчиво напомнила ей про печать с конверта?

Внутри зал оказался необъятным — невероятно, что огромное пространство поместилось в эту нелепую коробку из грязных стен. Публика тут собралась ещё более разношёрстная, чем на улице. Какой-то старый хмырь левитировал прямо посередине комнаты, вместо того, чтобы сидеть за столом, как и подобает приличному человеку. А за таким столом стоило посидеть! Он был дубовый, чёрный и ужасно длинный. Толпа бурлила, шумела, разбивалась на кучки собеседников, которые затем соединялись между собой в хаотичном движении. И вдруг все разом замолчали. В дальнем конце зала возник рослый мужчина с пепельно-серыми волосами. С приличной дистанции не получалось рассмотреть его детально, но даже издалека он явно внушал присутствующим трепет. Он направился во главу стола.

«Эка важность, — подумала Вита, — А то я влиятельных мужиков в жизни не видала!»

Все поспешили занять места. Левитирующий хмырь спустился с небес на ближайший стул. Вита тоже решила сесть, раз уж она здесь.

Тишина стояла такая, что было слышно ночное пение соловьев в парке.

— Вроде, все собрались, — произнёс вошедший, окинув присутствующих внимательным взглядом. Его взгляд последовательно задержался на каждом, не зависимо от дальности расстояния между ними.

— Сперва послушаем отчет, которого я жду, кажется, целую вечность.

Над столом пронесся смешок.

— Давай, я весь внимание, — продолжил мужчина, небрежно откидывая волосы со лба.

Вверх поднялся грушеобразный тип, скользкий и тряский, как желе.

— Мастер, я должен признаться, — обволакивающим голосом промямлил он, — у меня нет никакого отчета.

— Как печально. Мы скорбим всем собранием, — язвительно откликнулся тот.

— Я… мне… Мне нужно время.

— Я предоставил тебе уйму времени. Я устал.

Мастер — теперь Вита хотя бы знала, как обращаться к их главному боссу в случае чего — откинулся на спинку стула.

— Выйди сюда, — холодно приказал он.

Желейные ножки провинившегося слушались плохо — он еле дополз к началу дубового стола.

— Пожалуйста, Мастер, — пролепетал он, — не уничтожайте меня!

— Я устал, — повторил Мастер и щёлкнул пальцами. Грушеобразный тип всплыл вверх, неестественно вывернувшись, и его тело стало быстро вращаться, уменьшаясь в размерах, пока совсем не исчезло. Судя по всему, процедура была довольно болезненной, поскольку он орал без перерыва.

— Кто возьмется за его задачу? — спросил Мастер, словно ничего особенного не произошло.

— Я могу, — отозвалась рыжая дама, та самая, которая попалась Вите на улице. — Правда, признаться, Мастер, дельце не из лёгких. Мне потребуется подмога.

— Бери, кого сочтёшь нужным. Главное — быстрый результат, у тебя не больше двух недель. А сейчас пусть Лерош представит нам повестку дня, мы и так отвлеклись.

Когда заговорил Лерош, новый фигурант совещания, мозг Виты чуть не лопнул. До этого, в принципе, уловить суть мог любой — нерадивый подчинённый не выполнил указаний босса, босс взбесился и убрал его — всё просто. Однако, в данный момент речь шла о каких-то здешних, нездешних, высших, низших, учениках, магистрах, советниках, входах, выходах, границах, пределах и черт-те знает о чём или о ком ещё.

«Инфернальная брехня», — со скукой подумала Вита. Она решила поразглядывать присутствующих, но, объединенные общей целью разговора, эти люди больше не казались ей разношёрстными — они слились в однородную неделимую массу, и глазу было не за что уцепиться. Мобильник беззвучно зажужжал в кармане. Девушка достала телефон, спрятавшись под столом, — звонила мама. Вита сбросила и отправила ей короткое сообщение. Пока девушка копалась с телефоном, вокруг началась настоящая движуха. Собрание оживлённо спорило, раздавались возгласы, угрозы, крики. Левитирующий хмырь неистово грыз усы, рыжая дама сплевывала себе под ноги с нескрываемым презрением. По накалу страстей, кульминация близилась к развязке. Интуиция Виту не подвела.

— Предлагаю поставить на этом точку. Обсудим в следующий раз, когда вы обдумаете проблему и будете в состоянии спокойно предлагать варианты решений. Иначе я сам разорусь, и всё кончится плачевно.

— Все свободны, — добавил Мастер после паузы. — Кроме тебя, Вита. Подойди ко мне, я получше рассмотрю тебя.

Вита не поверила своим ушам.

— Пошевелись, дорогуша, он не любит ждать, — бросила ей рыжеволосая, проходя мимо.

Вита встала и направилась к Мастеру. Толпа схлынула из зала, подобно морской волне отлива, оставив пустые стулья и тишину, в которой слышался каждый её шаг. Она оказалась один на один с незнакомым ей человеком, чье могущество не вызывало сомнений. Девушка остановилась справа от него.

— Присядешь? — спросил Мастер. У него были холодные синие глаза, сверкающие, как всполохи молний в грозовой туче.

— Спасибо, насиделась. Вы позвали меня, чтобы уничтожить вслед за тем несчастным парнем?

Мастер расхохотался.

— Нет, надеюсь, в твоём случае мы до этого не дойдем. Я выбрал тебя, Вита. Мне нужны сильные, бесстрашные и умные люди.

— Ну тогда, вы точно не по адресу, — вздохнула девушка. — Для великих задач я не гожусь. Я неорганизованная, безответственная, неряшливая, а ещё я постоянно витаю в облаках.

— Да-да, именно поэтому тебя так ценят на работе за дисциплинированность, исполнительность и преданность делу! Не смеши. И запомни — я никогда не ошибаюсь в своем выборе.

— И вот наступил долгожданный первый раз…

— Хм, над твоей самооценкой явно следует поработать, — продолжил Мастер, не обращая внимания на её возражения. — Вот, что бывает, если слушать мамочку в тридцать с лишним лет…

— Да катитесь вы к черту! — Вита гневно нахмурилась.

— Почем ты знаешь, может, я прямиком оттуда! — он обернулся к ней, с любопытством изучая её лицо. Под его внимательным взглядом гнев куда-то испарился.

— Первое задание получишь завтра — проверим способности. Впрочем, я уверен в тебе.

— Спасибо. Впервые в жизни во мне кто-то уверен, не считая меня самой. Но я не знаю, нужно ли мне всё это…

— Не просто нужно, — перебил Мастер. — Ты готовилась к этому с рождения. Разве нет?

Она растерянно уставилась на него.

— Разве ты не чувствовала, что рядом с тобой незримо присутствует иной мир, где все твои качества придутся весьма кстати? Где в полной мере раскроется твоя склонность к риску и твоя так называемая «мечтательность», которой земные просто завидуют, поскольку не могут отрешиться от своей треклятой бренности? Завидуют, и клеймят её всякими обидными словами. Они подсознательно понимают — им нет места вне земли, после физической смерти они распадутся, словно кучка бесполезных атомов, рассеются пеплом, ибо они не обладают силой воображения, единственной, способной унести тебя прочь, единственной, приближающей человека к творцу.

— Я, наверно, сплю, — прошептала Вита.

— Нет, это не сон. Это реальность.

Мастер встал, приблизился к ней вплотную, поднял и посадил её на край черного дубового стола. Она не сопротивлялась, глубоко погружённая в сказанные им слова.

— Ты до этого наполовину спала, а теперь пробуждаешься к подлинной жизни.

Он притянул её к себе и крепко поцеловал, а она почувствовала, что с этим поцелуем из неё выходит вся её хроническая душевная боль.

В ту ночь Вита не запомнила, как она добралась до дома — то ли Мастер довёл её, то ли довёз, или, может, донёс на руках и поставил рядом с пошарпанной дверью подъезда. С дверью, у которой она и сейчас стояла, вся в своих мыслях, с тяжелыми сумками у ног. Телефон разразился звонкой трелью.

— Вита, где тебя носит?! — рявкнула в трубку мама. — С тобой с голоду помрешь! Хватит уже витать в облаках.

— Да иду я, иду, — ответила Вита. А сама подумала: «Всем бы витать в таких облаках…»

V

В малометражной двушке было тесно и узко. Стены сжимали тебя со всех сторон. Суетливо выхватив у Виты пакеты, мама побежала на кухню, откуда тянуло запахом тушёной фасоли. Жили они в достатке — зарабатывала Вита неплохо, на двоих хватало, и даже получалось откладывать. Плюс, мама получала повышенную пенсию по инвалидности, которой очень гордилась, поскольку выбила её у государства в неравном бою. Боевого духа мамаше было не занимать, плохо только, что частенько она направляла свою агрессивную мощь против самых близких.

— Ну вот, — раздался недовольный голос, — опять не те сливки купила.

— Те кончились, — устало возразила Вита.

— Значит, не надо было вообще никакие покупать, деньги тратить. Эти стоят дороже. А зачем батончики? Давно живот не болел?

— Это мне в дорогу.

— В какую дорогу? — мама вернулась в коридор и подозрительно уставилась на дочь.

— Завтра я уезжаю в командировку.

— Командировку? Куда?

— На север, — Вита убрала ботинки в шкаф.

— На север? — мама скептически сощурилась. — Хватит врать мне. Ты опять связалась с той странной компанией?

— Это моё дело и я не обязана отчитываться.

Вита гордо проследовала в ванную, словно отстаивала суверенное право на мытье рук. Но мама не оставила ее в покое и в ванной. Проскользнув в дверь, мать смотрела на дочь, на её методичные лёгкие движения, и не могла понять, в какой момент она случайно выпустила нитку дочкиной судьбы из своих цепких пальцев. Девушка промокнула лицо полотенцем, убрала за уши растрепанные волосы и прошла мимо мамы, коснувшись её плечом и будто не замечая. На кухне её ждал свежесваренный фасолевый суп, напоминавший по цвету мутную воду прудика в городском парке. Мама тоже заняла место за столом, хотя давно поужинала. Ей просто нравилось повсюду следовать за Витой, а дома она могла реализовывать это желание сполна.

— Приходил твой Ярик, спрашивал про тебя, беспокоился, — как бы невзначай бросила мама.

— Я давно сказала ему, что между нами всё кончено, — пробулькала Вита сквозь суп во рту.

— Мальчик любит тебя, переживает, — продолжила увещевать женщина. — Я бы присмотрелась к нему на твоём месте. Работает в международной компании, исполнительный, богатый, вот скоро уедет в Америку, и тебя прихватит. Нечего делать в этой стране. Вон, Танькина дочка давно в Европе, Танька пищит от радости. Сыры ей шлёт заморские, деньги. А ты что?

Вита ничего не ответила. Переубеждать было бесполезно, доказывать тоже. В этом доме существовала лишь одна правда и, к сожалению, не на её стороне.

Вита вспомнила печальный образ тонкокостного Ярика с прилизанными волосами. Они познакомились на закрытом мероприятии, куда Вита случайно проскочила по пресс-карте. К столику подкатил тощий парень в очках, похожий на застенчивую стрекозу, и предложил угостить её за свой счет. Она и предположить не могла, что стрекоза является старшим разработчиком в международной IT-компании, и денег у неё немеряно. Когда мама прослышала о выгодном знакомстве, её восторги не знали предела.

— Наконец-то ты нашла кого-то стоящего! — восклицала она — Постарайся ему понравиться!

Инструкции не требовались — единожды узрев Виту, стрекоза полностью потеряла рассудок и контроль над плотским. Ярик — так звали парня — водил её в кафе, кино и рестораны, караулил с цветами у дома, у работы, у поликлиники, у магазина, и, казалось, торчал в каждом углу, куда бы она ни пошла. В итоге Вита сдалась — не из ответной любви к преданному насекомому, а из жалости к его неиссякающим чувствам. Из-за постоянного давления со стороны матери ей всегда сложно давалось ставить точки в отношениях, даже если она заранее предчувствовала крах. Иногда ненужные связи растягивались на годы, влача жалкое существование, и никак не хотели подыхать. Подобное случилось и в этот раз.

Ярик цеплялся за нее своими шершавыми стрекозиными лапками, будто за последнюю надежду в жизни, и поскрипывал от блаженства; Вита не знала, куда деться, вторя тошнотворной механике происходящего. Никогда она ещё так стремительно не мчалась в душ, как после этих постельных сцен. Ванная у Ярика выглядела, конечно, роскошно — парень любил шик. Жалко, сам он не удался ни внешне, ни внутренне — сплошное недоразумение.

Отношения из жалости разрушительны сами по себе. Они заставляют тебя опускаться ниже твоего уровня, чтобы соответствовать партнеру, унижаться, чтобы он не ощущал твоего превосходства. Нет ничего болезненнее, особенно если не привыкла говорить «нет». Вита боялась оттолкнуть Ярика, ведь она позволила ему приблизиться, следовательно, вина её и расплачиваться ей. Мама Виты не замечала страданий дочери, подпитывала их, ликуя и раздувая важность Ярика в их жизни до вселенских масштабов. Вита увязала в ненавистном, сосущем из неё все соки болоте глубже и глубже.

Однажды терпение истощилось. Случился натуральный ядерный взрыв.

Вроде, вечер не предвещал ничего дурного. Сходили в кафе после работы, Ярик привез сытую Виту к себе домой. Однако, в тот момент, когда он плюхнулся на нее своим кузнечьим тельцем и заскрипел, а она закрыла глаза, дабы не видеть его страстно мигающих окуляров, внутри Виты неожиданно переключился рубильник.

— Да слезь ты уже с меня! Ты долбишься, как гребаный венский стул! — рявкнула она, сталкивая Ярика вниз, на пол. Он тут же потерял очки, страстность и ориентацию в пространстве.

— И надень трусы наконец! — добавила Вита, швыряя ему в лицо скомканное белье. — А то на тебя больно смотреть!

Минуту он шарил вокруг беспомощными ручками, пока не водрузил очки обратно на нос. Моргая во все диоптрии, Ярик принялся натягивать белье, медленно и неловко.

Одетая Вита цедила на кухне люксовый кофе сорта «блюмаунтин» и думала, что теперь она больше до конца своих дней не насладится такой роскошью. Ну и плевать! Какой толк в роскоши, если она так смердит?

— Виточка, — стрекоза в трусах уныло продефилировала в кухню. — Что случилось? Я обидел тебя чем-то? Сделал что-то не так?

— Черт подери, ты обижаешь меня самим фактом твоего существования и с самого начала делаешь не так всё-всё-всё, а я зачем-то терплю это во имя мифической любви ко всему живому! Но я ведь не обязана терпеть и любить насильно, вопреки своей природе, верно? Поэтому я решила закончить наши отношения. Найди кого-нибудь другого.

— Мне никто не нужен! — обиженно выпалил Ярик. — Я люблю только тебя!

— Боже, за что мне всё это… — вздохнула Вита.

Она схватила сумку так резво, словно от скорости ее реакции зависела судьба целого мира, и убежала. Стрекоза приземлилась на стул, не в силах осмыслить происходящее. У неё стартовал экзистенциальный кризис.

Они расстались через пару дней после собрания, где Вита встретила Мастера.

Впрочем, Ярик продолжал незримо донимать ее, писать, страдать, оставлять трогательные дары. Он пытался достучаться до Виты и через маму, как сегодня. Та полностью поддерживала его…

— Ешь, суп остынет, — резко сказала мама.

Ах да, суп. Чуть не забыла… Вита поспешно продолжила трапезу, ведь предстояло еще собирать вещи в дорогу, которая обещала быть дальней. По крайней мере, отсюда, из исходной точки предполагаемого пути ей не было видно ни конца, ни края…

VI

Звонок будильника бесцеремонно ворвался в её сон. Вита с трудом разлепила глаза. Как же она не любила вставать ни свет ни заря, когда на ветках деревьев ещё висели тёмные лоскуты ночного неба. Она уткнулась лицом обратно в подушку в надежде поймать ускользающий сон за хвост. Но будильник был настойчив и вернуть сон не удалось. Тревожная трель рассеяла все образы; пустая голова гулко звенела спросонья. Вита села в кровати, зевая. Она зябко ёжилась.

Надо вставать. Иначе на поезд опоздаю.

Желудок не успел проснуться для приема пищи и ложки йогуртовой массы падали в него, проскакивая с трудом. Вита почти не чувствовала вкуса.

Мама вошла на кухню, протирая отекшие глаза, как суслик после зимней спячки.

— Куда же ты в такую рань? — сердито спросила она.

— Туда же, куда и собиралась, — ответила девушка с раздражением. — Могла бы и не вставать.

— Да ты так гремишь, всех разбудишь! Там есть сыр в холодильнике, поешь с чаем.

— Я кофе пью.

— Ну с кофе.

— Не хочу.

Мама вздохнула.

— Скоро вернешься хоть?

— Не знаю.

— Ох, и не нравится мне всё это. Ох, не нравится, — покачала головой женщина. Для успокоения она достала кусок сыра и стала его жевать. Сыр отлично снимал стресс.

Вита молчала. Признаться, ей самой все это не нравилось — ни рань, ни неизвестность, ни необходимость ехать на север. Однако, что делать? Задание есть задание.

Очень пахучий таксист, казалось, вылил на себя тонну одеколона, чтобы замаскировать запах пота и хронической усталости. К счастью, он не пускался в разговоры, предоставив Вите возможность додремать.

Вита давно не ездила на поезде, с далекого детства. Она не любила скопление чужих людей, запахи дорожной пищи, стук колёс по рельсам. Видимо, задания ей специально доставались такие, чтобы переступать через свое «не хочу» на каждом шагу. Современный поезд не был поделен на купе — он представлял собой длинное открытое пространство с комфортабельными синими креслами — ни спрятаться, ни ускользнуть от людского присутствия. Девушка забилась в угол своего сиденья у окна, положила у ног рюкзак, как бы отгораживаясь от внешнего мира, заткнула уши наушниками. Вагон неспешно качался, позволяя пейзажу потихоньку разворачиваться за приоткрытым окном. Лёгкий сквозняк пытался разогнать царившую вокруг духоту. Вита прикрыла усталые глаза…

…Что случилось на следующий день после собрания по адресу Рассветная аллея,12?

На следующий день у Виты был выходной. Она решила отдохнуть, посмотреть фильм. Мама предварительно вручила ей очередной ушат словесных помоев: «вот, лучше бы занялась чем-нибудь полезным», «вот, сходила бы лучше в магазин» — и специально начала греметь пылесосом, мешая просмотру. Со вздохом Вита поставила на паузу.

Внезапно сквозь гудение пылесоса прорвался звонок. Обладающая сверхслухом мама мгновенно телепортировалась на порог.

— Там тебя какой-то парень спрашивает, — бросила она с таким презрением, словно ее дочь была недостойна общения с другими людьми.

На лестничной клетке стоял худенький молодой человек с редкими усами. Вите он сразу не понравился — она мгновенно уловила надменность и трусость в его натуре.

— Ты же Вита? — снисходительно поинтересовался он.

— Я же Вита, — подтвердила девушка.

— Пойдём, Мастер ждет.

— Вот прямо так, в халате, я должна куда-то идти?

— Ну, переоденься.

— А ты кто вообще, чтобы мне указывать? — Вита сурово сдвинула брови.

— Я — старший ученик, — приосанившись, ответил посетитель.

— Тоже мне, заслуга. Ладно, постой тут. Я сейчас.

Вита пошла в комнату, швырнула халат в шкаф, натянула джинсы и футболку, распустила волосы, упавшие на плечи темной волной.

— Кто это? — спросила мама холодным тоном.

— Неважно. Скоро вернусь.

Они спустились в разгоревшийся зной первого июньского дня.

По дороге старший ученик весь пыжился. Он ожидал, что Вита, являясь новичком, станет засыпать его вопросами, а он, в свою очередь, будет гордо отвечать и разговаривать с ней свысока. Однако, она не доставила ему такого удовольствия — шла молча. Настолько молча, что начала его бесить.

— Пришли, — нехотя буркнул он, толкая серую подъездную дверь. Вита ждала чего-то волшебного, но это оказался самый обычный подъезд с самой обычной лестничной клеткой и самыми обычными квартирами. На предпоследнем этаже старший ученик открыл одну из этих самых обычных квартир самым обычным ключом.

Перешеек узкого коридора открывался в залу, где в двух мягких креслах сидели Мастер и старуха-учётчица, миниатюрная бабулька с набитым слюнями ртом.

— Лабиринт? Вы уверены, мастер? — проскрипела старушка. — Ведь это очень опасно. А если она умрёт?

— А если она умрёт, значит, я ошибся, — спокойно ответил Мастер. — Правда, ты же знаешь, я никогда не ошибаюсь. Я уверен в ней.

На щеках Мастера проступила легкая небритость. Он посмотрел на вошедших чересчур строго. Вита поёжилась.

— Ты можешь идти, — бросил Мастер старшему ученику, как камень в него швырнул. Напыженный парень тут же сдулся, поклонился начальнику с нескрываемым трепетом и ретировался из комнаты.

— Нормально добралась, Вита? — осведомился Мастер. Сесть ей было некуда, поэтому она так и остановилась перед ними.

— Сойдет.

Старуха-учётчица внимательно изучила девушку глазами. Вита ответила ей прямым дерзким взглядом.

— Ну-ну-ну, не хами, — примирительно пробормотала бабулька, хотя девушка не сказала ей ни слова.

— Я и не думала хамить…

— Не спорь с учетчицей, даже если не согласна с ней, — перебил Мастер. — Это дурной тон.

— Извините…

— Ну что вы сразу стращаете ее, Мастер, — старушка ловко утерла слюни с подбородка. — Она же в первый раз!

— Пусть с первого раза приучается к порядку.

— Я обязательно приучусь, — пообещала Вита робко.

— Значит, ты уже поняла, что тебе всё это всё-таки нужно? — усмехнулся Мастер.

— Не совсем…

Мужчина от души расхохотался.

— Ты долго будешь отрицать очевидное, Вита? Впрочем, я никого не принуждаю и не собираюсь тебя здесь держать. Ты всегда можешь уйти, — он небрежно махнул в сторону коридора.

— Вы всерьёз считаете, я уйду?! Нет уж, поздно пить боржоми, ведь я притащилась сюда, а значит, намерена стоять до конца.

Губы девушки упрямо сжались; в глазах заплескалась решимость.

«Потрясающе хороша», — подумал Мастер. Его лицо не выразило ни единой эмоции. Выдержав необходимую паузу, он продолжил:

— Твое первое задание — лабиринт. У тебя есть какие-нибудь страхи, Вита?

— Ммм, не знаю…

— Прекрасно, вот и выяснишь заодно. Твоя дверь — слева от меня. Приступай.

Вита подошла к деревянной двери с большой резной ручкой из латуни. Ручка изображала кучерявую львиную башку.

— А делать-то что надо? — простодушно спросила девушка, обернувшись.

— Найти выход из лабиринта, если сможешь.

— А если не смогу?

— Тогда умрёшь, — Мастер пожал плечами. Спокойствие, которым он сопроводил эту фразу, внушало первобытный ужас.

— Очень ободряюще. Вы прям умеете настраивать на позитив, — протянула Вита. Она с трудом отогнала внезапно захлестнувший ее страх, дёрнула ручку на себя и шагнула вперед.

Её поглотила тьма, густая, всеобъемлющая, чернее самой чёрной ночи. В кромешной тьме Вита не различала ничего. Страх нахлынул с новой силой, ведь здесь от него совсем некуда было спрятаться. Она нащупала ладонью стену и начала медленно продвигаться дальше на ощупь.

«Ну и в дерьмо же я вляпалась! — корила себя Вита. — Неужели нельзя вести обычную размеренную жизнь рядового человека?! Вечно надо найти какую-нибудь особо дикую задницу и залезть в нее, а потом страдать, будучи не в состоянии из нее выбраться!»

Тем временем стена вдруг закончилась, и Вита провалилась вниз, в холодную глубокую воду, такую же черную, как и все вокруг. К тому, что Вита ни черта не видела, теперь добавилось ещё и то, что она стала тонуть. Плавала она плохо — всегда боялась бездонной глубины моря, а темной глубины тем более — бррр. Однако, в ее планы не входило столь быстро отдать концы, иначе это была бы не Вита. Отчаянно барахтаясь, задыхаясь от влажной черноты, она вынырнула и глотнула той же черноты, только из воздуха. Определяя направление исключительно по интуиции, Вита медленно поплыла, стараясь не расходовать силы — их оставалось немного. К счастью, когда она полностью ослабла и приготовилась пасть смертью храбрых, ноги нащупали спасительное дно.

Девушка выползла не пойми куда из не пойми откуда — не разберешь в такой-то тьме. Мокрая одежда неприятно липла к телу, вода с волос текла ручьями. Дрожа от холода, она продолжила движение вслепую. Наконец, до нее дошло — в лабиринте надо ориентироваться исключительно на свое чутье, доверяться внутреннему проводнику. Поэтому здесь постоянно царит ночь — она заставляет прислушиваться к чувствам, обостряя их до предела.

Она шла и шла, и шла, пока плохо различимое световое пятно не замаячило на неопределенном расстоянии. Вита ускорила шаг. Тут же волна нестерпимой боли сбила ее с ног, отбрасывая назад.

Пусти же! Пусти! Больно! Зажмурив глаза, она заколошматила сжатыми кулаками по черноте, разбивая в кровь костяшки пальцев, сцепилась в клубок с невидимой силой, готовой выдавить ей кишки, и выкатилась на середину залы из деревянной двери с резной латунной ручкой в форме львиной башки.

— Эй, ты! Живая или как? — раздался молодой голос с уже знакомой ей надменностью. Слова посыпались откуда-то сверху и, разлепив веки, она увидела склонившегося над ней старшего ученика.

— А ты бы предпочел, чтобы я сдохла, верно? — съязвила Вита.

Она перевернулась на живот, тяжело дыша, вся мокрая, трясущаяся от холода, с разодранными в кровь руками.

— Выглядишь неважно, — заметил старший.

— Не твое дело. Я бы не отказалась от горячего душа и одеяла, а на всё остальное, в том числе и на твоё мнение, мне плевать.

— Мастер это предусмотрел. Ванная вон там, — старший ученик снисходительно указал направление кивком головы. — Внутри найдешь сухую одежду. Потом я отведу тебя к Мастеру, он хочет тебя видеть.

Упрашивать Виту дважды не пришлось — через минуту она блаженно полоскалась под душем, слегка вздрагивая, когда вода попадала на свежие ссадины. Переодеваться пришлось в длинную мужскую сорочку, доходившую ей до колен. Вита повертелась перед зеркалом — в таком наряде она чувствовала себя неловко, полураздетой. Что ж, иногда выбирать не приходится. Откинув назад длинные волосы, она аккуратно развесила вещи на полотенцесушителе, взяла свои кроссовки и пошлепала обратно в залу босиком.

— Можно мне кроссовки где-нибудь посушить? — обратилась она к старшему.

— Оставь в ванной. Учётчица что-нибудь придумает, — со знанием дела посоветовал парень. — Ты готова?

— Эммм. То есть, я должна идти к Мастеру в сорочке на голое тело?

— А что тебя так смущает? — старший ученик похотливо улыбнулся. — Думаешь, Мастер голых тел не видал? Да у него таких голых девок типа тебя целый табун! Только и вытаскивай их из углов, где они сидят и плачут, как он разбил их сердце, только и отмывай их сопли со стен!

— Ты бы заткнулся, дружок! — осадила его Вита. — У тебя уже слюни потекли в противоположном направлении. Я же просто интересуюсь, чего это ты так перевозбудился? Если явиться к нему в таком виде считается приемлемым, то веди, чего уж там.

Просторную комнату Мастера заливал тёплый свет от огромного панорамного окна. Свет мягко обрамлял каждый предмет обстановки, окружал ореолом большую двуспальную кровать у дальней стены, играл в трещинках дубовых досок пола, нагревал корешки книг, теснившихся сплошными рядами в стеллажах, аккуратно поднимался по ножкам стола к раскрытой тетрадке, и прошивал золотыми нитками фигуру самого хозяина. Мастер сидел на стуле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу, босой; его обувь спряталась рядом, под столом. Левая штанина была задрана вверх, открывая глубокую рваную рану, так ярко алеющую в спокойном окружении, что она сразу бросалась в глаза. На втором таком же стуле разместился медный таз, наполненный водой. Старший ученик мгновенно испарился, оставив Виту наедине с Мастером.

— Вита, возьми на тумбочке у кровати флакон, добавь в воду, перемешай хорошенько и промоешь мне рану.

Вита не задавала лишних вопросов — она принялась молча выполнять, пустив всю свою концентрацию на благое дело. Что-то подсказывало ей, что этот человек не любит пустой болтовни и предпочитает дело слову, а молчание — золоту. Мастер следил за аккуратными действиями девушки. Вита чувствовала себя, как на экзамене, однако напряженное волнение не помешало ей чётко выполнить задачу. Приготовив раствор, она стянула полотенце со спинки стула, поставила таз на пол, не расплескав ни капли, и опустилась на колени.

— Давайте сюда ногу.

Предельно сосредоточенная, Вита набирала жидкость в ладони и щедро поливала; кроваво-красная масса пенилась от соприкосновения с лекарством; Мастер морщился от боли.

— Довольно. Перевяжи, — наконец приказал он.

Лёгкими прикосновениями полотенца Вита промокнула рану и туго перебинтовала. К своему удивлению, она обнаружила, что её собственные ссадины полностью затянулись.

— Мне вылить таз? — спросила она.

— Не стоит. Раствор сгодится и на утро.

— Хорошо.

Вита вернула ёмкость на стул, протёрла полотенцем капли, попавшие на пол, и уже встала, собравшись отнести грязное полотенце в ванную.

— Ты далеко собралась? Я ведь не отпускал тебя.

В глазах Мастера засветились синие искры, готовые посыпаться во все стороны.

— Извините. Я не приучилась еще, — ответила Вита.

Он вырвал у неё полотенце и швырнул его на пол, затем притянул Виту к себе. Она хотела дотронуться до его лица, но он не дал ей, убрав её ладони. Мужчина ничего не делал, просто держал её и внимательно наблюдал.

— Я не могу так, — Вита опустила голову.

— Стесняешься? Все вы женщины стесняетесь, пока не полюбите настолько, что потеряете самих себя.

— Я никогда не потеряю себя, — возразила Вита.

— Уверена? Хочешь проверить?

Он небрежно перекинул её через плечо, перенёс на кровать. Когда она попыталась приподняться, чтобы поцеловать его, он оттолкнул её и прижал её руки к подушке. Вита подняла на него непонимающие глаза. Он смотрел сверху вниз, равнодушно, словно перед ним лежала не девушка, а лабораторная крыса, над который надо поставить рядовой эксперимент. Двигался Мастер так же, как и смотрел — методично, равнодушно, отстранённо.

Нет, он был привлекательным мужчиной, и венскому стулу было до него, как поляку до китайской границы. Наверняка, многие женщины сочли бы за честь оказаться в его постели. Однако, несмотря на все эти аргументы, Виту переполняла не гордость и удовольствие, а боль, досада и обида.

Всё рано или поздно заканчивается. Закончилось и это совместное времяпрепровождение. Мастер отпустил её. Вита резко дёрнулась, повернулась на бок и подтянула колени к животу. Она ощущала такую пустоту внутри; ей казалось, из нее выкачали саму жизнь.

А что Мастер? Он просто вышел из комнаты, не одарив ни словом, ни взглядом.

Нет, реветь она не будет. Не дождётся.

Вита вернулась обратно в залу. Старуха учетчица сидела в кресле и сшивала листы в большую зелёную папку.

— Куда он делся? — поинтересовалась Вита.

— Почем я знаю? Мастер никому не отчитывается, — ответила бабулька. — Кстати, твои вещи высохли. Может, тебе сперва чаю? — любезно предложила она. — Выглядишь уставшей.

— Спасибо, не откажусь, — кивнула девушка.

На кухне пахло травами и кофе. Вита с благодарностью приняла чашку из морщинистых рук.

— У него жена была когда-нибудь?

— У кого? У Мастера? — старушка улыбнулась. Наличие у нее слюней производило почти отеческое впечатление. — Официально мастер был женат шесть раз. Три жены сошли с ума, две повесились, одна куда-то исчезла. А сколько простых пассий, не сосчитать, причем многие рехнулись, даже не успев переспать с ним.

— Зачем он это делает? — Вита заговорила с чувством и зло. — Зачем он заставляет женщин сходить с ума? Вы ведь мудрая и давно его знаете. Объясните мне, зачем.

— Хоть кто-то признал, что я мудрая, — обрадовалась бабулька, похлюпывая чаем. — Я думаю, он заставляет женщин сходить с ума, потому что умеет брать и не умеет любить. Когда тебя берут без любви, это калечит душу.

«Да, бабка явно не из тупых», — подумала Вита.

— Но знаешь, — продолжила размышлять учетчица, — не всё потеряно. Людям свойственно меняться.

— Он же не человек, — возразила Вита.

— Всем свойственно меняться, — уточнила старушка, ударяя первое слово.

Её мудрость стоила гораздо больше, чем Вита могла себе тогда представить. Сполна оценить этот слюнявый кладезь знаний ей предстояло позднее.

VII

После того, что случилось, Мастер словно дистанцировался от Виты. Он больше не оставался с ней наедине и ничем не выдавал произошедшего, не обращал на неё почти никакого внимания, погружённый в свои заботы. Когда её вызывали, помимо неё вокруг Мастера крутилось ещё с десяток начинающих душ и старших, между которыми распределялись задачи на неделю. Выполнив очередное поручение, она возвращалась с результатом, но редко заставала его и отчитывалась через знакомого ей старшего ученика, как и в последний раз. Даже если Мастер оказывался на месте, он холодно выслушивал её, не удостаивая взглядом. Несмотря на злость, раздиравшую Виту изнутри в такие моменты, она отплачивала ему зеркальным безразличием, и одно небо знало, какие душевные муки ей это приносило.

«Мог бы и сам вручить мне своё послание для Хранителя Границы, — думала она, вертя в руке скреплённый печатью Мастера конверт. — Это ведь явно что-то посерьёзнее, чем надрать травок-муравок или найти манускрипт в заброшенной библиотеке. Интересно, что он там понаписал?»

Внимательно изучая запечатанное письмо, Вита вдруг поняла, что смотрит на него не одна. Уцепившись за нить чужого взгляда и последовав по ней, она уткнулась глазами в двух почти одинаковых парней в соседнем ряду — бритых, кареглазых и внушавших непонятную угрозу. Один из них заговорщически подмигнул Вите и предостерегающе поднял указательный палец — типа «не делай глупостей!». Для Виты молчаливая команда прозвучала как призыв поступить с точностью до наоборот.

«Чёрт, да за мной хвост! Надо сматывать…» — заключила она.

Она спрятала конверт во внутренний карман ветровки и начала лихорадочно раскидывать мозгами. Решение потихоньку созревало в течение нескольких следующих остановок.

Вита незаметно переложила в карманы кошелёк, телефон и плейер, бросила рюкзак на сиденье, показывая, что место занято и она скоро вернётся — ага, ждите у моря погоды! Затем она пошла искать туалет. Обнаружить его по запаху не составило особого труда. Открытое настежь окно в туалетной кабине не спасало от вонючести положения.

Вита высунула голову из окна, оценила высоту. Перегон между станциями выдался особо долгий; поезд тащился медленно, покачиваясь из стороны в сторону, а тут и вовсе затормозил. Перегнувшись через раму и свесившись из окна почти вполовину, она увидела впереди мигающий стоп сигнал — пыхтя, отдуваясь после бега, головной вагон ждал перевода стрелок. Какая офигительная удача! Жалко, в повседневной жизни ей так никогда не везёт. Не мешкая, Вита перелезла через раму, повисла на вытянутых руках и спрыгнула на железнодорожную насыпь. Она оскользнулась на мелком гравии и слетела куда-то дальше, в кусты, обрамлявшие поросшее сорняками поле. Мелочь рассыпалась из карманов, беззвучно попадав на мягкую землю вокруг. Сверху в нескольких метрах от неё поезд снова задышал, готовый продолжить путь, и тронулся, оставляя её в невысокой траве.

Вита перевела дух, потёрла ушибленные колени, смягчившие приземление, и огляделась. С первого взгляда поле выглядело абсолютно заброшенным, если бы не маленькая фигурка, скрючившаяся на корточках вдали. Вита сощурилась — не показалось, силуэт остался на прежнем месте в неподвижно сидячем положении. Пару минут она прикидывала, пойти ли вдоль путей до ближайшего населённого пункта или сперва выяснить, кому принадлежит неопознанное тельце. Разумеется, дух бестолкового авантюризма взял верх над практичностью.

«Проверю быстренько и вернусь. Может, это все-таки обман зрения», — подумала Вита.

Она направилась к цели решительными шагами. Каково же было её удивление, когда при приближении она, наконец, рассмотрела объект своего любопытства. Маленькая девочка склонилась над ямкой в земле, закапывая грязными ладошками не то поломанные сучья, не то кости какого-то зверька.

— Эй! Ты что здесь делаешь? — окликнула её Вита.

Ребенок испуганно приподнял личико, в котором ярко горели два увеличенных страхом глаза, вскочил на ноги и принялся резво удирать по полю босиком.

— Стой! — Вита рванула за девочкой, повинуясь первобытному инстинкту охотника. Она особо не вникала, куда, зачем, почему, просто выжимала запасы сил из организма, чтобы придать ему нужное ускорение. Бегом они миновали бурелом из сорняков и кустов, короткий участок вспаханного чернозёма, кучу компоста и дурманящую с непривычки вонь скотного двора, проскочили через обалдевшую стайку орущих кур, разлетевшихся в стороны, взмахнули по лестнице шаткого деревянного крыльца и ввалились в просторную избу. Девочка со скоростью света юркнула куда-то за печку; запыхавшаяся Вита смущённо остановилась на пороге. Вся эта череда визуальных картинок так резво промелькнула перед ней, что она не сразу пришла в себя.

— Не стой на пороге-то. Зайди и сядь за стол, — сказала ей суровая бабка в платке в горошек.

Вита послушно притворила за собой дверь.

— Ты ученица Мастера, верно? — спросила бабка.

— Пока нет. Начинающая душа, — изумленно ответила Вита. — Как вы догадались?

— Без печати Мастера невозможно попасть в мой дом. Ты ведь знаешь, печать открывает доступ к тому, что незримо. На твое установочное собрание тогда ты бы тоже без неё не попала — не увидела бы ни гостей в здании, ни самого мероприятия.

— А вы сами кто и откуда знаете Мастера? — полюбопытствовала Вита.

— О, это долгая история и совсем не для твоих ушей. Ты лучше умойся с дороги да чаю выпей, а потом и поговорим.

За шторкой у печки девушка нашла доисторический рукомойник из ведра с приваренным к нему крантиком. Пожелтевшая раковина явно пережила несколько поколений.

Тем временем, на широком деревянном столе появились чашки, сухой хлеб и яблочное варенье, а на лавке за столом — чумазая девочка. Она больше не боялась Виту, глядя на нее дружелюбно и слегка насмешливо.

На вкус чай отдавал сеном; варенье было душистое и очень плотное по консистенции. Ребенок ел за обе щеки, размазывая по щекам липкие крошки. Бабка не притронулась к сладкому; она посасывала хлеб, откусывала его по маленьким кусочкам и запивала. Утолив голод и жажду, пожилая женщина открыла рот уже для беседы.

— Ты в наших краях ищешь что-то?

— Не совсем ищу и не совсем в ваших краях. Мне надо попасть в Северный Порт, — промолвила Вита.

— Железная дорога в другой стороне…

— Я в курсе, только оттуда, — перебила девушка. — Но нужен какой-то другой путь. За мной в поезде следили, мне пришлось сбежать.

— Это могли быть нездешние, — предположила бабка. Она развязала платок, заправила под него выбившуюся седую прядь, и снова скрутила под подбородком двойной узел.

— Нездешние последнее время сильно распоясались. Нужно усилить охрану границ…

— Так как мне добраться в Северный порт? — нетерпеливо спросила Вита.

— Ты всегда всех перебиваешь? — нахмурилась бабка и стала ещё вдвое суровее. — Вот смотри, вышвырну тебя, и по болотам придется идти, кикимор пугать.

— Простите, — Вита виновато опустила голову. — Просто, мне нужно двигаться вперед.

Бабка ничего не ответила. Она позвонила в колокольчик, который стоял в середине стола. В следующую секунду в избу вошла тощая коза в галстуке от Роберто Кавалли. Да, вы не ошиблись, именно в галстуке, и Вита могла поклясться: такой галстук, один в один, был в гардеробе модного Ярика и стоил кучу денег. В остальном коза ничем не выделялась — такая же вонючая и рогатая, как и все прочие козы, на четырех копытах, с большим висячим выменем.

— Держи, Маркус, и доставь по адресу, — бабка протянула козе маленький бумажный свиток. Вита так и не въехала, почему козу звали мужским именем, ну да ладно, не суть.

Когда коза в галстуке скрылась за дверью, грозная бабка повернулась к Вите и сказала:

— Теперь остаётся только ждать. Не переживай, я что-нибудь для тебя придумаю. Возможно, переночевать тебе придется у меня, а впрочем, не будем загадывать. Иди пока отдохни — за печкой есть кровать.

Вита только сейчас почувствовала масштаб своей усталости. Слишком много событий для одного проклятого дня. Она обнаружила у стенки аккуратно застеленное ложе, покрытое вязаным вручную покрывалом, и растянулась на нем с благодарностью и наслаждением…

VIII

— Почему мне иногда кажется, что я окружен сплошными идиотами?! — раздражённо бросил Мастер, откидываясь на высокую спинку своего стула. — Если б у меня было время, я бы заставил вас отрезать друг другу уши, пожарить их и съесть! Но, к сожалению, я слишком занят, поэтому придется просто убить вас без лишних церемоний.

— Не убивайте, Мастер! — воскликнул один из здоровых бритых парней и рюхнулся на колени.

— Да, не убивайте! — поддакнул ему второй, плюхнувшись рядом.

Те самые, кареглазые, из поезда, они тряслись от страха, а поскольку они были весьма огромными детинами, их вибрации передавались полу и от дрожи шаталась вся комната.

— Мальчики, да прекратите вы уже это землетрясение, — покачала головой старушка-учётчица. — Нельзя быть такими трусами при таком размахе личности!

— Я одного не могу понять. Как можно было умудриться упустить ее?! Как?! Она, всего лишь начинающая душа, провела вас, магистров, как дошколят!

Мастер стукнул по кофейному столику, стоявшему слева от него. От удара чашка кофе слетела со стола и лопнула, забрызгав горькой темно-коричневой жижей морды виновных.

— Но она сбежала из поезда, Мастер! — простонал первый парень.

— Сбежала, и вы даже не попытались её найти?!

На бедных магистров посыпались холодные синие искры. Когда искры соприкасались с их необъятными телами, раздавалось зловещее шипение, и несчастные вскрикивали от боли. Через пять минут они уже не стояли на коленях, а лежали на полу безжизненным пластом, поскуливая, как поколоченные собачонки.

— Знаете, чем Вита отличается от вас?! — заорал Мастер. — Тем, что она выполнит поставленную задачу, даже если ей придется выложить дорогу к цели собственными кишками, вот чем! А вы при первой же неудаче поджимаете хвосты и бежать!

Старуха-учётчица в ужасе занавесилась слюнями и никак не прокомментировала происходящее, хотя молчать ей было несвойственно. Мастер подождал, пока его гнев уляжется, — по крайней мере, слегка. В ярости он становился крайне опасен и мог навредить в том числе тем, кого исключительно ценил. Контроль именно над этой эмоций всегда давался ему тяжело. С прочими чувствами он не имел проблем, а может, просто не имел прочих чувств вовсе. Мастер глубоко вздохнул, постепенно одерживая верх над желанием уничтожить обоих олухов на месте.

— Ладно, — с трудом вымолвил он наконец, — разбираться в причинах сейчас бесполезно — сделанного не вернёшь. Отправить их в Безвременье на неопределённый срок, предварительно поломав кости.

— Слушаюсь, Мастер, — с поклоном ответил страж. — Однако позвольте уточнить: кости им должен поломать я?

— Нет, я сам, — ответил Мастер, улыбаясь своим мыслям. — Я сам к ним приду, как с делами разберусь. Это поможет мне успокоиться. Пусть ждут меня в Безвременье каждую секунду, и пусть каждый миг будет наполнен для них страхом. Этим мерзким страхом ожидания.

От такой жестокости слюни старушки загустели настолько, что она опять не смогла раскрыть рта. Только двух магистров увели — и Мастер дружелюбно повернулся к ней, словно и не выносил сейчас никакого приговора.

— Ты сегодня подозрительно тиха.

— Как-то не хочется попасть под горячую руку и огрести на старости лет, — проворчала бабулька.

— Да перестань, я же справедлив, хоть и жесток местами.

— Не местами, а целиком, и вдобавок, через край, — возразила она.

— Завянь! — махнул рукой Мастер. — Лучше б предложила что-нибудь.

— Да что тут предложишь… — учетчица пожала плечами и состроила тоскливую гримасу. — Придется вам вытаскивать её самому, Мастер.

— Самому?

— А как иначе? Мы в ответе за того, кого приручаем, разве нет? Если вы ничего не предпримете, она умрёт.

— Мало ли душ умирает? — Мастер усмехнулся. — А сколько умирает ещё при жизни…

— Уж извините, нам нынче не до философии! Виту нужно спасать. Вы ведь не простите себе, когда потеряете такой дар. Вы не видите, насколько это знакомство изменило вас?

— Разве?

— Ой, не стройте из себя новорождённого. Коли я чую ветер перемен, то вы должны и подавно, — заключила учётчица.

Мастер не ответил. Он смотрел на неё безмолвно, спокойно и равнодушно. Ничего нельзя было прочитать в его строгом лице.

— Ну и? Никто не вытащит её теперь, кроме вас, Мастер. Никому такое не под силу. Так вы отправитесь за ней?

— Ты же знаешь, я не располагаю достаточным временем.

— И вы не пошевелите и мизинцем?! — воскликнула бабулька в отчаянии.

Ох уж это отсутствие человеческих эмоций, ох уж эти непроницаемые глаза — ни зги в них не видно! Так сделает он что-нибудь или нет? Да или нет?…

— Мне жаль, старуха, — произнёс Мастер немного погодя, будто лишь сейчас понял, что она ждет от него реакции.

— Вашу растреклятую мать! — выругалась учетчица. — Совсем у вас сердца нет!

Она встала со стула и ушла, гневно брызгая слюнями. Мастер проводил её бесстрастным взглядом.

Придётся бабульке ещё побегать в её почтенном возрасте. Надо хотя бы попытаться!

IX

Вита проснулась от громких голосов. Суровая бабка явно с кем-то спорила. Этот кто-то говорил вязким густым басом, напоминавшим бабкино яблочное варенье.

— А вдруг она вообще спёрла этот конверт?! — гудел бас. — Мастер же не чокнулся, отправлять её на бойню без возможности защищаться.

— Может, ему наоборот надо её убрать? — не согласилась бабка. — Я уверена, она не врёт, и если я права, мы не должны вставать между Мастером и его замыслом. Надо оказать ей требуемую помощь, чтобы добралась до места.

— Ну, не знаю… Оградить от опасностей ради конечной смерти? Не проще ли сразу кокнуть?

— Не вздумай…

«Ни черта непонятно, но, бесспорно, интригует», — подумала Вита, громко зевая, специально, чтобы спорщики услышали её.

Голоса смолкли. Вита поправила постель и вышла к столу, путаясь в шторке, отделявшей спальное пространство избы от обеденного.

— Хорошо спалось? — осведомилась бабка. Напротив неё сидел крупный мужик с кустистой бородой, лет пятидесяти, в шляпе. Всем своим видом он выражал скепсис и недоверие.

— Спалось, как до рождения на свет, — ответила Вита, рассматривая мужика с подозрением.

— Это Платон, наш местный деревенский интеллектуал, — представила гостя женщина. — Он отвезёт тебя в Северный Порт.

— Эй, я на такое не подписывался! — пробасил Платон.

— Считай, что отдаешь мне долг. Поешьте посытнее перед дорогой, а я тебе, Вита, кое-какие вещи соберу. Куда ж ты доедешь в ветровке? Разве что на тот свет. На Севере в ней околеешь!

— Все мои теплые вещи остались в рюкзаке, который мне пришлось бросить в поезде, — пояснила Вита, присаживаясь на лавку.

— Неважно, прошлое для нас теперича неактуально…

Бабка скрылась за занавеской у печки. На смену ей из уголка выпорхнула чумазая девчонка. Она расставила тарелки и чашки, разложила ложки, водрузила в центре стола плетёнку с сухим хлебом, ловко вытащила ухватом из печки котелок наваристых щей. Похозяйничав, она щедро плеснула всем в тарелки, не забыв и себя, и принялась уплетать. Вита жевала молча, исподлобья глядела на мужика и удивлялась, как он умудряется так аккуратно есть, не куная широкую бороду в суп и не роняя на нее ни крошки. Мужик смотрел только в тарелку.

Бабка снова материализовалась и разложила на лавке два шерстяных свитера, штаны и потёртый полушубок. На пол она бросила большой дорожный рюкзак из мешковины. Вита погладила курчавую шерсть полушубка.

— Овчина от моих морозостойких исландских овец, — с гордостью прокомментировала бабка. — Теперь не замёрзнешь, даже если тебя с головой закопают в снег!

«Надеюсь, не закопают», — усмехнулась про себя Вита и поблагодарила:

— Спасибо.

— Принимай помощь, покуда ещё можешь. Наступит время, и повидаешь края, где помощи ждать неоткуда! — пробурчал Платон.

— Меня это не пугает. Уж на себя-то я всегда могу рассчитывать!

— А вот не факт….

Бабка грозно сверкнула глазами и он осёкся. Обиженно надвинув шляпу на лоб, Платон встал из-за стола:

— Если хочет ехать, пусть пошевеливается.

Вита влила в себя последние ложки и начала убирать вещи в рюкзак, аккуратно складывая их. Когда она разделалась со сборами и выпрямилась, грозная бабка неожиданно обняла её и крепко прижала к груди.

— Я знаю тебя, смелая душа. Ты умеешь менять людей, раскрывая лучшее в них. Береги себя.

Слегка удивлённая, Вита водрузила рюкзак на плечи.

На улице августовская ночь уже отдавала на вкус осенью. Девушка плотнее закуталась в ветровку. Во дворе стояла повозка, запряжённая двумя лошадьми — гнедой и серой в яблоках. Впрочем, ночь всё равно делала их одинаково чёрными. Шерсть на сытых боках блестела — очевидно, хозяин хорошо заботился о животных. На повозке, гружённой мешками и сеном, устроился Платон. Девушка влезла на сено за его спиной. Она удобно облокотилась на один из мешков и вытянула ноги.

— Вперёд! — скомандовал Платон густым басом, тронув лошадей вожжами. Они дружно зацокали копытами; от равномерного хода повозки Вита задремала…

Немного погодя она распахнула свои крупные серо-зелёные глаза. За телегой покачивался дремучий спящий лес. Вита размяла затёкшие руки и ноги. Платон возвышался перед ней молчаливой горой, плавно колыхаясь под аккомпанемент поступи животных. Девушке стало тревожно; интуиция заныла под ложечкой. Она заворошилась в сене, вглядываясь в окружающие их недвижные деревья и в неясный изгиб дороги позади.

— Что ты там засуетилась? Сиди тихо и не высовывайся, — с беспокойством шепнул Платон.

— Там кто-то есть, — ответила ему Вита. — Или что-то… Оно движется за нами, вон там…

— Матерь божья, я как чувствовал, что не нужно вмешиваться во всё это. Я не в курсе, какие у вас там непонятки с Мастером, но это явно следовало оставить между вами…

— Да нет у нас никаких непоняток! — рявкнула Вита. — Ты не мог бы ускорить своих копытных? По-моему, оно приближается…

Платон обернулся и бросил быстрый взгляд назад. Его лоб тут же взмок от многочисленных капель холодного пота, выступивших на коже. Он яростно хлестнул лошадей. Покачивание превратилось в такую жесточайшую тряску, что Вита отлетела в угол повозки, отбив себе бок. Она судорожно вцепилась в бортик, глазея в непроглядную ночь.

Существо не отставало, несмотря на увеличившуюся скорость повозки. Оно напоминало человека, только очень высокого, бледного и с чересчур длинными конечностями. Его фигура резко выделялась в картине окружающего мрака. Странное создание передвигалось паукообразно, цепляясь за траву и деревья.

— Что за дрянь на ножках? — спросила Вита, подползая ближе к Платону.

— Нездешний, кто же ещё, в своем естественном обличье. Так сказать, а-ля натурель. А днем они могут принимать облик кого угодно. Кстати, слушай, — вдруг переменил он тему, — ты хоть на лошади умеешь ездить?

— Нет…

— Да что вы там в городе умеете вообще?! — возмутился Платон. — Придётся тебе научиться. Короче, видишь там впереди пригорок?

— Вижу…

— Сейчас держись крепче, помчим во всю прыть. За пригорком я приторможу и отстегну тебе гнедого, а сам попробую задержать эту тварь. Ох, зачем я ввязался… Не хотел помирать героем, но видно, от судьбы не уйдёшь…

Мужик весело взмахнул вожжами и крикнул:

— Но!

Повозка загрохотала колёсами, в ушах засвистел прохладный августовский ветер. Когда Платон резко остановил коней, Вита чуть не вылетела из телеги.

— Живо, живо, давай сюда, — руководил он, суетясь вокруг гнедого. Из угрюмого упрямого мужика он превратился в отчаянного юнца, кипящего молодой энергией.

— Иди, садись, — позвал он Виту. — Извини, что без седла — кто ж знал, что так скоро простимся. Уздечка есть, и то хорошо. Хватай его здесь, за шею и гриву, так проще усидеть. Дорогу гнедой знает сам.

Он помог девушке, подставив ладони под подошву её ботинка, пока она перекидывала ногу через широкую спину. Осмотрев всадницу со всех сторон, Платон одобрительно кивнул и отвесил гнедому шлепок по крупу:

— Пошел!

Лошадь рванула с места в карьер. От толчка Вита еле удержалась верхом, уткнувшись в мускулистую шею. Прижавшись покрепче к разгорячённому животному, она сумела поймать ритм и перестала заваливаться то вперед, то назад, то вбок. Рюкзак за плечами поднимался и опускался в такт бегу; пригорок и повозка стремительно скрылись из виду. Движение, быстрое, и при этом цикличное, полностью стирало ощущение времени. Ей уже казалось, что ночь бесконечна и они скачут так не первую жизнь, когда на горизонте забрезжил рассвет. Взмыленный конь замедлился, перейдя на непривычную после плавного галопа тряскую рысь, а затем и вовсе пошел шагом. Вита почувствовала дикую усталость в мышцах. Да вот беда, Платон и словом не обмолвился, как остановить проклятую лошадь. Вита попробовала повертеться туда-сюда, толкнуть коня пятками — тщетно. На удачу, гнедой нашёл ручеек и остановился сам — попить. Девушка сползла с него, размялась — тело болело нещадно. Она тоже умирала от жажды, поэтому благодарно припала к ручью, и неважно, что тут же рядом пила лошадь. Вода оказалась прохладной, сладковатой, с привкусом утренней росы. Порывшись в рюкзаке, Вита откопала кусок козьего сыра и сухой хлеб. Грозная бабка на деле оказалась доброй и очень заботливой — предусмотрительно снабдила её минимальным запасом еды.

К полудню, примерно через семь часов шагания то пешком, то верхом по полям, холмам и плешивым пролескам, Вита вышла к Северному Порту.

Х

Первый бабкин свитер и штаны пошли в дело, не успела Вита еще вступить в городские пределы. Август в этих краях напоминал ноябрь; дул холодный пронизывающий ветер, лужи затянул лед.

Северный Порт начинался на возвышении, и плавно спускался многоуровневыми узкими улицами к морю, с одетой в бетон гаванью. Бóльшую часть года толстые льды блокировали его воды; судоходство осуществлялось с июня по сентябрь.

Поднявшись к городу в сопровождении коня, девушка почувствовала себя на краю земли. Солёный морской запах бил в ноздри, ветер трепал волосы и одежду. На многие километры в одну сторону просматривались пустынные холмистые равнины; в другую — бескрайние синие воды и горы белого льда на горизонте. Вита нырнула в лабиринт узких улиц, давших ей кратковременную защиту от ветра. Несмотря на голод и усталость, она спустилась прямиком на набережную. Бухта была усеяна торговыми судами и мелкими лодками местных рыбаков. Вита подошла к группе мужчин, разгружавших рыбу из лодки на деревянный настил.

— Извините, — обратилась она к ним, — не подскажете, как добраться на ту сторону, к леднику?

Один из рыбаков присвистнул; работа замедлилась. На Виту устремилось несколько пар любопытных глаз.

— Конь тоже поплывёт? — насмешливо сказал самый молодой из них. Остальные громко расхохотались.

— Нет, коня я пристрою, — улыбнулась Вита. — Поможете мне?

— Ты отстала от экспедиции что ли? На местную не похожа.

— Наверно, можно и так выразиться… — не стала отрицать девушка.

— Ну так, твои ещё позавчера укатили на ледоколе, опоздала ты, — молодой парень пожал плечами.

— А кто-нибудь из вас доставит меня туда? Я заплачý!

Мужчины растерянно переглянулись.

— Ты что! Езжай-ка ты домой. Никто не сунется на рыбацкой лодке в такую даль.

— Вы не понимаете. Я должна туда попасть!

Вита упрямо сжала губы.

— Раз ей так надо, пусть отправляется к Хаса. Только инуит иногда ходит к леднику на белого медведя, — подал голос коренастый седой рыбак.

— Где мне найти вашего Хаса?

— Ступай по набережной до самого конца; там увидишь его. Не ошибёшься.

Хаса оказался коренным эскимосом в меховых штанах, торбасах и кухлянке из оленьего меха. Его коричневое обветренное лицо с мелкими морщинками не имело возраста. Хаса сидел на расстеленной на земле шкуре и ел соленую красную рыбу грязными пальцами.

— Добралась? — спросил он у Виты так, словно знал её сто лет, едва она приблизилась.

— Еще не до конца. Мне нужно на ледник, и мне сказали, вы поможете.

— Тебе туда нельзя, это плохое место для женщины.

— Неужели? Вы давно делите всякие места по половому признаку? — огрызнулась Вита.

— Эй, это же лошадь Платона, гнедой. А где же сам Платон? Неужели прибыл пораньше? — бросил рослый красивый мужчина, подошедший к ним. Про таких говорят «красив, как закатное небо»: симметричное лицо, каштановые длинные волосы, аккуратные усы и борода, глаза цвета молочного шоколада — чуть узковатые, наследие далеких предков.

— Лошадь Платона? — переспросил Хаса.

— Дед, ну ты даёшь! Наш Платон, который возит из деревни картошку и зерно, мы ждём его к завтрашнему утру!

— Да я знаком с Платоном! А вот с его лошадьми не очень, — рассмеялся инуит.

— Вот, что бывает, дед Хасавато, когда целыми днями торчишь на воде! Забываешь, как выглядит суша. Ну так, где же Платон?

— Ммм, — протянула Вита, — он отстал немного… И отправил меня вперёд.

— А ты ему кем приходишься? — продолжил допрашивать мужчина.

— Натена, не приставай ты к девочке — не ясно, притомилась с дороги. Ты ведь за шкурами явился? Вон они висят, собирай, да ступай восвояси. И коня забери, тут ему совсем жрать нечего. Пусть в тепле дожидается хозяина.

— Не нравится она мне, деда, — покачал головой Натена, — что-то она явно не договаривает.

— Ох, да уймись же ты! Без тебя разберёмся.

Мужчина неодобрительно посмотрел на Виту, обвесил гнедого шкурками зверей и увел его за узду.

— Твои глаза отражают то, что тебе довелось увидеть, — промолвил Хасавато, дождавшись, пока Натена скроется из виду. — Неужели нездешние пробрались и в наши края?

— По ходу, так оно и есть, — подтвердила Вита.

— Мир стремительно меняется, скоро мы его не узнаем…

— Послушайте, я, конечно, извиняюсь, — нетерпеливо перебила девушка, — но мне не до размышлений о тленности бытия. Вы поможете мне? Мне срочно нужно на ледник…

— Что ты такая нервная? Давно не ела что ли?

Признаться, дед Хасавато попал в яблочко. Вита уж и думать забыла о своем голоде, если б он не напомнил.

— Сейчас в море всё равно не выйти. Выдвигаться надо после полуночи или на рассвете, при самом благоприятном течении, чтобы я успел вернуться на материк до полудня.

— Давайте после полуночи. Мне чем скорее, тем лучше.

— Самое забавное, я ведь даже не дал своего согласия, — Хаса криво усмехнулся. — Ты запрягла телегу, не раздобыв лошадей!

Вита устало вздохнула.

— Коли придётся, я вплавь туда доберусь, и лучше сдохну, чем отступлю.

— Дохнуть вовсе не обязательно. Да помогу я тебе, успокойся! Хотя бы из уважения к памяти Платона. Мне кажется, я обязан тебе помочь. Есть в этом некое предопределение.

Хасавато встал и отправился разводить огонь. Вита прилегла на нагретое место, достала из рюкзака полушубок и накрылась им, как одеялом. Море качало волнами, представляя собой пенистую бурлящую гладь. Дым от костра стелился по ветру, разлетаясь в стороны рваными клочками. До Виты донёсся запах жареной рыбы. Она поднялась, удерживая полушубок на плечах, и перетащила шкуру поближе к огню. Хаса жарил арктического гольца, того самого, которого уплетал пять минут назад в сыром виде, посыпав солью.

— У меня, правда, вилок нет, — с детства привык есть руками.

Виту в её положении отсутствие приборов мало волновало. Она предварительно сполоснула руки в холодной морской воде и принялась за еду. Жирная рыба таяла во рту. На десерт Хасавато предложил ей стакан несладкого травяного чая.

После еды инуит стал настаивать на том, что Вите нужен отдых. Он отвел ее в небольшое жилище наподобие традиционной яранги, только покрытой не шкурами, а брезентом — более современный летний вариант. Внутри было сухо, тихо и уютно — даже колыбельной не требовалось, чтобы забыться здесь сладким сном.

Вита спала крепко, жадно, словно это был ее последний сон, и проспала бы так долго, но ее разбудила отборная мужицкая ругань. Где-то вблизи лаяла собака; грубо бранился один и увещевал другой. Через некоторое время Хаса заглянул к ней.

— Как чувствовал, что проснешься. Натена приходил, вусмерть пьяный, пытался пробраться к тебе. Он глуп и горяч в своей глупости, особенно если напивается; когда-нибудь накликает на себя беду. Я посторожу тебя. Подреми ещё — пара часов в запасе есть.

Несмотря на такую любезность, Вита не смогла больше заснуть. Вместе с Хасавато в палатку вползла ночь и ощущение неизбежности того, что ей предстояло сделать. Она натянула второй свитер поверх первого и закуталась в полушубок, убрав голову под капюшон.

После полуночи они вышли в открытое море…

XI

Старуха-учётчица шла по бескрайнему полю, поросшему травой и сорняками. Ее висячие щёчки хлопали на ветру, как полы плаща; слюни разлетались по сторонам. Она задыхалась от усталости, с трудом переставляя щедро приправленные дорожной пылью ноги. В довершение затянутое серыми облаками небо разродилось дождем.

Заторопившись, учётчица споткнулась о присыпанную землей беличью шкурку.

— Опять малышка Чернушка колдовством балуется, — пробурчала старуха себе под нос, трогая шкурку носком ботинка. — Пора начинать её обучение.

Дождь наполнил поле жидкой грязью, собиравшейся в проплешинах между травой. Пришлось ловко лавировать, чтобы не заляпаться. Когда поле закончилось, ей открылось сплошное месиво, вплоть до шаткого крыльца деревянной избы — неизбежная грязь.

Учётчица устало распахнула дверь. Она походила на вылезшую из реки водяную крысу.

— Сколько световых лет, сколько световых зим! — воскликнула грозная бабка в платке с нескрываемой радостью. На этот раз платок был не в горошек, а в клеточку.

— Да вот, решила принять грязевую ванну, так сказать, омолодиться! — съязвила учётчица. Кряхтя, она стянула запачканные ботинки и оставила их на крыльце, а сама зашла внутрь.

— Чернушка твоя закопки делает, имитирует деревенскую магию. А вот и сама виновница!

Девчонка с разбегу прыгнула на руки учетчицы и повисла у нее на шее. Довольная старушка крепко прижала ребёнка к себе; не выпуская девочку, женщина опустилась за стол и усадила её себе на колени. Грозная бабка засуетилась с чайными приготовлениями.

— Не заморачивайся ты так, сестрица! А то можно подумать, что я в Китае на чайной церемонии.

Тем не менее, ритуал был исполнен по всей строгости. Ароматные чашки источали запах чабреца, варенье в прозрачной пиале напоминало терпким цветом вино. Хозяйка достала из запасов конфеты и пастилу, аккуратно расставив сладости перед дорогой гостьей. Втроем они всецело отдались чаепитию, не оскверняя размеренной трапезы словами.

Учётчица поставила пустую чашку на блюдце. Керамический стук вернул ее мысли к цели визита.

— Я к тебе не праздно, а по делу.

Грозная бабка слегка распустила платок, вся обратившись в слух. Чернушка спрыгнула с коленок учётчицы. Девочка сполна насытилась сладостями и лаской — ей захотелось поиграть на полу.

— Мне нужна твоя помощь. Я хочу догнать одну душу и спасти ее от неминуемой гибели.

— Эх, — вздохнула бабка, — если я правильно угадала, о ком ты, нам её теперь не догнать.

— Твою растреклятую мать! — учетчица в отчаянии стукнула кулаком по столу. На этот раз ее коронное ругательство прозвучало жалко, как признание собственного бессилия.

— Моя растреклятая мать, вообще-то, и твоя мать тоже, не забывай.

По щекам старухи-учётчицы текли соленые слёзы, смешиваясь со сладкими после чая слюнями.

— Значит, Вита останавливалась у тебя?

— Два дня назад, — подтвердила хозяйка. — По моим подсчётам, она должна либо уже вплотную подойти к цели, либо уже быть мёртвой, что, в принципе, почти одно и то же. Видимо, в этом её предопределение…

— Но Мастер же умеет менять предопределение!

— Умеет, — согласилась бабка в платке, — и вряд ли станет. Это требует колоссального расхода сил — в его положении настолько ослабнуть недопустимо. Правда, мы также знаем, что когда душа жертвует собой ради другого или ради высшей цели, то предопределение гораздо проще изменить. Так что, для твоей Виты не все потеряно. Ну же, утри сопли. Признаться, ты навестила меня весьма кстати — у меня к тебе тоже дело.

— Серьезно? — всхлипнула учетчица, промокая влажное лицо. Она начала успокаиваться.

— Ты в хороших отношениях с Мастером? Продолжаешь разбирать бумажки?

— Не жалуюсь.

— Скоро границы опечатают, — задумчиво протянула хозяйка избы. — Ты позаботишься о моей Чернушке? Думаю, Мастер поможет обучить её, как-никак, он ведь косвенно причастен к её появлению на свет.

— Я не понимаю… — учетчица пристально посмотрела на сестру. — Ты разве не уйдёшь вместе с нами?

Грозная бабка улыбнулась.

— Хватит, я слишком стара для новых миров. Мне давно пора слиться с бесконечным, а не вот это вот всё. К тому же, для меня и нынешний мир неплох — не хочу сниматься с насиженного места.

— Брось! Я не оставлю тебя.

— Я сама остаюсь, — возразила собеседница. — Ты мне лучше объясни, как же Виту послали в такую даль без амулета?

— Упущение одного из старших учеников, — пожала плечами учетчица. — Он сполна расплатился за свою оплошность.

— Уж надеюсь, Мастер позаботился об этом, — нахмурилась и без того суровая бабка. — Хотя, знаешь, что мне кажется? Возможно, так было задумано.

— Задумано? Отправить на бессмысленную смерть такую сильную душу?

— Даже мы не всегда можем постичь всю полноту замысла, — уверенно продолжила бабка. — Вдруг цель всей этой череды событий состоит в том, чтобы изменить Мастера? Ты считаешь, не умеющему любить есть место в новом мире?

Учетчица не нашла подходящего ответа. Она молча жевала сладко-соленые слюни, перерабатывая их в мысли внутри своей головы.

На следующее утро старуха-учётчица вышла из гостеприимного дома сестры и пустилась в обратную дорогу. За руку она вела маленькую чумазую девочку, которая неумело шлепала по земле босыми ногами…

XII

Чёрная вода на многие километры вокруг. Чёрная, как сама неизвестность. На горизонте она сливалась с ночным небом, составляя с ним неделимое целое. Это напоминало испытание в лабиринте, но там Вита была одна и черным было все, а здесь перед ней сидел Хаса и в небе искрилась серебряная россыпь звезд.

— Возьми с собой нож из лодки, — сказал Хасавато. — Может пригодиться.

Вита послушно взяла со дна лодки охотничий костяной нож и убрала его в рюкзак. Она проделала это действие на автомате, почти неосознанно. Девушка чувствовала себя здесь бесконечно далеко от мира, в иной реальности. Здесь всё привычное и знакомое, всё материальное и тленное не имело никакого смысла, не имело никакой цены. Холодное море и суровая суть ледника не знали страха и суеты. Находясь наедине с ними, Вита ощущала, как в ней просыпается её истинное Я, решительное, смелое, жертвенное, то Я, которое так пугает обычных людей, которое они высмеивают, поскольку не имеют такого же.

Голос Хаса долетел до неё сквозь солёный рыбный запах.

— Мы почти на месте. Как только пристанем к льдине, я высажу тебя и сразу поплыву назад. Погода ухудшается.

Запорошенный лёд на месте высадки поднимался над водой, похожий на ступеньку в замке снежной королевы. Вита перепрыгнула на белую «сушу».

Хаса ободряюще помахал ей рукой в меховой перчатке и развернул лодку. Его фигура, удаляясь, стала совсем крошечной.

Вита отошла от береговой кромки, омываемой морем. Перед ней раскинулся ослепительно белый на контрасте с густым ночным небом пейзаж, увенчанный ледяными горами вдали. Отсюда они казались недосягаемыми. Но её цель лежала где-то рядом с ними, поэтому Вита начала упрямое движение вперёд.

Постепенно ночь сменилась мутным рассветом. Долго ли, коротко ли — не поймешь: время замедлилось до полной остановки; шагая, она не приближалась ни на шаг. Однако вскоре в белом пространстве возник неожиданный ориентир. Девушка приметила какого-то полного паренька лет шестнадцати в коричневом дутом пуховике и шапке ушанке. Паренек буквально вырос перед ней за поворотом, огибающим ледяную глыбу. При ходьбе он пошатывался из стороны в сторону, неуклюжий, как маленький медвежонок.

— Подожди! — крикнула ему Вита. Медвежонок вряд ли услышал её сквозь шапку, правда, слегка ускорился. Она побежала по скрипучему снегу, нагнала его и дернула за рукав. Мальчишка удивленно вытаращился.

— Ты что, меня видишь?!

— Ну, разумеется. А не должна?

— Стоп, — он недоверчиво нахмурился. — Если ты обычная, ты точно не должна меня видеть. У тебя разве есть печать Мастера?

— Конечно, есть!

— Покажи! — не поверил он.

Вита запустила руку под полу полушубка и торжественно предъявила ему конверт.

— Вау! — увалень чуть не задохнулся от восторга. — Настоящая?! И конверт тебе дал сам Мастер?

— Ну, почти, — кивнула Вита.

— Так, я не понял… То есть ты знакома с самим Мастером?!

— Слушай, — девушка устало вздохнула. — Ты напоминаешь мне машину на механике. Все давно газанули и умчали вперёд, а у тебя только выжалось сцепление и переключилась вторая передача! Тормоз ты, короче!

— Извини меня за расспросы, — поспешил оправдаться парень. — Просто мой учитель говорил никому не доверять. Слишком много чужаков развелось вокруг.

— Мне нужно добраться до ледяных гор. Ты знаешь, как?

— А куда ты идешь? — поинтересовался мальчишка.

— К Хранителю Северной Границы.

— Обалдеть! — он снова не сумел сдержать истинное детское восхищение.

— Отведешь меня?

— Хммм, — парень задумался — Вообще, не так просто всё это. Но я что-нибудь придумаю.

— Мне срочно нужно выполнить задание Мастера, — попробовала довериться ему Вита. — Я и так слишком задержалась в пути. Так ты поможешь?

— Постараюсь изо всех сил. Есть путь, и даже не один. Не отставай!

Небо так и не прояснилось, оставаясь мутным.

— Погода испортилась. Нам надо торопиться, если не хочешь попасть в буран.

Они ускорили темп. Когда путники, наконец, достигли невысокой постройки с прилепленной к ней сбоку башней, наподобие маяка, небо угрожающе посерело. Издалека здание сливалось с окружением, поэтому Вита завидела его не сразу. Удивительно, каким образом здесь на голом льду вообще можно было что-либо построить. Она решила, что это — тот самый пограничный пост.

Внутри оказалось ещё невероятней — убранство постройки мало отличалось от уютной деревянной избы бабки, у которой останавливалась Вита. Кругом царило тепло и приятные пищевые запахи, исходившие из угловой кухни. Центральное место в комнате занимал массивный деревянный стол. Над ним возвышался толстый старичок с такой длинной бородой, что она лежала перед ним, сложенная слоями, как пододеяльник.

— Учитель, — почтительно начал пухленький паренёк, — она здесь с заданием от Мастера.

— От Мастера? — переспросил старичок. Голос у него был совершенно не старый.

— Да. Так она говорит.

Вита выступила вперед и положила на стол конверт. Старичок прищурился.

— Здравствуйте. Вы ведь Хранитель Границы? — обратилась к нему девушка.

Он сгрёб конверт в ящик и ответил.

— Нет, боже тебя упаси.

— А кто тогда? — Вита разочарованно оглянулась на мальчишку.

— Ключник.

— Верните мне конверт! — решительно попросила Вита. — Я должна доставить его Хранителю Северной Границы.

— Успеется, — усмехнулся Ключник.

— Вы разве не понимаете?! Необходимо как можно скорее, это срочно!

— Тот, кто все время торопится, бежит навстречу собственной смерти. Не слышала такую пословицу?

— Послушайте, это очень и очень важно!

Девушка совсем отчаялась. Теперь она так близко, и как назло на её пути встает какой-то вредный дед!

— Не сомневаюсь, что это важно — у Мастера не бывает неважных замыслов, всё постоянно связано с судьбами миров, не иначе. Но меня настораживает другое.

Вита почувствовала его внимательный скользкий взгляд, изучающий её.

— Подозрительно-подозрительно, — пробурчал Ключник с явным неодобрением.

— Следуй за мной! — велел он, вставая из-за стола. Старичок оказался вдвое ниже этого самого стола, и когда он ступал, борода тянулась за ним волосатым шлейфом. Он носил пурпурное длинное одеяние типа рясы и большую связку ключей на боку. Вите осталось только подчиниться. Он повёл ее куда-то наверх по крутой винтовой лестнице, привёл в небольшую комнату без мебели с решёткой вместо двери и запер её там.

— Я позже приму решение по твоему вопросу.

Девушка еле взяла себя в руки, чтобы не расплакаться от бессилия. Она выглянула в окно. От головокружительной высоты сразу мутило; за густыми облаками исчезли далекие ледяные горы; облака обложили все сплошняком, нависнув над землей. Повисев недвижно, они вдруг посыпали огромными снежными хлопьями. В одно мгновение пространство наполнилось кружащимися снежинками.

Вита расстелила тулуп на полу и бросила рядом рюкзак.

«По крайней мере, здесь тепло. Все не так уж плохо», — успокаивала она себя.

В следующий раз подойдя к окну, она увидела, что наступила ночь. Из-за обилия продолжающих летать снежных хлопьев ночь побелела. Сколько потеряно времени! Драгоценного времени…

Замóк зашуршал. Пухлый мальчишка поочередно примеривал разные ключи к скважине, пока не открыл решётку.

— Уф, я же говорил, что-нибудь придумаю, — лучезарно улыбнулся он, протягивая Вите конверт. — Мне это нелегко далось.

— Мало что в жизни дается легко, и потом, если бы ты меня сюда не притащил, меня бы никто не запер.

— Прости! Я и не предполагал, что всё так обернется…

— Да и черт с ним, мне пора бежать…

— Погоди! — остановил её паренек. — Старик отлучился куда-то, да не забыл выставить внизу стражей. Все двери охраняются — там мимо них не пробраться.

— Серьёзный у тебя учитель, ничего не скажешь, — покачала головой Вита.

— Выход есть всегда!

Мальчик потопал к окну. Без пуховика и ватных штанов он тоже косолапил по-медвежьи. Другим ключом, длинным и тонким, он отомкнул оконную раму, потянув её на себя. Высокое стрельчатое окно вышло из проема и повисло на скрипучих петлях. Ветер начал загонять снежинки в комнату.

— С этой стороны охраны нет, поскольку тут снизу и не войдешь. Только если сесть верхом на ворону и в одно из окон залететь, — пошутил паренёк.

— Ты мне прыгнуть отсюда предлагаешь? — ошарашено спросила Вита. — Выход есть всегда, но не на тот же свет!

— Не бойся, с этого боку наметает, я проверял. Там мягкого снега — три человеческих роста, приземлишься, как на перинку. Потом тебе по прямой.

— А ты разве не со мной?

— Извини, вынужден остаться, — произнес мальчишка, краснея.

— Трусишь, что учитель накажет? — пожурила его Вита. — Ладно, дальше я сама. Спасибо тебе!

«Эх, была не была…»

Зажмурившись, девушка шагнула в сыпавшие снегом облака…

XIII

Мастер и старик Ключник вошли в тепло постройки почти одновременно. Последний по сравнению с Мастером выглядел карликом. Мужчины отряхнулись от пухового белого снега.

— Ученик, подай нам кофе! — приказал Ключник, топая ботинками по полу.

Не дождавшись ответа, он сам пошел на кухню.

— Ученик!!! Странно, и куда же он подевался.

Ключник подвесил кофейник над очагом открытого типа, устроенным у кухонной стены. Живой огонь уютно потрескивал и разливал по помещению дрожащий свет.

— Вы бы присели, Мастер, — предложил старичок.

— Некогда присаживаться. Наоборот, скоро наступит время сниматься с насиженных мест.

Мастер опёрся боком о кухонный стол и сложил руки на груди. Воротничок его черного двубортного пальто покрылся капельками от растаявших снежинок.

— Вообще, на вас непохоже, — продолжал Ключник, разливая кофе. — Сорваться с Конгресса и лично примчаться сюда по моему зову ради какой-то начинающей души — вам это совсем не свойственно.

— Она не какая-то. Я выбрал ее, — ответил Мастер, ударяя слово «выбрал».

— Оу, вселенская матерь! Тогда это серьезно…

Старичок убрал свою бороду в карман, чтобы не подметала пол, и начал пить. Мастер тоже взял свою чашку со стола, однако, вместо маленьких глотков, осушил её залпом.

— Давно мы вот так не пили с вами кофе, Мастер. Пожалуй, с самого сотворения мира.

— Пожалуй, что так, — рассмеялся мужчина, возвращая чашку на прежнее место. — Она наверху?

— Наверху, надежно заперта, — кивнул Ключник. — Я ведь решил, она каким-то образом выкрала конверт, раз на ней нет амулета. Пойдёмте, не смею вас задерживать. Жалко только, мой парнишка куда-то запропастился. Он о вас наслышан, мечтал увидеть. И как назло, упускает благоприятный момент…

Ключник взял со своего огромного стола в смежной комнате свою огромную связку ключей, и они отправились вверх по узкой винтовой лестнице.

У распахнутой настежь решётки мужчины остановились как вкопанные. Пухленький мальчик неподвижно лежал ничком на полу; вокруг него танцевали залетавшие из приоткрытого окна снежинки. Ключник матюгнулся на иврите, к которому всегда прибегал в моменты особого душевного смятения.

— Честно говоря, я ожидал обнаружить здесь нечто подобное, — с усмешкой успокоил его Мастер. — Вита не была бы Витой, если бы позволила запереть себя и сидела бы при этом сложа руки. Ключик с замочком — последнее, что могло бы её остановить.

Мастер перевернул бездыханного парнишку на спину и прикрыл его широко раскрытые глаза ладонью.

— Отдал жизнь, чтобы отомкнуть решетку. Маленький отчаянный дурачок! — сказал старик. Его интонация не проясняла, сожалеет ли он о своем воспитаннике или презирает его.

— Пока есть такие дурачки, для человечества еще не всё потеряно, — возразил Мастер. — И дурачок он не по своей вине — он не знал всех нюансов, да ему и рановато все их знать. Зато он знал, чем ему грозит непослушание, и всё равно осознанно пошёл на смерть. Я полагал, благородные до безрассудства души давно не рождаются на свет. Он ведь от всего сердца пожертвовал на благую цель, поэтому я помогу тебе вернуть его.

— Его-то вернуть мы сумеем, а вот вашу девчонку — вряд ли, — Ключник вздохнул. — У нее нет никаких шансов. Это ж надо не побояться сигануть в снег с такой высоты! Кто знает, насколько далеко она ушла? Ее теперь не отыскать, тем более в такую метель; нечего и пытаться…

— Помнишь, чему нас учили древние мастера? Кто не пробует жизни на вкус, никогда не научится жить.

— Значит, все-таки отправитесь на поиски? На вашем месте, я не стал бы тратить драгоценное время, когда оно дороже самой жизни…

— Не тебе указывать мне, Ключник, на что мне тратить свое время, — Мастер сверкнул холодными синими глазами; старичок вздрогнул.

— Простите, Мастер, я немного неправильно выразился, — стушевался он.

— Готовься к тому, что я скоро вернусь, и возможно, не один. Окажи нам тёплый прием. А потом будем вытаскивать твоего мальчишку.

— Доброго пути, Мастер.

— А тебе — счастливо оставаться.

Ключник подождал, пока шаги Мастера затихнут, оборванные стуком захлопнувшейся входной двери. Затем старик подошел к окну и выглянул на улицу. Темная фигура Мастера появилась внизу у башни, но в ту же минуту огромные снежные хлопья окончательно стерли ее с бескрайней белой картинки.

XIV

Насколько порой искусно предопределение в своей попытке воплотить замысел. Интересно, о чём думала Вита, шагая по ослепительному снежному пространству, без конца и края, в котором ничего не разберёшь и не знаешь, какое направление избрать? Наверное, она вспоминала лабиринт — там всё было ровно такое же, только чёрное.

Эти мысли крутились в голове у Мастера, пока он шёл вперед, местами глубоко проваливаясь в снег. Ему казалось, он проделывал этот белый путь сотни раз в своих снах, поэтому ориентировался он довольно хорошо. К тому же сейчас, помимо нечеловеческого чутья, его вело и что-то другое, чьей природы он ещё не знал. Ветер то швырял ему в лицо и на волосы горсти снега, то сметал их с него новыми порывами; впрочем, сила Мастера надёжно защищала мужчину от холода.

Когда он приблизился к невысокому заснеженному холму, у него кольнуло в груди, и он понял — где-то здесь. Мастер опустился на снег и стал разгребать сугроб крепкими руками. Методично срывая снежный покров слой за слоем, мужчина обнажил бледное, будто спящее женское лицо с посиневшими от холода губами. Он коснулся её щеки.

«С тайм менеджментом у меня всё прекрасно, — усмехнулся про себя Мастер, — Ещё чуть-чуть, и я бы опоздал!»

Он вытянул её из сугроба за плечи, снял капюшон с темных волос — в них заблудился снег — и, придерживая Виту, продел её голову в петлю длинного кожаного шнурка с болтающимся на нём кулончиком. Потом он усадил девушку к себе на колено, приобняв левой рукой, и поцеловал в ледяные губы, пробуждая её ото сна, который мог стать для неё последним. Вита открыла крупные серо-зелёные глаза. Мастер погладил её по плечу, спрятанному под толстой шкурой полушубка.

— Овчина от морозостойких исландских овец, — прокомментировала Вита. — Не замёрзнешь, даже если тебя с головой закопают в снег! Звучит как дешёвый рекламный ролик, правда? Но, похоже, реклама не врёт!

Мастер расхохотался; Вита тоже улыбнулась.

— А если серьезно, дайте угадаю… Вы выкопали меня, чтобы оторвать мне башку, так? Я ведь не выполнила задание. Тогда мне следовало закопаться поглубже.

— Знаешь, — возразил Мастер, — слишком много чести и усилий — тащиться на север, выкапывать, только чтобы убить. Ты бы тут и без меня откинулась. Ты сама закопалась что ли?

— Нет, конечно! Я провалилась в сугроб, и так устала, а в нём было так тепло и приятно, что мне не хотелось вылезать.

— Так может, тебя закопать обратно? — предложил Мастер.

— Нет-нет, не надо, уж лучше я пойду, — Вита нетерпеливо заёрзала на его коленке. — Должна же я донести этот проклятый конверт до Хранителя Границы, в конце-то концов!

— Теперь мы донесём его вместе, — невозмутимо ответил Мастер.

Подняв её на руки и поддерживая под спину и колени, он встал из снега, и ей пришлось обхватить его за шею, чтобы устроиться поудобней.

— Это совсем близко. К тому же, ты ещё недостаточно прогрелась.

Вита не спорила. Ей стало слишком хорошо и спокойно. И куда только испарилась вся злоба на него, разъедавшая её изнутри все эти месяцы?

— Я так понимаю, вы не собираетесь уничтожать меня к чертям, как всех прочих, кто плохо справлялся со своими задачами?

— Смотрю, тебя прямо не отпускает эта тема, — заметил Мастер насмешливо. — Я считаю, ты справилась прекрасно. Учитывая, что у тебя было минимум шансов добраться так далеко живой, ты здорово преуспела.

— Почему минимум шансов? — не поняла Вита.

— Границы прекрасно охраняются. Например, чем ближе к северной — тем экстремальнее температура. Незащищённый смертный просто превратится в ледышку раньше, чем узрит пограничный пост. Старший ученик забыл, к сожалению, дать тебе защитный амулет — не умышленно, а по дурости. Сейчас амулет надет на тебе, поэтому ты устойчива к холоду. Я успел откопать тебя раньше, чем ты слилась с вечной мерзлотой.

— Я получила много помощи на своем пути. Именно благодаря другим людям я добралась так далеко, — подумав, объяснила Вита.

— Ты добралась так далеко благодаря самой себе, — не согласился с ней Мастер. — Чтобы получить бескорыстную помощь от постороннего человека, нужно раскрыть лучшее в нем. И кажется, тебе это отлично удаётся.

— Я вот думаю, — медленно протянул он немного погодя, — не жениться ли на тебе?

— Спасибо, конечно, за предложение, но боже упаси! Не хочу рехнуться вслед за остальными.

— У тебя другая душа, она не сойдет от такого с ума.

Он крепче прижал к себе драгоценную ношу, закрывая Виту от очередного порыва ветра.

— Почему мы идем к Хранителю, Мастер? Что в вашем конверте?

— В конверте шифр и указания, чтобы запечатать границы.

— А зачем их запечатывать?

— Этот мир изжил себя, Вита. Он всё стремительнее и стремительнее катится в бездну. Конгресс уже несколько лет работает над созданием копии, другого мира, куда будут перенесены все материальные и духовные достижения человечества, и где будет развиваться новый замысел Творца. Туда смогут переселиться лишь самые сильные и чистые души, и те, кто успел перейти на новый уровень развития. Затем границы закроются навсегда, а этот мир будет целиком сожран нездешними. Они давно заполонили землю — питаясь темной энергией, разгуливают кругом под видом обычных людей. Они явились из тьмы и прекрасно чувствуют себя, когда их кормят тьмой, в которую превращается этот мир.

— Получается, мою маму они тоже сожрут? — с тревогой спросила Вита.

— Я могу перевести её на новый уровень, но лишь потому, что она породила и воспитала достойную душу. Ты была реализацией её предназначения.

Некоторое время они молчали. Мастер смаргивал налипающий на ресницы снег, вглядываясь в беспросветную белизну; Вита наполнялась теплом, положив щёку на его плечо.

— Я совсем согрелась. Можно, я уже пойду сама?

— Если ты хочешь…

Мужчина с неохотой поставил её на мягкую снежную поверхность. Когда он в последний раз разрешал кому-нибудь сделать что-то, чего хотел этот кто-нибудь, а не он сам? Он и не помнил такого на своем веку.

Вита робко и с опаской взялась за его локоть — вдруг, опять оттолкнет. Однако, Мастер позволил ей и это.

Они пошли дальше вместе, оставляя после себя тишину, густую и белую, как кефир. А облака сыпали снегом так неистово, так отчаянно, словно хотели успеть обелить всю землю, пока она окончательно не провалилась во тьму…

Где-то в облаках — 2

I

В чертоге стояла звенящая, абсолютно хрустальная тишина. В этой тишине вы бы услышали звук, с которым божья коровка разворачивает тонкие серые подкрылья, чтобы взлететь. Если бы вы шли босиком по плитке, вы бы услышали звук соприкосновения вашей босой стопы с прохладным камнем; да что там, вы бы даже услышали, как замешиваются мысли в людских головах. Шур-шур-шур… словно кухарка помешивает в котле.

Чертог представлял собой здание, целиком состоящее из внешних стеклянных стен и стеклянного пола; внутренние стены и двери были непрозрачны, сгущая пространство между комнатами; под полом проплывали облака, временами обнажая ослепительно снежные шапки горного хребта далеко внизу.

В углу холла на диване, куда можно было провалиться, как в пьяный сон, полулежала старушка-учётчица. Она держала перед собой огромную книгу, закрывавшую добрую половину тела; выглядело это довольно забавно — из-под переплета торчали одни ножки в пушистых тапках. Вита нервно меряла пространство мелкими шагами, очерчивая квадрат неумолимой поступью. Ей казалось, время застыло и бесконечно уничтожает ее; терпение истончилось до предела, и наконец лопнуло, как прохудившаяся резинка. Она неожиданно поменяла траекторию и устремилась к широкой двери.

— Ууу, я бы не советовала! — раздался скрипучий голос старушки из-за книги.

— Да я не могу уже! — вскипела Вита. Она остановилась на полпути к двери и хмуро оглянулась.

— Может, все-таки зайти?

— И не вздумай!

— Что, всё совсем плохо? — вздохнула девушка.

— Я бы сегодня вообще никому не советовала к нему соваться, пока сам не выйдет, — поучительно отозвалась учётчица. С этими словами она высунулась из-за книги, и стало видно не только ножки в тапках, но и её голову в серых бараньих кудрях и висячие щечки.

— Ммм… Ну не убьет же он меня?! — с вызовом бросила Вита. На её лице отобразилась ненависть к чертовой двери, отделявшей её от вожделенной цели.

— Тебя? — на этот раз справа из-за обложки показался осторожный палец старушки, который она послюнявила, чтобы перевернуть страницу. Создавалось впечатление, будто все материализовавшиеся части её тельца живут отдельно друг от друга и не имеют точки соединения.

— Тебя, возможно, не убьет, — продолжила она свою мысль, глядя философски. — Но как знать — как знать! Ох уж эта внезапность, стремительная, практически диарея, и не менее беспощадная… не суйся ты лучше, ещё тебя вперед ногами выносить не хватало, ладно других, а на тебя и так вся надежда…

Вита решительно сдвинула брови.

— Ну и чёрт бы с ним, пусть убивает!

И дёрнула широкую дверь прежде, чем учетчица успела что-то сказать. Дверь гулко захлопнулась за девушкой, создав в мозгу старушки ассоциацию с захлопнувшейся крышкой гроба.

— Так-твою-растак, бесовские праотцы! — возмущенно воскликнула она. — Вот предупреждай эти бараньи головы после такого, ничему их жизнь не учит! Хочешь, как лучше, а они в пропасть кидаются! На что тут надежда, коли вместо мозгов гранит!

Она немного остыла и печально вздохнула, целиком прячась за огромную книгу. Чтобы не было видно её, совсем. Авось что худое грядет.

II

…Тишина в стеклянном кабинете чертога была ещё более ощутимой; она звенела настолько оглушительно, что закладывало уши — сродни контузии. Приходилось много и часто сглатывать, чтобы совсем не потерять связь с окружающим миром.

За тёмным высоким столом сидел Мастер; локти лежали на тёмной поверхности, добавляя пространству углов. Он смотрел прямо перед собой, и не видел; на переносице залегла фирменная суровая складка. Вита поняла: он не здесь. Он очень далеко.

Она начала медленно приближаться к нему, пока не попала в поле недвижного синего взгляда. В ту же секунду её захлестнула волна: смесь животного ужаса, тьмы, колючей и продирающей насквозь боли, самых мерзких и тяжких эмоций рода человеческого пригнула её к земле; Вита еле устояла на ногах; стиснув зубы, зажмурив глаза и сжав кулаки, она закричала, что было сил:

— Вы делаете мне больно!

Волна откатила так же внезапно. Значит, достучалась. Стоит ли открывать глаза?

— Я не знал, что ты здесь, — разрезал звенящую тишину резкий холодный голос. Иногда голос может прострелить насквозь, как пуля, особенно если слово меткое. Об этом вдруг подумала Вита.

— Зачем ты пришла?

Она рискнула открыть глаза. Он смотрел в сторону — вот и славно, ведь взгляд сегодня был настолько тяжёлым, что, пожалуй, мог продавить и твердое вещество, если бы долго покоился на нем. Вита чувствовала, как этот взгляд катается по стеклянному полу, словно увесистый металлический шар. «Расставишь кегли и будет боулинг, — усмехнулась Вита про себя. — Главное, не оказаться на месте кегли…»

— Не могу сказать, зачем. Чувствовала, что надо прийти, — наконец, промолвила она.

— А что же ты чувствуешь теперь, когда пришла? Я не звал тебя! — категорично ответил он.

Вита нерешительно переступила с ноги на ногу. Она прислушалась к звенящей тишине. Что же она чувствует теперь? Он всегда ждёт от неё предельно честного ответа, даже если в глотке всё пересохло и язык прилипает к нёбу, как пригоревшая рыба к сковородке, даже если вокруг накалилось и честный ответ грозит его гневом, даже если… — ноги, не смейте трястись! Слова складываются в звуки. Давай!

— Теперь я чувствую свою вину… и ваше… ммм… мне по ходу влетит, но я всё равно скажу. Ваше отчаянье.

Он внезапно посмотрел на неё; она закрыла голову рукой — думала, сейчас этот взгляд с размаху сшибёт её с ног или выбьет сознание из дурьей башки, типа как металлический шар на цепи с размаху ударяет по зданию и разрушает его до основания. Однако, этого не произошло.

— Неужели, настолько ощутимо… — он повернулся вбок; резко очертился строгий красивый профиль. — Почему отчаянье?

— Мастер, может я помолчу лучше… У меня это так чудесно выходит…

— Говори! — он ударил по столу.

Ох, и чего она не послушалась учётчицу?.. Не надо было к нему соваться, тем более не звали, так и до беды недалеко…

— Из вас плещет отчаянье, потому что вы не знаете, что делать, — Вита запнулась. Нешуточным усилием воли она вернула себе контроль над речью и продолжила:

— Вы впервые за всю вашу жизнь не знаете, что делать дальше…

Ну вот и всё, аминь, готовимся к смерти, как нам и завещали при рождении…

Она закрыла глаза. Настроилась… Скоро её существование пронесется перед её внутренним взором прежде, чем она будет окончательно уничтожена.

С закрытыми глазами Вита чувствовала, что Мастер развернулся обратно к ней, что оглядывает её с головы до ног, что его взгляд оставляет на её теле физический след. Да сколько можно?! Чего же он ждёт?

Внезапно Мастер расхохотался.

— Ты заснула что ли? Не думаю, что поза для сна выбрана удачно — может, приляжешь?

— Чёрт бы вас побрал, я думала вы злитесь, — она распахнула голубо-серые глаза, ей стало стыдно и досадно. Она тут понимаешь ли с жизнью прощается, а ему весело!

— Я не могу злиться на человека, который спит стоя!

— Спасибо, что предупредили! В следующий раз буду спать не стоя, а сидя, чтобы поддержать достаточный уровень гнева и страдать не зря, — огрызнулась Вита.

Правда, она тут же прикусила язык. Она ведь помнила и ещё кое-что о его сложном характере: и мимолётное веселье, и благодушный настрой в секунды менялся на холодность и отстранённость, на настоящую жестокость, граничащую со злым расчетливым насилием, и весь этот коктейль был приправлен абсолютной непредсказуемостью — неведомо, когда рванёт. Нестабильность такой сильной сущности научила Виту гибко подстраиваться на ходу, смирять гордость и думать прежде, чем говорить; ну и уяснить себе раз и навсегда одну истину: веселье обманчиво, оно часто маскирует грозу.

Вот и теперь радушие рассеялось сухим дымом; Мастер уже задумчиво барабанил пальцами по столу, а звон гнетущей тишины безжалостно раздавил последние отголоски его смеха.

— Подойди, — сурово приказал он.

Начинается… Нехотя, девушка немного подвинулась вперед.

— Ближе, — он сделал приглашающий жест рукой. — И не надо упрямиться, а то отправишься на денечек в безвременье для профилактики.

— О нет! — картинно воскликнула Вита. — Пожалуйста, только не безвременье! Лучше над пропастью вверх ногами, но только не безвременье!

Мастер усмехнулся. Он прекрасно понимал: она говорит так отнюдь не из страха, а чтобы развеять мрак его черного настроения. Порок трусости отсутствовал в её натуре в принципе. Даже удивительно, как много в таком маленьком сердце хранилось смелости; своим бесстрашием она не уступала ему, и поражало то, что при всём при этом она была женщиной. По крайней мере, по врожденному половому признаку. А та старательность, с которой она смирялась, маскировала гордость, уступала ему, учитывая силу её непокорного духа, доставляла ему искреннее удовольствие.

Вита подошла к нему практически вплотную, остановившись у края стола. Мастер резко подался вперед, притянул её к себе и усадил на левое колено.

— Можно, я постою лучше? — спросила она, смущённо глядя куда-то вниз.

— Нет, — ответил Мастер веско и очень спокойно.

Она заерзала на его коленке и положила руки на стол, устраиваясь поудобней. Положение оставалось достаточно шатким, но выхода из него не было. Ну, если осознание своей власти поможет ему справиться с этим мерзким отчаянием, пропитавшим воздух тошнотворной кислотой, то она готова и потерпеть.

— Ты, видимо, хочешь мне что-то сказать.

Голос Мастера ударил ей в спину. Хорошо, что она не видит его синих глаз, а лишь ощущает тяжёлый взгляд в районе затылка. Так проще.

— Говори.

Он дернул левой ногой в сторону, заставив Виту ухватиться за стол, чтобы не слететь с его коленки.

— Перестаньте, неудобно же, — мягко попросила она. Он любезно вернул ногу в прежнее положение.

— И о чем я могу говорить, если вы держите меня в неведении? — продолжила Вита. — Как я могу рассуждать, если вы ничем не делитесь, а только сидите здесь, укутавшись в отчаяние и такое раздражение, что боишься сунуться?

— Не вижу особой боязни, — скептически заметил Мастер.

— А что, надо обязательно дрожать всем телом, согнувшись в три погибели, как чумная псина?

— Не утрируй.

Вита вздохнула и сделала очередную попытку.

— У меня нет никакого шанса хоть немного узнать у вас, что происходит, да? Вы будете молчать, а я должна говорить о том, чего не ведаете вы сами? Или вы ждёте, чтобы я униженно поумоляла, и тогда удастся выудить у вас хоть что-нибудь?

— Унижаться нет нужды.

— Премного благодарю, какая вселенская милость. Спасибо, что избавили меня от дополнительных унижений.

В звенящей тишине повисла недолгая пауза. Нарушать паузу было нельзя — Вита знала это. Оставалось только ждать.

— Ты должна понять меня, Вита…

Мастер подвинулся поближе к столу.

— Чтобы я делился своими мыслями с какой-то… женщиной?! Какая беспрецедентная история!

— Ну я же тут… хожу на задних лапках перед каким-то мужчиной! — парировала девушка. — И мне, между прочим, нисколечко не зазорно, а это уж, поверьте, гораздо сложнее, чем просто поделиться мыслями!

— Нельзя отказать тебе в некой правоте, — он легонько провел ладонью по её плечу. — И всё-таки, людские эмоции несопоставимы. Не стоит очеловечивать мою природу — дорого обойдется.

— Тогда вы должны… — Вита запнулась, сию секунду осознав, что выбрала неправильное слово. Слово, как известно, не воробей, а в сотни раз хуже — наподобие вредной бациллы, попадает в тебя, и сколько лекарств не ешь, все равно интоксикация — тебя уже отравили. Скорее исправлять оплошность…

— Вернее, не должны… и вернее, не совсем вы…, — она замялась; он наблюдал за ней с любопытством.

— В общем, я… прошу. Да, я прошу вас немного войти в моё жалкое человеческое положение. Моим умом мне не дано постичь ваши терзания, если вы не соизволите объяснить мне. Вот.

— Довольно пламенно, — иронично похвалил Мастер. — С чего бы начать? — задумчиво протянул он. — Есть на земле одно место…

— Можно спросить? — Вита прервала его инстинктивно, не успев подавить импульс, и несмотря на то, что её просьба прозвучала весьма тактично, он как следует тряхнул ее за шиворот шерстяного джемпера крупной вязки.

— Это — последний раз, когда я позволяю тебе меня перебивать, запомни. Спрашивай.

Девушка виновато опустила голову; слова больше не шли.

— Итак?

— На земле, — выдавила она неровным шепотом, — той самой, которую мы оставили, запечатав границы?

— Той самой, старой доброй круглой порочной земле. Мне продолжать?

— Простите меня…

— Последний раз.

Вита с готовностью кивнула; Мастер мягко обнял ее; ему импонировала эта беззащитность, полная открытость столь сильной души.

— Так вот. Есть на земле одно место. И туда пренепременно следует попасть… Любой ценой.

III

Старуха-учётчица поймала себя на том, что более не может концентрироваться на расшифровке этих фрагментов с хеттского из гигантского талмуда, целиком скрывавшего её от окружающего мира. Её нервозность близилась к апогею. Прошло без малого двадцать минут, а из-за широкой двери так никто и не вышел. И никого не вынесли ногами вперёд, что было ещё более непривычно.

Она вжалась в мягкий диван, прикрывшись огромной книгой, как одеялом, и прислушалась. Спокойно там или не спокойно? Надеяться на лучшее или на худшее? Может, стоит вмешаться?

В моменты раздумий она задумчиво жевала язык, от чего усиленно выделялась слюна.

Учитывая, что Мастер находился в состоянии «не влезай-убьёт», когда Вита влетела к нему, она должна была так же стремительно вылететь. Он ненавидел, если кто-то отвлекал его в такие моменты агрессивного одиночества, а её, не желая навредить, мгновенно выставил бы вон. Что же они так долго обсуждают? И обсуждают ли? Вдруг он уже оплакивает её, убиенную в приступе его невыносимой ярости? Или, они нашли какую-то интересную тему для беседы?

Теперь ей стало любопытно. Она привыкла быть в курсе всех дел; ведь она являлась правой рукой и советчицей без малого несколько сотен тысяч лет, и помнила ещё доисторическое прошлое земли. Давным-давно этот шарик был всего лишь одной из моделей автономных проектов творца на карте первозданной вселенной. Кто бы мог подумать, что проект так широко развернется…

Учётчица сдвинула с себя книгу. Крупица любопытства стремительно разрасталась в её курчавой голове до планетарных масштабов. Она опустила ноги на пол и выползла из дивана, чья чрезмерная мягкость буквально засасывала тело при соприкосновении с тканью. За стеклянной стеной показался парящий горный гусь, которого занесло сюда восходящими потоками воздуха. Слегка обалдевший, он пролетел параллельно чертогу и скрылся в лазурной синеве.

Учётчица подошла к широкой двери и настойчиво постучала маленьким кулаком.

Дверь приоткрылась, впуская старушку в кабинет чертога. Вита сидела слева от Мастера на высоком резном стуле. На её щеках алел румянец, но брови сурово сомкнулись на переносице.

— Даже и не думай. Тебя я туда точно не отпущу, — говорил Мастер спокойно и убедительно.

— Лучше объясните мне, насколько можно быть кретинами, чтобы забывать такие важные детали?! — возмутилась Вита. — И это вы называете советом? Кучку склеротичных придурков?

Учётчица вздрогнула от такой дерзости. Но более всего её поразило ледяное терпение Мастера. Его губы скривились в лёгкую усмешку.

— А я что делаю? Я и пытаюсь тебе объяснить. Никто ничего не забывал. Неужели ты не понимаешь?

— Вы хотите сказать, это очередная часть замысла?

— Именно!

— Звучит как полный бред, извините. Замысел без цели!

— Даже существа высшего порядка не могут постичь всей цели замысла. Было бы странно, если бы для тебя задача звучала осмысленно, — скептически заметил Мастер. — Задания существуют, чтобы выполнять их, а не искать в них глубокий смысл.

— Раз это так важно, позвольте мне сделать это! Да ведь вы же не позволяете! — голос Виты звучал упрямо и раздражённо.

— Это важно, однако, не так просто, как тебе мерещится.

— Вы уж простите, я понимаю, что я привыкла занимать неподвижное положение и этим похожа на мебель, — вступила в беседу учётчица, — но я как бы тут.

— Мы рады и уж прощаем, — усмехнулся Мастер. Его настроение явно улучшилось, по сравнению с прежней злобой и хандрой.

— Предмет вашей учёной беседы, — продолжила старушка, — звучит крайне любопытно. Не желаете ли поделиться им со мной?

— Куда ж без тебя. А впрочем… давай, уж со всеми поделимся. Созови совет.

— Совет? В такую рань?

— Я что, говорю на мёртвом языке?! — неожиданно вспылил он. — Выполняй!

Старушка поклонилась и поспешила ретироваться.

— А ты, Вита, лучше подумай над подходящем исполнителем. И не смей соваться в дело сама, я предупредил.

— Как прикажете, — подчёркнуто-послушно ответила девушка.

Она легонько склонила голову в поклоне, спрыгнула со стула и удалилась. Если бы вы присмотрелись к ней в этот момент, вы бы увидели, что её лоб прочертила глубокая складка, символ её упрямства и непреклонности. Она задумала что-то, и была готова идти до конца.

IV

Вита вошла в маленькую и очень уютную комнату. Комната напоминала одомашненные джунгли. Кругом стояли горшки с цветами, маленькими, большими, и промежуточного размера, кадки с пальмами, чьи листья нависали над тобой, как изумрудное опахало; всё это зеленое великолепие подсвечивалось нежно сиреневыми лампадками, на полу лежал пушистый меховой ковер цвета мха, а на столе, стоявшем в центре, расположился небольшой аквариум, заросший водорослями и населенный неоновыми рыбками оттенка ядрёной лазури. Вита почувствовала себя насекомым внутри флорариума. Довершал впечатление небольшой фонтанчик у правой стены, от которого поднимался влажный пар.

За столом сидела старуха-учётчица. Перед ней лежал пергамент, лупа, монокль, очки и карманная подзорная трубка. Воздух наполнял сладковатый аромат чего-то цветущего и прелых осенних листьев.

— Ну садись, раз пришла, — сказала учётчица, глядя не на гостью, а на пергамент.

— Да что вам, какая-то бумажка милее человека что ли? — сыронизировала девушка.

— Без бумажки ты… не будем продолжать кто. Чай будешь?

Старушка поднялась со стула и обняла Виту с отеческой теплотой.

— Чай буду.

Учётчица зашла в закуток за одну из пальм. Послышался стук дверцы шкафа, звон блюдец, обречённое пыхтение чайника. Рыбки в аквариуме сбились в агрессивную кучку в углу, будто затевали революцию. Чайник разразился истерическим свистом, заставив неоновых революционеров со страху рассыпаться по аквариуму, путаясь в водорослях. Старушка выплыла из-за пальмы с подносом, медленная и величественная, как китовая акула. Она водрузила на стол стеклянный заварочный чайник, две чашки с блюдцами, сахарницу и плетёнку с овсяным печеньем.

— Ох, и неспроста ты сегодня пришла. Но помогать не собираюсь! — категорично промолвила старушка. Она вернулась за стол к своему несравненному пергаменту.

— Почему? — спокойно спросила Вита и налила в чашку горячую жидкость цвета виски.

— Мне хватило прошлого раза! До сих пор как вспомню, так вздрогну — спасибо не надо! Ещё не хватало, чтобы уничтожили на старости лет.

— Да кто вас уничтожит! Вы же правая рука и советчица уже какое тысячелетие!

— В глазах Мастера это ничего не значит, — возразила учётчица.

— Вы же были на совете, — устало промолвила Вита.

— И ты там была, и что с того? Ты уже подобрала подходящего кандидата для возвращения на землю? У тебя, между прочим, осталось не так много времени.

— Кандидата нет. И не будет.

— Тогда и тебя не будет, — резюмировала учетчица. — Несмотря на все твои заслуги, открытое неповиновение наказывается очень жестоко.

— Так я его спрячу и зарою довольно глубоко, — возразила Вита. — Я же не совсем с ума сошла, открыто не повиноваться Мастеру.

— Иногда я сомневаюсь в твоём рассудке. Ты, девочка, ведёшь себя слишком дерзко, — учётчица сокрушённо покачала головой.

— А откуда появится кандидат? Они не готовы. Никто. Мы потратим не только душу, а ещё и время, если отправлять этих магистров. Из совета никто не подходит — это закосневшие в своих функциях души, они хороши в планировании развития, но никак не в принятии быстрых решений, которые им понадобятся на земле. Мастер исключён — слишком большая потеря, если что-нибудь пойдет не так. По сути, остаётся лишь два варианта — вы и я.

— Ну точно, мозги отбила! — воскликнула учётчица, всплёскивая руками. — Мастер под страхом уничтожения запретил тебе мешаться в это дело!

Вита отхлебнула чай из чашки и невинно воззрилась на старушку, улыбаясь.

— Ты хочешь сказать… — брови учетчицы поползли в разные стороны, как две гусеницы, — ты предлагаешь… ты предлагаешь отправить меня?!!

— Ну вы же сами сказали, — усмехнулась Вита. — Не меня же! К тому же, транслокация менее всего затрагивает сознание тех душ, которые обладают превосходной памятью. Мастер говорил, единственное, что не забывает никто и никогда — это своё настоящее имя. А остальное — зависит от индивидуальных особенностей. То есть, велика вероятность, что после перемещения на землю вы будете помнить о своей самости и о конечной цели гораздо больше, чем я, например. Значит, вам будет легче реконструировать всё и выполнить задачу. Память — это ваша сильная сторона, тут с вами никто не сможет потягаться.

Старуха-учётчица смущённо спрятала кудлатый завиток седых волос за ухо.

— Ты правда так считаешь?

— Нет, — огрызнулась Вита, — несу, что в голову взбредёт, чтобы заполнить паузу.

— Ох уж твой поганый язык, как Мастер ещё не вырвал его! — наигранно отчитала её учётчица.

— Если вырвет, умрёт со скуки через сутки! Ну так, вы согласны? — Вита отпила глоток чая и воззрилась на старуху глубокими глазами; в них читался недюжинный ум, смелость и упорство.

На самом деле, она прекрасно знала, что учетчица лишь частично годится для предложенной роли. Здесь требовалась решительность, хладнокровное бесстрашие, а старуха слишком долго взвешивала за и против при принятии решений. Такое промедление порой дорого обходится. Вита была абсолютно уверена — справиться с таким бременем могла только она сама. Но, когда Мастер так категорически запрещает, разве она вправе перечить? Старуха и правда не худший вариант. К тому же, она довольно сообразительна. Вот и сейчас в её мозгу явно совершалась активная мыслительная деятельность.

— Уж не задумала ли ты чего? — спросила учетчица, сощурившись. — Коли задумала, лучше сразу скажи! Иначе не миновать беды.

— Ох, ну что я могу задумать. Сейчас бесполезно задумывать. Лучше скажите, вы согласны отправиться на землю?

— Ну, девочка, ты звучишь довольно убедительно. Давай допьём чай и пойдём обсудим это с Мастером, — предложила учетчица, постукивая печеньем по столу, будто забивала невидимые гвозди.

Так они и поступили.

IV

Они вышли из комнаты старушки в просторный холл. Как только учетчица повернула ключ в замочной скважине, деревянная дверь её зелёной обители побледнела в тон сероватым стенам, а затем и вовсе растворилась. Вита и её спутница двинулись вперёд. В обширном пространстве, наполненном легкой туманной дымкой, в стенах появлялись и открывались многочисленные двери, из которых выходили многочисленные сущности и расходились по разным закоулкам, ходам и помещениям этого лабиринта.

Они пересекли холл наискосок и оказались в длинном узком коридоре. На полу была раскатана змейка невзрачного ковра, из стен причудливыми завитками торчали подсвечники с зажжёнными свечами, создавая приятный полумрак, потолок был очень густым и черным и, все задавались вопросом, был ли он вообще, потому что он не имел дна и казалось, ты ходишь под открытым ночным небом. В целом, атмосфера создавалась вполне уютная. Коридор заканчивался роскошной двустворчатой дверью; у неё дежурил привратник в темно-синей робе, немного трепетный, — видно, новенький.

— К Мастеру нельзя, он занят, — проинформировал он подошедших, стараясь звучать максимально уверенно.

— Ничего, мы подождём, — сказала учетчица.

Только они собирались присесть на длинную банкетку у стены, добавлявшую антуражу нечто театральное, как створки распахнулись. Наружу вывалились два абсолютно одинаковых низких бородатых деда с узкими глазами, наполненными ужасом, которым они облили всю приёмную. Они синхронно затянули пояса на своих китайских шёлковых халатах, синхронно убрали руки в карманы и засеменили прочь мелкими шажками, взрезая воздух острыми носами туфель.

Привратник стряхнул с себя капли ужаса — его тоже слегка забрызгало — и придержал полуоткрытую створку, пропуская визитёров. Вита и учётчица просочились в комнату, наполненную приятным полумраком; под потолком и в углах клубился лёгкий дым с ароматом сандала. Этот дым напомнил Вите об утреннем тумане, который часто собирается в низинах полей летом. Почти всё помещение занимал длинный дубовый стол с резными ножками, весь такой строгий и готический, как Кёльнский собор. Во главе стола сидел Мастер; повернутый боком к вошедшим, закинув ногу на ногу, он не смотрел в их сторону, и Вите сразу стало понятно, почему. Когда она приблизилась, в нос ударил горький запах гари, исходящий от левой обугленной части стола. Неудивительно, что два деда мчали отсюда, словно в последний раз.

Учётчица сразу приземлилась за стол через два сиденья от края — мало ли что. Вита повела себя безрассуднее — она подошла к Мастеру практически вплотную и остановилась, глядя ему в лицо. Он задумчиво повёл из стороны в сторону носком чёрного лакированного ботинка и поднял на неё острый, горящий злобой взгляд. Вита опустила голову и практически прошептала:

— Может, нам зайти попозже?

Он усмехнулся и почувствовал, что гнев медленно уходит. Как очень стеснительный человек с шумной вечеринки — тихонько, шаг за шагом, пересаживается на другой стул, потом на следующий, перемещается поближе к выходу, встаёт и уходит. Вот гнев становится совсем далёким и маленьким в углу зала, и несмело приоткрывает дверь, а вот его уже и нет вовсе. Он удрал.

Мастер провел ладонью по лбу и жестом пригласил Виту сесть.

— Чёртовы китайские божки! — промолвил он почти спокойно, на остатке эмоций. — Возомнят себя не пойми кем и потом писаются со страху, будто самые обыкновенные люди!

— Да тут, пожалуй, не только уписаться можно, а и чего похуже… — пробурчала учётчица, ёрзая на сиденье.

— С чем пришли? — спросил Мастер заинтересованно.

— Я нашла кандидата на транслокацию души, — ответила Вита.

— Я и не сомневался. И кто же это?

— Да вот он, сидит перед вами. Точнее она, — Вита кивнула в сторону старушки.

— Учётчица? А что, никто из магистров не готов?

— Ни на йоту. Сплошь незрелые души.

— Я так и думал.

— То есть, вас не удивил мой выбор?

— Нисколько. Я сам хотел её предложить, если бы ты выбрала кого-нибудь другого.

— А ничего, что вы меня тут так обсуждаете, а я тут вообще-то рядом сижу? — встряла учетчица, и её щечки возмущенно задрожали.

— Да всё нормально, вроде все свои, — хладнокровно заметил Мастер. — Посмотрите лучше, какого человека мы выбрали для транслокации души.

Он достал из кармана карточку и небрежно бросил её на гладкую деревянную поверхность. На картинке был изображён мальчишка, худенький, невысокий и гибкий.

— Ба, я что, стану мальчиком?! — учётчица не знала, что сделать сперва, всплеснуть руками или презрительно скривить губы, поэтому сделала и то и другое одновременно, и вышло как-то не туда не сюда, и очень смешно.

— Не будь ханжой! — фыркнул Мастер. — Родилась девочкой, можешь и немного побыть мальчиком! Что ты там не видела!

— Почему именно сопливый мальчик? Не юноша? Не мужчина?

— Потому что.

— Как вы классно умеете объяснять, прямо не прибавить, не убавить! — в голосе старухи послышалась обида.

— Правда, Мастер, — мягко и ласково обратилась к нему Вита, — почему именно мальчик?

— Ну, во-первых, девичья эмоционально-гормональная структура в требуемом возрасте послужила бы дополнительным отвлекающим фактором. Мужскому сознанию проще услышать подсказки, потому что мысль в мозгу более линейна, и не омрачена половой зрелостью. Что касается вопроса, почему мальчик, а не взрослый мужчина — по физическим параметрам. Взрослый не проберётся в нужное нам место, это должен быть кто-то маленький, юркий и гибкий.

— Ну что ж, вполне аргументированно, — вздохнула учетчица.

— Я чрезвычайно рад, что моё объяснение тебя устроило. На твоём месте, я бы уже начал готовиться. Транслокацию согласовали на завтрашний вечер.

— Готовиться… — второй раз вздохнула учётчица.

— Да, приведи дела в порядок, передай актуальное Вите и старшему советнику.

Мастер встал из-за стола, сделал несколько задумчивых шагов, остановился у Виты за спиной.

— Да, чуть не забыл! — спохватился он. — Составь распоряжение на случай непредвиденных обстоятельств, ведь если что-то пойдет не так, ты можешь не суметь вернуться. Вдруг нездешний сожрёт твою душу, или мальчик умрёт, и душа зависнет где-нибудь между мирами, да мало ли что может случиться…

— Как оптимистично… — в третий раз вздохнула учетчица.

— Ну, у тебя всегда есть выбор, не хочешь — откажись. Подумай хорошенько и прими решение, желательно до того, как мы создадим транслокационный свет, и ты попадешь в поле его действия…

Мастер сделал небольшую паузу.

— Впрочем, даже тогда у тебя будет десять секунд до перемещения души, именно столько живёт созданное поле. Если вдруг ты внезапно передумаешь, просто выйдешь из зоны действия луча, делов-то…

Он небрежно облокотился на спинку стула, за которым сидела Вита.

— При таком раскладе, — продолжил рассуждать Мастер, — ничего особо страшного не произойдёт, только я наверно разозлюсь так, что уничтожу всё живое в радиусе километра…

— О, в этом нет никакой нужды, — поспешила вмешаться в ход его мыслей старушка. — Я, пожалуй, пойду паковать чемоданы… Я все решила…

— Точно? — с наигранной строгостью спросил Мастер.

— Точно, как ваши приказы!

— О, какие мы дерзкие. Ступай! — его тон вмиг поменялся с шутливого на резкий.

Учетчица отбросила шутки в сторону, сомнения прочь и уверенно сказала:

— Я всё решила и не подведу вас.

Затем она поднялась из-за стола, поклонилась ему и ушла.

Мастер положил руку Вите на голову и запустил пальцы в длинные распущенные волосы девушки, слегка массируя, затем потянул за темные нити, заставив её откинуть голову назад.

— Думаешь, справится? — спросил он.

— А есть другие варианты? — пожала плечами Вита. — Ей бы побольше решимости, и тогда я бы вообще не сомневалась.

— Решимость ей придется занять у тебя.

Вита ничего не ответила. У неё было своё мнение на этот счет, и она ни за что бы его не озвучила…

V

В церемонном зале оживленно шумело. Звуки, обрывки фраз, интонации нескольких десятков голосов сливались в гул, походивший на рокот морской волны; гул выливался в коридор из распахнутой настежь двери. К двери приближались Вита и Мастер, одетые в одинаковые длинные балахоны серебристого цвета; девушка держалась рядом и на полшага отставала, соблюдая ловкий баланс между тем, чтобы не обогнать Мастера, и тем, чтобы не оказаться позади него. Когда они вошли в зал, все разом смолкло. Переход от шума к тишине был настолько полным, настолько внезапным — как контузия; от всеобъемлющей тишины у Виты заложило уши. Кроме того, процедура предписывала всем явиться в одинаковых одеждах, из-за чего обстановка окрасилась в единый серовато-серебристый тон. Кишащее, подвижное пространство шевелилось за счет движений присутствующих и напоминало безмолвное разворошенное гнездо крылатых насекомых. Они прошли в центр помещения, где ждали учётчица и старший советник. Окружающая их четверых серебристая масса держалась на почтительном расстоянии от центра.

— Готова? — спросил Мастер, положив руки учётчице на плечи. По сравнению с низкого роста старушкой он казался излишне высоким. Учётчица подняла кучерявую голову и посмотрела на него несколько обреченно.

— Ну, не дрейфь, — успокаивающе промолвил Мастер. — Если ты не забыла оставить посмертные инструкции, то беспокоиться вообще не о чем.

Вите стало жалко старушку, со стороны Мастера это было форменное издевательство и порядочное свинство. В какой-нибудь другой момент она бы указала ему на это. Но только не сейчас. Только не здесь.

Мастер, Вита и старший советник вышли из центра и развернулись лицом к старушке, оставшейся посередине. Тишина стояла похоронная. В этой тишине Мастер взял Виту за правую руку, и резко дернул, заставив её встать слева от себя; свободную ладонь он положил на плечо старшему советнику. Старший советник, в свою очередь подал руку стоявшей за ним женщине, она — соседней в строю, и так по цепочке, пока какой-то глистообразный господин не коснулся Витиного локтя и цепочка не замкнулась, увенчанная этой воплощенной аскаридой с усами. Полившаяся через Виту энергия потока разрушала всякую мысль и мешала концентрироваться. Она видела за спиной учётчицы серую массу даже не лиц, а плохих слепков, посмертных масок без выдающихся черт, совершенно не выражающих индивидуальность; всё сливалось в едином течении тишины, звуков, образов, запахов; по ощущениям тебя будто несло сильной морской волной, хотя все стояли неподвижно. Ей стоило определенных усилий вытащить сознание из общности душ и увидеть учётчицу; растерянное лицо старушки выражало беспокойство, сомнение, напряженность, страх, и вроде бы принятие, которое странно смотрелось тут, поверх остальных эмоций. Это принятие болталось на поверхности совершенно обособленно, как соленая оливка, случайно попавшая в сладкое какао, болтается в чашке. Через некоторое время над учетчицей сформировалось отчётливое световое пятно, из него потихоньку вырисовывался широкий луч; опускаясь всё ниже и ниже, он медленно окутывал учётчицу, накрывал её сверху.

В момент, когда луч достиг пола, скрыв старушку целиком, и всё озарилось яркой вспышкой, Вита резко вырвалась из цепочки, нырнула в столп ослепительного света и наощупь вытолкнула учётчицу прочь. Никто не успел ничего сделать, понять или подумать, даже Мастер. Всё произошло слишком быстро.

В следующий миг вспышка исчезла. Вита лежала на полу. Над ней склонилась учётчица с искажённым от ужаса лицом…

VI

Кругом тьма. Она молчалива, всеобъемлюща, она обволакивает тебя, ты проваливаешься в неё, как в кисель, и она поглощает всё твое существо. Ты застреваешь в этом киселе из тьмы, и тут начинается. Во тьме зарождается проблеск мысли, напоминающий о том, что у тебя есть сознание. Сознание звучит в тебе гулким голосом.

Я — Вита, у меня женская природа и мужской характер, за силой которого женская природа прячется.

Я — Вита.

Во тьму врезается другой голос, извне:

— Просыпайся! Ну же, вставай! Пора, а то опоздаешь!

Глаза с трудом открываются, чтобы составить об окружении первое впечатление: да практически та же тьма. Ещё даже не рассвело. Вставай….опоздаешь… куда опоздаешь-то?

В поле зрения попадает ладонь; а, так это моя; какое странное, неловкое ощущение; приподнимаю одеяло рукой. Тьфу ты, ничего не пойму! Я Вита, но почему у меня тогда мужские причиндалы, у меня же должна быть женская природа и мужской характер, а не член, что происходит-то вообще!

— Селим, ну вставай уже!

Щёлкает выключатель, и по глазам бьёт резкий холодный свет; ладонь непроизвольно закрывает лицо, изо рта непроизвольно вылетает сонное:

— Выключи!

Фу, какой у меня противный голос, ломкий как трухлявая ветка….и… чтооо??? Селим??? Кто это???

Я же Вита! Какой, к чёрту, Селим?

Ммм хотя, давайте включим логику. Член, ломкий мальчишеский голос… Трудно признать, но видимо, Селим — это я… Остаётся только смириться с этим.

Свет, конечно же, никто не выключает, и в комнату заходит растрепанная пожилая женщина в халате. Ее лицо прорезали глубокие морщины, а в зрачках запеклось прошлое. Она мудра, благочестива и опытна на вид, и вдруг её лицо практически вселенской матери искажается, и она как закричит:

— Честна́я мать, никакого спасу с тобой нет! Селим!!! Я тебя уже трижды бужу, а ты до сих пор без трусов! Одевайся, а не то пипку заморозишь, свернётся совсем! И так невелика.

А в этой семье, видимо, любят оскорблять мужское достоинство! Ох, я же Вита, за что мне всё это? Это какой-то не мой мир. Где я вообще?

И зачем? Всё-таки, придется повиноваться и вылезти из кровати. Надо вспомнить, почему я здесь.

Мальчишеское тело слушалось неохотно, слабо гнулось и напоминало деревянное бревно на этапе до превращения в Пиноккио. Пожилая женщина снова материализовалась в комнате.

— Тебя улитка укусила, или что? Вместо спайдермена превратился в человека-тормоза? Ты опоздаешь в школу!

Господи, ещё чего не хватало! Школы в моей жизни точно было предостаточно, уж это застряло в памяти.

В моей жизни до…

До чего?

Как это отвратительно, не помнить по-нормальному, а какими-то урывками.

Ох уж и задал Мастер задачку…

Мастер… Мастер… кто это? Есть лишь слово, а образа нет… ненавижу!

— Селим!!! Долго ты будешь сидеть??? Всю задницу отсидишь, в лаваш превратится!

— Иду.

Ох уж этот голос гадкий! Спокойствие. Надо привыкнуть.

По телу наперегонки бегают мурашки, отвратная холодная одежда совершенно не греет, веки склеиваются остаточным сном… фу. Вода из крана — чуть тёплая, а хочется, чтобы обжигала руки. С отражающей поверхности зеркала смотрит невысокий смуглый мальчик с большими карими глазами, верблюжьими ресницами и гладкими черными волосами. Он был бы даже симпатичным, если б не выражение затаенной обиды и неуверенность на его довольно детском лице.

На кухонном столе — бутерброд с сыром и остывший чай с радужным пятном пленки на поверхности. Опять фу.

Закутавшись в пуховик и шарф, напялив колючую шапку, Селим выходит на улицу. Солнце ещё не проснулось, а несчастные уже проснулись, и шагают с угрюмыми физиономиями, кто стар, кто млад, кто на работу, кто в школу.

Куда идти-то?

Парень оглядывается по сторонам.

— Селим, ну наконец-то! Я околел тебя ждать! — говорит ему какой-то пухлый незнакомый мальчик, улыбаясь и хватая его за локоть. Этот мальчик доволен, непосредственен и слегка дебиловат.

Они идут в школу вместе…

VII

— Ты что, клея наелась? Рта открыть не можешь, — со злой ухмылкой сказал Мастер.

Учётчица сидела перед ним, вся съёжившись; её глаза запали, словно хотели спрятаться подальше и не видеть, а веки опухли от слёз; на подбородке ржавой грязью застыла засохшая кровь.

— Я ничего не знала, — тихо прошептала она. — Я клянусь.

— Не знала, но могла догадаться! Она же разговаривала с тобой. Неужели ни единый намек не выдал её намерений? И как она только посмела настолько ослушаться меня!

Его кулаки сжались в бессильном гневе. Старушка инстинктивно закрыла голову руками.

— Расслабься, я уже остыл, — поспешил успокоить её Мастер. — Пожалуй, старуха, я был несдержан по отношению к тебе. Хотя, тебе ещё повезло! Хорошо, что у меня несколько старших советников, — и он рассмеялся колючим острым смехом. Это привело учётчицу в совершеннейший ужас, тем более душераздирающие крики советника перед уничтожением накрепко застряли в её ушах.

Она могла бы здесь что-нибудь сострить, однако слова не шли, да и любая шутка сейчас имела все перспективы стать фатальной. Как же они будут существовать-то теперь без Виты, способной хоть как-то смягчить эту ледяную безжалостную сущность, уравновесить эту бешеную ярость силой настойчивого смирения? Какой лютый кошмар! Какой поразительный контраст между Мастером сегодня и Мастером вчера!

— А поделать с этим всем не-че-го, — протянул он с внезапной тоской. — Остаётся ждать. Когда вернётся. Если вернётся…

Старуха подняла на него измученный взгляд затравленной старой лисы — вроде мудрой и хитрой, но настолько истерзанной, что она не в состоянии соображать. Любая мысль сейчас давалась ей с трудом; внутри шумели отголоски боли. Находиться с ним рядом, в ауре его раздражения — то ещё испытание; воздух словно заряжен колючим электричеством, наполнен иглами, дышать тяжело, потому что эти иглы впиваются в легкие и причиняют страдания.

— Вы по-прежнему способны проникать в людские сны, — слабо напомнила ему она.

— Верно, — кивнул Мастер, — а что я от этого получу? Вряд ли во сне получится как следует её проучить.

— А стоит ли? Авось всё обернется к всеобщей пользе, это же Вита… не абы какая душа.

Он не ответил. От Виты в мире Мастера осталась лишь оболочка. Он многое бы отдал, чтобы снова взять её за руку, именно ЕГО Виту. Конечно, земной душе на время пребывания здесь создали все условия. Как в санатории — улучшенную имитацию жилища, комфорт, пищу, прогулки, будто редкому экзотическому зверю. Это и был, по сути, зверёк, детёныш, — из вроде бы знакомых, поразительно глубоких глаз, крупно очерченных на знакомом лице, смотрело подлинное дитя, наивное, испуганное неизвестностью и непривычной обстановкой. Мастер не смог заставить себя долго находиться рядом с этим новым существом в его любимом обличье — настолько его потрясла эта перемена. Он приставил к новой Вите смотрителей и более не появлялся. Он вдруг понял, как ему не хватает её прежней, и осознал, что, кажется, …любит её?

— Оставь меня! — приказал он учётчице.

Она виновато ссутулилась, напомнив нахохлившуюся на морозе птицу.

— Я…я бы с радостью, Мастер, но… я не могу встать на ноги.

— Ах да, совсем забыл… — он небрежно махнул рукой. — Уведите её! И ко мне никого не пускать, пока сам не позову.

Два привратника синхронно подхватили старуху-учётчицу под локти и вывели её прочь.

VIII

Предельно унылое здание предельно квадратной формы, отвратно жёлтое. Напоминает грязный заветренный сыр, который выбросили на мороз. К нему тянутся нестройные печальные струйки отмороженных детей. Дебиловатый спутник Селима, которого, как выяснилось, зовут Петя, мерзко жизнерадостен. Его лапки потеют в радостном предвкушении дня, чего не скажешь о Селиме.

Интересно, почему здания, предназначенные для страданий, всегда ещё и спроектированы так, чтобы усиливать ощущение трагедии? Ну совсем не хочется заходить в этот жёлтый кубик. И как я не люблю незнакомое, непривычное… Сейчас я увижу сотни новых лиц…

Я — Вита, я — Вита, нельзя забывать об этом! Я должна держаться, я справлюсь. Просто надо вести себя, как ни в чём не бывало. Ох уж Мастер этот! Причина точно в нём, я уверена, и пусть я не помню, как он выглядит, но я знаю, что он постоянно заставляет меня выходить из зоны комфорта.

— Эй, ты далеко? Наша раздевалка — там! — Петя тыкнул своим пухлым пальцем в сторону нужной двери. «Там» уже вовсю орали, бесились, швырялись шапками. Какой ужас! Не хочу!

Надо…

И тут всеобщий шум и гам словно прорезала корабельная сирена.

— Третий Бээээ! — возопила огромная женщина с габаритами трактора, воздевая руки к небу посредь коридора. — Немедленно прекратили! Васильков, живо в класс!

На миг ей действительно удалось восстановить тишину, однако через пять минут над порядком снова воцарился хаос. Закрытый тельцем своего преданного друга, как крепостной стеной, Селим смог быстренько сбросить верхнюю одежду без особых потерь и повесил её на холодный крючок.

В классе единственное желание — забиться подальше и поглубже, в самый незаметный угол просторной комнаты, хотя, какое место ни выбери, здесь ты всё равно абсолютно беззащитен и открыт со всех сторон. Чужие, чужие все, чужое всё — и как же хочется обратно, домой. Нет, не домой к этой утренней бабульке, подгоняющей в школу, а в другой дом. Я же чувствую, что у меня есть другой дом. И он не здесь.

Он где-то там, где за окном плывут густые, как двадцати пяти процентные сливки, облака, где прозрачные стены окрашиваются в цвета рассветов и закатов, где есть бесконечная ночь и бесконечный день, и где есть он. Откуда это воспоминание, в котором смешаны удивительно противоположные ощущения полной открытой беззащитности и, наоборот, защищённости под крылом кого-то очень сильного? Откуда это прикосновение крепкой руки к плечу, откуда это почти мучительное томление и тоска по чьим-то объятьям? Кто он, этот кто-то?

— Мунаев, к доске.

Толстый мальчик прилежно толкает худого и смуглого в бок своим локтем и шепчет:

— Селим, ты заснул что ли? Тебя уже третий раз вызывают.

Селим поднимается со своего места под легкий хруст смешков за его спиной и выходит к учительскому столу.

— Мунаев, сделай разбор предложения, — говорит ему учительница. Та самая, размером с трактор, которая обуздывала хаос в коридоре. Под ней и стула-то не видно — и как он, несчастный предмет мебели, только выдерживает такую ношу?

А, ну разбор предложения — это на раз-два. Две секунды — и ровные линии очерчивают подлежащее, сказуемое и второстепенные члены; это какой-то отголосок прошлой жизни, какая-то чисто рефлекторная работа.

Женщина-трактор в шоке. Её рот округляется, напоминая углубление в пухлом куске поднявшегося сдобного теста — так и хочется заложить туда начинку.

— Так, — мямлит она, — а теперь разбери это! — и тыкает пальцем в страницу учебника.

Вызов принят. Селим каллиграфически переписывает предложение из книги и влёт выполняет тот же фокус под гробовое молчание класса.

— Садись, пять, — нехотя признавая свое поражение, трактор вписывает оценку в классный журнал. Да, похоже она не очень любит этого кареглазого мальчика Селима.

— Ну, ты даешь! — восторгается ему на ухо Петя. — Как ты это сделал?

— А что тут сложного?

— Как что? У тебя же всегда было сложно с русским…

Кажется, я слишком палюсь…

— Эээ, я просто захотел во всём разобраться и посидел с учебниками…

— Тишина! — возопила учительница.

Это пришлось весьма кстати. Весьма-весьма…

IX

Иногда мы не знаем, кто мы. И это абсолютно нормально. Мы задаемся этим вопросом не раз за период человеческой жизни в разных обстоятельствах. Это — первый вопрос, свидетельствующий о пробуждении сознания в детской голове; с него начинается отделение себя от окружающего мира, с него начинается формирование личности. Кто я? Осколок какого общего прошлого?

У меня другая проблема. Я — Вита, и я это знаю. Но я не дома. Я здесь. Почему я здесь? Как я ненавижу эти мысли, они роятся и зудят в мозгу, не давая покоя, прогрызая в висках тоннель. А новая чужая реальность тоже требует включения в неё — нужно разобраться в сложной сетке отношений и взаимосвязей, органично встроиться в полотно этой временной вселенной. Она — временная, временная… Если я здесь только на время, значит, необходимо совершить, сделать что-то, и затем вернуться назад, домой. Туда, где пахнет сандалом и звезды мерцают на расстоянии вытянутой руки. Отлично, последовательная саморефлексия дает плоды! Выяснилось, зачем я здесь — чтобы что-то сделать. Теперь осталось выяснить, что…

— Ну так, ты придёшь?

— Куда? — Селим резко встрепенулся, словно ужаленный крапивой в зад.

— Ты меня хотя бы слушаешь? — с обиженным занудством протянул Петя. Его дебелое лицо покрылось страданием.

— Конечно, слушаю! Разве не видно?

— Ну, вообще-то, нет!

— Вот ты заладил — ну, да ну. Куда я должен прийти-то по итогу?

— Ко мне в гости.

— Без проблем.

— Ты хочешь сказать, тебя бабушка отпустит? — вылупился на него Петя.

— Да хоть сейчас пошли.

— Вот здорово! — восхитился друг, его глаза даже запотели от восторга.

К странной пожилой женщине, обитавшей с Селимом под одной крышей, душа как-то не лежала. Не стремилась. Ощущалась от неё смутная угроза, несмотря на весь её благочестивый вид и доброту. Хотелось оттянуть момент возвращения в многоэтажку после первого школьного дня.

Пухлое существо Петя, в противоположность бабушке, источало лишь дружелюбие; в нём не было ничего опасного, никакого подвоха. Правда, местами он раздражал. Он постоянно трещал, искал тактильного контакта и выражал свою полную туповатую преданность Селиму.

На улице мерзкий сухой мороз вползал в каждую клеточку, вызывая озноб. Поэтому, когда наконец добрались, и можно было стянуть зимнюю куртку и прогреться, тепло растопило накопившееся раздражение. У Пети дома оказались толстая мать, толстый младший брат и толстый хомяк в маленькой клетке, который суетился и постоянно ел. А в целом, приятно и довольно мирно. И много еды. Видимо, мать Пети не могла допустить, что гость настолько выбивается из пропорций по сравнению с её домашними, и стремилась накормить побольше. …Когда они в очередной раз сели за стол выпить чая и поесть хрусткого печенья, ход чайной беседы принял неожиданный оборот.

Мама Пети обеспокоенно посмотрела на большие настенные часы с циферблатом цвета скисшего молока и сказала:

— Пётр, надо бы тебе уже провожать Селима, да и за хлебом неплохо бы сходить, пока нет восьми.

— Я могу и остаться, пока Петя за хлебом сходит, а домой позже пойти.

Выползать обратно в эту вечную мерзлоту и правда совсем не хотелось. Однако, эффект от невинного желания оказался сногсшибательный; на Селима уставилось три пары изумленных глаз; хомячок перестал жрать и перевернулся в клетке.

— Ма-мааа, — протянул младший брат Пети, — как так? Ты же говорила, что нельзя появляться на улице после восьми, особенно детям. Разве не такие правила?

Ооох, вот это провал…

— Конечно, такие! — Селим картинно стукнул себя по лбу. — Так уже восемь? Я сегодня сам не свой, вообще не выспался, ерунду какую-то несу. Как будто не в себе. Или как будто во мне кто-то другой. Ужасно, и забываю ещё всё!

— Этот кто-то внутри тебя зато хорошо знает русский. Буэээээ, — Петя высунул язык.

На зубах хрустнуло печенье, обращаясь в мелкую взвесь. Обстановка разрядилась.

— Вам бы уже следует собираться, — голос мамы звучал взволнованно.

Что за правила такие в этом городе? Почему нельзя выходить на улицы после восьми? Надо немедленно это выяснить, займусь сегодня же.

Приходит пора прощания с этой тёплой и упитанной семьей. Чайное послевкусие постепенно растворяется во рту; перед глазами — неожиданно пусто, ведь до этого полные фигуры Петиных родственников занимали всё зрительное пространство, а теперь Петя остался один. В лифте он был по-прежнему глупо жизнерадостен, а на Селима нахлынула неожиданная волна синей тоски. Говорить не хотелось. Молчать тоже. Хотелось удавиться.

Они быстро шли, чтоб не дать усилившемуся к вечеру морозу поймать их. Редкие прохожие также спешили в стремлении поскорее попасть домой до того, как их покусает холод, и до восьмого часа. Роковая восьмерка, перевернутый символ бесконечности, что же она таила в себе?

У дома Селима расстались; Петя, как всегда, радостно, с надеждой на светлое будущее, Селим — мрачно, ибо реалист, а реальность такова, что она абсолютно чужая, далекая, как те воздушные шарики, которые случайно улетают в небо, и их не достать никогда-никогда. Во веки-веков.

— Селим, твою мать! Ни дать ни взять! Явился не запылился! Где ты пропадал?!

— У Пети в гостях.

Спокойствие, только спокойствие. Смотрим ей прямо в глаза, отвечаем сдержанно.

— Ах ты, свинья унылая! Шляется где-то, а бабка волнуется?! Сейчас я тебе…

Она хорошенько замахнулась, но её рука на подходе зависла в воздухе. В огромных, темных, налившихся, как спелые вишни, глазах внука вообще не было страха. Как непривычно! Он смотрел не своим стандартным взглядом трусливого оленёнка, а гордо, смело, даже дерзко; темные зрачки налились невероятной внутренней силой.

Старуха сделала шаг назад.

— Чой-то с тобой? Возмужал что ли?

Мальчик молчал и просто смотрел, отчего делалось слегка не по себе.

— Ладно, — успокоилась бабка, — иди поужинай.

Очень хотелось узнать, почему в этом чёртовом городе такие странные правила. Что же такое происходит после восьми, что и выйти из дому нельзя. Очень хотелось, да не успелось: только голова Селима коснулась подушки, он провалился в сон, не успев и устроиться поудобней. День оказался очень долгим и очень тяжелым. Он сразил наповал.

X

— Ты — Вита.

— Да, я Вита, приятно познакомиться. Спасибо, уже разобралась. Я, вообще, с самого начала это знала, так-то! А Вы….Вы, должно быть, Мастер?

— О, я чрезвычайно счастлив, при транслокации души тебе не совсем отшибло мозги, и догадливость всё ещё не изменяет тебе.

Ох уж эта знакомая ирония. Горькая и удушающая, как сигаретный дым, но при этом такая близкая и потому сладкая. Он почему-то предстал перед ней непомерно высоким великаном, размером с гору, в серебристом плаще, словно сотканном из лунных лучей; Мастер нависал над ней серой тенью, страшной и всепоглощающей, а его голос гулко падал со всех сторон, когда он разговаривал. Вита стояла перед ним крошечная, беззащитная и придавленная.

— А почему вы такой огромный? Я — как муравей, который решил поболтать с небоскребом.

— Ты не забывай, что находишься в сознании десятилетнего мальчика, склонного к преувеличениям. Ну и в принципе, мало ли что может присниться человеку!

— То есть, я сплю?

— Не ты, а твоё физическое тело. Селим спит. Ты совсем истерзала своими мыслями его несчастную маленькую голову. Его мозг утомился и отключился.

— Как тут не истерзаешь! — возмутилась Вита. — Вы засунули меня в этого чёртового мальчишку! Отбили мне всю память!!! И заставили мучиться!

— Я засунул?!!!!

Это прогремело настолько страшно, что земля под ногами затряслась, а Вита инстинктивно упала ниц, закрывшись руками. Раскаты словесного грома били наотмашь и отдавались в ушах.

— Это всё произошло по твоей вине, из-за твоего непослушания!!! — продолжал ругать её Мастер. — И ты у меня жестоко поплатишься, когда вернёшься домой!!! Я бы и сейчас устроил тебе хорошенькую встряску, но во сне ощущения будут не те, и ты вряд ли усвоишь урок…

Театральная пауза — он так любил их делать — жирно подчеркнула концовку его фразы, будто подвесив её в воздухе.

— Хорошо, хорошо, а пока я не дома, можно немножко сжалиться? И так сильно не кричать? — тихо попросила она.

— Если ты ещё и с заданием не справишься, я не знаю, что я с тобой сделаю! — продолжил Мастер раздражённо и немного мягче. Она приподнялась на локтях и села на колени, слегка откинувшись назад.

— Разве я хотя бы раз не справилась? Вы же никогда не оставляли мне выбора!

— Молчать!!!

Ну, такую тишину точно нельзя нарушать, а то прямо во сне и умрёшь. Остаётся только покориться.

— Слушай внимательно и запоминай, — продолжил он.

— Селим!!!!! — заорали где-то сверху. — Ты проспал, бестолочь неотёсанная!

Виту резко потащило куда-то назад и в сторону.

— Мастер! — она протянула к нему руки, сопротивляясь и упираясь изо всех сил, но вскоре исчезла, не в силах противостоять пробуждению сознания, в клетку которого была заперта.

— Проклятая людская порода, всё время просыпаются на самом важном моменте! — разозлённо прошептал Мастер. — Надеюсь, следующей ночью мальчишка будет спать также глубоко…

XI

— Ох, бесстыжий! Чёртов мальчишка!

Не успев встать с кровати, Селим уже оказался на полу; старуха за шкирку вытащила его из-под одеяла и швырнула в сторону.

— Отродье проклятое! — она пошла на него, как бык на матадора, схватила первое, что ей попалось под руку — влажное полотенце с сушилки — и начала его колошматить. Пространство вокруг наполнилось резкими штрихами ее ударов, унизительных и довольно болезненных. Селим не издавал ни звука и не закрывался, молча снося побои. В какой-то момент, изловчившись, он вцепился в злосчастное полотенце изо всех сил и практически повис на нём всей своей массой.

— Что ты делаешь? — завопила бабка, пытаясь отвоевать своё орудие избиения назад. — Ни капли сострадания в тебе нет! Никакой благодарности! После смерти твоих родителей только я одна и забочусь о тебе, и знал бы ты, чего мне это стоит! А ты так себя ведешь! Отцепись же!

— Я не отпущу.

Голос, твёрдый и непоколебимый, разнёсся по комнате, оседая на стенах. Бешенство бабки рассыпалось, натолкнувшись на эту упрямую скалу.

— Дерзить мне вздумал?! — её реплика прозвучала уже не так уверенно. — Немедленно надевай своё барахло и в школу уматывай!

— Отдам, только если ты прекратишь меня трогать.

Вот же мерзкая женщина! От злости черты её лица искажались и собирались морщинами на лбу, у носа и рта.

— Ладно, — прошипела она. — Уберись с глаз моих долой!

Окна квартиры первого этажа, где жил Селим, выходили во двор и уютно светились в утреннем морозном полумраке. И, несмотря на то что за этими окнами буйствовала свирепая старушенция — видимо, довольно несчастная, раз она совсем не умела транслировать любовь — он предпочел бы оказаться внутри, за старыми обшарпанными стенами панельной пятиэтажки, а не снаружи, где сыпал мелкий колючий снег.

«Слушай внимательно и запоминай!»

Ух, сволочь, надо же было разбудить меня на самом важном месте! Зато, теперь я точно знаю: я здесь ненадолго, до тех пор, пока не выполню, что должно. А потом Мастер заберёт меня отсюда. И я вернусь домой.

Снежинки кружились искристой россыпью, ветер горстями бросал их в лицо, запихивал в ноздри, в глаза. У школы огромное Петькино туловище навалилось на Селима, сжимая в удушающих объятиях.

— Ты чего стоишь тут, чокнулся? — Селим тряхнул плечами, высвобождаясь из-под ласковой туши. — Мы на сорок минут опоздали! Мог бы идти в школу и без меня.

— Ну как бы я тебя бросил?! — с туповатым упрямством возразил Петя. — Я был обязан дождаться тебя, убедиться, что все в порядке, что тебя не сожрали! Ты же помнишь, Васян пропал неделю назад, так и не нашли. Сожрали его, значит…

— Помню, помню. Пошли уже!

Кто сожрал, зачем сожрал? Что тут творится вообще? Это наверняка связано со странными правилами города. Сегодня ночью сон придется отставить в сторону. С другой стороны, и спать тоже важно — как иначе узнать, в чем состоит задача? Только у Мастера, только во сне. Вдруг захотелось поделиться хоть с кем-то всем этим, переполняющим, давящим, причиняющим боль и тоску.

— Меня эта тварь избила сегодня, прикинь, — сказал он Пете.

— Ну… Она у тебя всегда была психованная. Можно понять. Трудно ей у тебя, она тебя с пяти лет воспитывает одна, а ей годков-то скока. Вот и психует, потому что трудно.

— Да что ты заладил! — разозлился Селим. — Трудно, трудно. Нам всем бывает трудно, но это не дает нам права причинять боль другим. Ты знаешь, — продолжил он поспокойней, — я вообще чужой. У меня нет дома. Мне плохо там, а значит, никакой это не дом вовсе! Надо мне оттуда бежать.

— Бежать? — лицо Пети еще больше округлилось, наполнившись ужасом. — Ты это не вздумай! Умереть решил?

— Ну почему же сразу умереть…

— В класс! живо! — заорала учительница, высунув свою голову из двери. — Итак опоздали оба, ещё и светские беседы ведут, тоже мне джентльмены нашлись! Мунаев и Верехов — молодцы, по двойке уже заработали сегодня!

Забери меня отсюда. За-бе-ри. Я не могу, не могу больше. Не могу сидеть здесь в тощем теле этого жалкого мальчишки. Не могу смотреть на этот танк, гордо взирающий с учительского кресла. Не могу терпеть наивную тупость Пети и его размашистое добродушие, от которого уже тошнит. Не могу появляться дома, где царит ненависть и психованность старой измотанной женщины.

Спокойно. Спокойно. Я — Вита. Я со всем справлюсь. Я должна это выдержать. Это — у меня в крови…

…не причём–Ты не пойдешь ко мне, да?

Они стояли на плохо расчищенном тротуаре в окружении белой холодной пыли.

— Сегодня точно нет.

Петя опечалился. Это была печаль поистине масштабная, потому что сам Петя был весьма большой, а значит и печаль его занимала в пространстве довольно много места.

— Не хандри, — подбодрил его Селим. — Будет ещё миллиард таких «сегодня».

Мда, надеюсь, всё же, не будет. Не дай бог.

Они попрощались и разошлись по домам.

В старой квартире постоянно чем-то воняло, каким-то супом или чьими-то носками. Крохотная прихожая не оставляла места даже для шкафа. Селим бросил заснеженные ботинки в коридоре и пошел в свою комнату, чтобы повесить зимнюю куртку в гардероб. Шапку, шарф и варежки он водрузил на батарею, чья белая гармошка посерела от обилия пыли.

— Ты зачем ботинки на пол поставил?! — раздался старушечий крик.

А куда надо было? Тебе на голову?! Так спокойно, подавляем первое желание нахамить. Смиряемся и не подаем вида.

— Смотри, тут лужа воды натекла! До чего ж тормознутый, возьми газету и поставь их под батарею сушиться. Они ж в снегу! И иди тряпку возьми, вытри тут всё. Есть будешь?

— Буду.

Потопленный в бульоне кусок трески ощетинился мелкими костями. Жрать рыбу без риска поперхнуться не представлялось возможным. Но, в принципе, в целом, бабка готовила неплохо. Уха получилась пряная и наваристая.

— Проголодался? Кушай, кушай. Ты сейчас растёшь, скоро большой-большой будешь. Женим тебя.

Она посмотрела на него как-то странно; вроде ласково, однако ласка эта носила оттенок кровожадности; так мы иногда с любовью смотрим на еду, прежде чем её съесть.

— Ты погулять-то не пойдешь?

— Нет.

— Что это с тобой? Ты всегда обожал гулять зимой, в снегу валяться… — бабка пристально уставилась на него.

— Всегда обожал, а теперь ненавижу.

— Может, у тебя что-то случилось? В школе проблемы? — забеспокоилась она. После её агрессии это выглядело даже смешно.

— Всё, как обычно.

— Мужаешь, стало быть? — она улыбнулась лукаво.

— Пусть так.

Старуха поднялась со стула и достала из стеклянного серванта початую бутылку коньяка и две стопки.

Ну ничего себе, она не только дубасит, но и квасит. Полная деградация. Ох, не выдать бы себя излишним изумлением.

— Сегодня семь лет с того самого дня, как твои родители пропали, забыл, что ли? Имею право. А тебе воды плесну, хоть мужаешь, а мал ещё. Выпей со мной, почтим их память.

Ну что ж, придется чокнуться с ней за светлое прошлое мальчика Селима. Которого, вероятно, когда-то любили. Пропали… всё гораздо хуже, чем можно было предположить… загадки сплошные. Другое дело — умерли, несчастный случай. А тут — пропали. Исчезли бесследно. Интересно, куда? Нужно остановить этот поиск истины в моей голове, а то вдруг спрошу что-нибудь спонтанно и вызову подозрения.

— Я пойду телевизор посмотрю. А ты уроки свои делай. Ну а после, если гулять не хочешь, поиграй во что-нибудь.

Старуха, пошатываясь, удалилась в свой комнату. Раздалось монотонное телевизионное болтание.

Некоторое время Селим посидел на кухне в раздумьях. Как бы так незаметно и поспешно слинять отсюда? Явно, задача не состоит в мирном продолжительном прожитье с несколько трехнутой бабушкой. Мастер просто не мог поручить Вите такую ерунду. Это совершенно пустое и бесцельное занятие. А чтобы выяснить суть поручения, надо поспать.

В комнате стояла сухость; на подоконнике раскорячился алоэ-переросток, а от одного взгляда за промороженное окно становилось холодно. Чёртов сон не шел.

…Без чего-то восемь бабушка покормила Селима ужином и велела готовиться спать.

Размечталась!

Сегодня никакого отдыха, работаем в режиме Шерлока Холмса. Пора разобраться во всей этой дичи.

— Укладывайся, укладывайся. Портфель собрал?

Она хлопотала вокруг него, раздражая, а не настраивая на сон. Поправляла ему подушки, одеяло, развешивала на стуле поглаженные на завтра в школу вещи.

— Я тоже пойду ложиться. Совсем притомилась за день. Ох, старею. Кто-то мужает, а я старею…

Всё. Щелкнул выключатель. Комнату накрыла тьма.

…Примерно через час случилось кое-что. Бабушка пришла проведать, заснул ли он. Зачем? Уже само по себе подозрительно.

Ну, прикидываться спящим — не проблема, однако момент оказался напряжённым. Старуха подошла к Селиму, послушала его дыхание. Приложила ладонь к груди мальчика, проверив сердцебиение. И вдруг толкнула его вбок и слегка потрясла — проверяла крепость сна. Проверка прошла триумфально; внук расслабленно всхрапнул и лишь поменял положение в постели, посапывая в глубоком забытьи.

Ну как, обломалась? Однако, на этом она не остановилась. Подошла к окну и задернула плотные пыльные шторы. А затем вышла и закрыла дверь комнаты Селима на ключ. Да какого чёрта?! Наверно уляжется сейчас — а запирать зачем? А вдруг приспичит в туалет?

Ага, уляжется она. Ничего подобного. В коридоре отворилась и затворилась толстая входная дверь. Закрывающийся замок прохрипел в темноте. А бабушка-то у нас с подвохом! Куда-то шляется по ночам!

Селим вскочил с постели и пролез под штору, выглядывая в окно. И еле сдержался, чтобы инстинктивно не отпрянуть назад. Вместо пожилой женщины из подъезда вышло нечто. Вернее сказать, не вышло, а выползло. У существа были длинные паукообразные конечности и белая голова, абсолютно круглая и пустая, без лица. Оно передвигалось плавно, полушагом, полуползком, иногда приподнималось на ногах, волоча руки, как плети, по земле и оглядываясь по сторонам. За углом дома напротив на четвереньках стояло подобное нечто, вгрызаясь в распростертое на земле тело; безликая бабушка Селима направилась туда, к себе подобному существу, разделить трапезу.

Ну и дела! Она-то небось и сожрала родителей пацана, и никуда-то они не пропали. Да и меня сожрёт, если не уберусь подобру-поздорову.

Бежать! Срочно бежать! Куда глаза глядят.

Мальчик кинулся к шкафу.

Ох, да что же это я теряю голову и поддаюсь первому попавшемуся импульсу. До сих пор же она Селима не сожрала, а это значит, у нее своя мотивация и свой интерес в том, чтобы ребенок пока жил. Да и куда я сейчас убегу в мороз под покровом ночи, пока эти существа хозяйничают на улице? Неудивительно, что в этом городе соблюдаются негласные правила не выходить из дома после восьми. Ну, уснуть я точно не смогу… заснешь тут после такого…

Надо поспать… Надо поспать… Это жизненно необходимо, иначе я не смогу посоветоваться с Мастером…

К сожалению, нервное перевозбуждение не даёт детскому мозгу отключиться. Ни одна поза не кажется достаточно удобной. Ляжешь на животе — мешаются руки, не знаешь, положить их по бокам вдоль тела или под себя; ляжешь на боку — хочется вытянуть ноги, на спине — закладывает нос. После утомительного верчения туда-сюда-обратно веки, наконец, начинают закрываться от усталости, но хлопок входной двери заставляет Селима вздрогнуть.

Бабка поворачивает ключ, на цыпочках вползает в спальню и подходит проведать внука после своих увлекательных ночных похождений. Любовно урча, подтыкает одеяло по краям. От давящего запаха мертвечины становится душно.

Под утро Селим забывается коротким сном, поверхностным, нервным и лишённым сновидений.

XII

— Петя, ты обязан помочь мне.

Замотанный в шарфик тюфяк, преданно ждавший у дороги, воззрился на друга взволнованно. Воспаленно-красные глаза Селима сверкали; лицо осунулось и будто посерело.

— Во-первых, есть ли у тебя еда?

— Банан и пара бутербродов.

— Прекрасно. Давай сюда.

Петя переложил всё ему в рюкзак жертвенно и без сожаления.

— Во-вторых, я сейчас отправлюсь совсем не в школу. А ты? Правильно, ты — в школу. И для всех — я заболел. Не исчез, никакая подобная чушь. Мне нужно, чтоб никто не хватился меня. Тебе ясно?

— Может, передумаешь…

— Не передумаю. И только попробуй меня подвести.

— Никогда не видел тебя таким…

Петя смотрел на него с некоторым испугом.

— Каким-таким?

— Ну….каким-то. Решительным что ли!

— Просто я кое-что узнал, — коротко пояснил Селим. — Про родителей и себя. Чего не должен был. И мне надо идти. Не подведи, друг!

Ох, неужели мне пришлось это сказать, назвать его другом. И вытерпеть последние в моей жизни объятья этой грузной туши. От волнения, мороза и торжественности момента щеки Пети порозовели, поразительно родня его с отпрыском свиньи. М-да, пожалуй, доброта была его единственным положительным качеством, но и она в нем раздражала.

А теперь идти. Наконец-то! Вперёд и только вперёд. Не останавливаясь. Идти очень уверенно, чтобы никто ничего не заподозрил. Город не должен длиться бесконечно. Идти, пока не выйдешь за городскую черту.

Волнения по поводу подозрений прохожих оказались напрасными — никому не было дела до тощенького невзрачного мальчика, решительно куда-то шагающего. Все взрослые торопились по своим взрослым делам, хмурые, безразличные, сонные. Погода вообще благоприятствовала. Когда утренний полумрак зимы отступил, сквозь хмарь протянуло лучи умытое солнце; оно ласково грело, поглаживая и подплавляя сверху увесистые сугробы, заставляя плакать длинные сосульки.

Немного безрассудно сматывать из дома практически без денег, м-да. С другой стороны, время на поиски средств существования терять нельзя, а еда на день пути и даже больше имеется — так чего ещё желать. И какая-то мелочь завалялась в рюкзаке, перекусить хватит.

Доверимся интуиции. В первую очередь, я знаю, необходимо выйти за городскую черту. Откуда я это знаю? И зачем мне туда? Непонятно, но знаю же! Неплохо бы вздремнуть — накопилась уйма вопросов. И усталость вместе с ними. Тем временем панельные пятиэтажки сменились более презентабельными и величественными зданиями; выросло количество транспорта и торопливых людей, появились автобусы, которых Селим за свое короткое пребывание в унылом месте жительства бабушки вообще не видел. Машин здесь в целом ездило гораздо больше.

Видимо, я в центре и надо было в обратную сторону идти. Теперь назад уже не повернешь, да и не в моих это принципах — назад поворачивать. Идём до конца, чего бы это не стоило.

Внимание привлекает табличка притормаживающего автобуса — Богомилово-Центральная площадь-Южный край. Мальчик запрыгивает на шаткую грязную ступеньку.

— Сколько до конечной?

Пары монет хватает на оплату проезда. В автобусе не так много народу. Он проходит в хвост и садится на свободное место у окна. Задремывает. Кратковременный отдых не приносит никакого облегчения и никаких ответов; во сне приходится бродить по безжизненному старому лесу, где нет и следа присутствия Мастера.

Автобус достигает конечной точки маршрута. Селим выходит на остановку один. Его окружают какие-то длинные строения за высокими заборами, похожие на заводы. Он идет по незнакомому кварталу. Стремительно начинает смеркаться; солнце стыдливо прячет лучи за сырые грязные облака. Он достает из рюкзака банан и бутерброды; жует на ходу. В нервном перенапряжении совсем забываешь о том, что надо питаться. Становится холодно; медленно просыпаются тусклые фонари, зажигаясь…

Тьма резко хлынула со всех сторон, затопляя асфальт. Слабый свет фонарей практически перестал справляться с окружающим мраком; под ногами мало что можно было разглядеть, хотя лежал снег. Холод опустился на Селима, словно накрывая ледяным колоколом; зубы застучали.

Нечто возникло в конце улицы неожиданно, контрастно-белой, уродливой фигурой. Несмотря на малопривлекательный вид, грация движений существа завораживала, действуя почти гипнотически; оно перемещалось плавно, полуползком, и стремительно, широко раскидывая в стороны свои паукообразные конечности.

Что делать? Бежать? Куда?

Справа показался ещё один безликий; первое существо на миг остановилось, обменялось со вторым какими-то им одним доступными знаками, и они двинулись на мальчика синхронно, безмолвные, огромные…

Честно говоря, усталость и тревожность дня вызывали желание пустить всё на самотёк — сожрут так сожрут. Но нет. Я же Вита. Я должна бороться. Я должна найти выход. Я нужна Мастеру. На меня многое возложено.

Волевой импульс даёт ногам необходимое стремительное движение; мальчишка резко срывается с места и бежит, бежит изо всех сил, куда глаза глядят, взрезая зимний холод и ночную тьму горячей энергией живого тела.

Кажется, мы забыли кое-что учесть. Существа умеют перемещаться скачкообразно и неплохо преследуют. Одна тварь так внезапно выпрыгивает перед ним, что Селим чуть не врезается в выросшее из-под земли создание.

А неплохие ножки у этого ребенка! И тельце — юркое, гибкое — легко уворачивается, легко бежит. Хорошо выбрал совет. Совет… какой ещё совет? А, к чёрту, потом вспомню.

Ну вот, дорога-то и кончилась. Впереди — мелкая сетка металлического забора, на треть заваленного снегом. Селим держится за подвижные секции, цепляясь за сетку неудобными, будто чужими пальцами в перчатках; рюкзак тянет его назад и вниз. Один из безликих хватает мальчика за одежду; ребенок начинает отчаянно отбиваться; нельзя, нельзя проиграть эту битву за жизнь, нельзя! Вдруг глаза ослепляет яркий острый свет.

— Прочь отсюда, проклятое бесовское отродье!

Слышится истошный каркающий крик, словно ранили дикую птицу; что-то с шумом осыпается сзади, за спиной; Селим теряет опору под руками и ногами; его по-прежнему тащат за одежду, но уже куда-то вперед, через забор, и ставят на твёрдую землю…

— Ты кто такой?

Зрение возвращается; окружающая реальность сурово проступает на сетчатке; справа за забором валяется что-то большое и бледное, слабо шевелясь; бесформенное издыхающее нечто обступает с десяток существ; невероятно — неужели погоня была так многочисленна? Перед Селимом возвышается человек, суровый, бородатый и довольно красивый; его красота также мужественна и строга, как взгляд серых глаз. Поодаль виднеются невысокие деревянные дома барачного типа, от которых тянется дым — внутри топят. От них веет уютом и запахом простого человеческого быта.

— Не переживай, они не полезут сюда. Ты кто? Откуда ты взялся здесь?

— Я из города, — осторожно поясняет мальчик. Обстановка непонятна. Нужно взвешивать каждое слово.

— Город в другой стороне. Ты потерялся?

Селим не торопится с ответом.

— Наверно. Я… не могу вернуться.

Человек смотрит на него с любопытством. Потом улыбается, что выглядит совершенно нелепо применительно к происходящему. И даже странно.

— Ладно, пойдём пока со мной. Поешь, поспишь хорошенько. Завтра решим, что с тобой делать.

Они направляются прямо к вожделенным домам. Чем ближе подходишь — тем безопаснее чувствуешь себя. Ощущение настороженности постепенно растворяется в сытных запахах готовки, стираного белья, горящих поленьев. Уже представляешь тёплую кровать у печки, мягкую подушку и ласковый глубокий сон.

Второй барак слева; суровый человек стучит в боковую дверь. Ему открывает женщина, нежная и круглая, с влажными глазами; волосы убраны под косынку.

— Дети уже спят? — спрашивает он, целуя её в лоб.

— Давно спят, — кивает она.

— Ну, заходи.

Человек пропускает Селима вперёд, слегка подталкивая его внутрь комнаты.

— У тварей отбил. Видимо, потерялся мальчишка.

Женщина с суетливой заботой трогает Селима, помогает ему раздеться.

— Боже, как только не околел по такому морозу! Вот так чудо!

— Он бежал от них.

— Тебе нужно горячего, так недолго и заболеть.

В помещении просторно, тепло, приятно; справа ванная, где из-под крана течет чуть тёплая вода; зато в кухне-гостиной жизнерадостно потрескивает камин. Его усаживают за стол; дымится свежесваренным паром тарелка густого бараньего супа. Настолько вкусно, что суп кончается практически мгновенно.

— Совсем оголодал, да?

Женщина добавляет крепкого бульона в тарелку.

— Так-то, от тварей бегать! Утомительное ты себе, парень, нашел занятие! — усмехается строгий человек. Без верхней зимней одежды он по-прежнему большой, высокий и надежный — настоящая опора этого гостеприимного дома. Его борода олицетворяет фундаментальные семейные ценности.

После сытного ужина и горячего чая ноги совсем не держат. Медленно подкрадываясь, готовится навалиться всем весом тяжелый сон. Хозяева переглядываются.

— Пойдем, я покажу тебе, где лечь, — говорит женщина. — Сегодня ты можешь спать спокойно.

— Спасибо.

Это первое слово, произнесенное Селимом с того момента, как он зашёл сюда. За ним плотно закрывается дверь маленькой спальни. Прежде, чем наконец провалиться в желанное забытье, он слышит строгий мужской голос за стеной:

— Думаешь, это тот самый?…

XIII

Каменная дорожка змейкой вьётся по зелёной лужайке. В воздухе — легкий туман и влажная пыль утренней росы; пахнет луговыми цветами. Дорожка ведет Виту к озеру, постепенно превращаясь в деревянный мостик, перекинутый через водную гладь. Мостик шаткий, маленький и уютный; она идёт по нему босиком, иногда останавливается и смотрит в прозрачную воду, где в ранних солнечных лучах у поверхности резвятся мелкие рыбки. Она должна дойти до небольшого острова в центре озера. Зачем — неведомо, просто должна дойти, и всё. Виту ведёт наитие — вперёд, аккуратно и плавно, словно кто-то тянет за невидимую нить. На ней — лёгкая шёлковая рубашка до пят, солнце ласково греет; торопиться не хочется.

Однако, не стоит поддаваться легкомысленному желанию; времени немного — её ждут. На зелёном лесистом острове распеваются птицы. Пахнет листвой и мокрым подлеском. Среди ив и берез стоит одноэтажный бревенчатый дом.

Вита открывает дверь. Гостиная в медово-древесном интерьере; два кресла у круглого чайного столика; в камине догорает, постепенно бледнея, россыпь маленьких угольков. Мастер сидит в правом кресле, закинув ногу на ногу; в его позе сочетается вальяжность и раздражение. Вита останавливается у камина, зарываясь пальцами босых ног в пушистый ковер на полу, от чего ступням становится приятно и немного щекотно.

— Явилась — не запылилась, — скептически комментирует Мастер. — Ты почему не спала в прошлую ночь?!

— Пощадите! — восклицает Вита. — Заснешь тут, когда у тебя в квартире живёт бабуся, которая жрёт людей!

— Ой, тоже мне проблему нашла. Хочешь сказать, она нездешняя? Безликая тварь?

— Именно это я и хочу сказать.

— Надо же, как они расплодились на земле! Живут бок о бок с оставшимися людьми, а те ни о чём не догадываются. Блаженное неведение… Но это не оправдывает тебя! Ты должна научиться расслабляться и засыпать в любой ситуации в этом детском теле! Ведь только так я могу направлять тебя и давать хоть какую-то защиту, пока ты там. Если твой сон поверхностный и сознание пляшет, проникнуть в твою голову нельзя, запомни!

— Я поняла и постараюсь научиться…

— Постарается она!

Его брови сурово сдвигаются; в глазах зарождается настоящая гроза, они буквально наливаются тьмой.

— Я научусь! — с упрямым отчаянием бросает Вита в попытке остановить бурю.

— Уже лучше, — усмехается он. — Итак, приступим к главному. Ты еще не вспомнила, что ты должна сделать?

— Нет, — она виновато опускает взгляд в пол, рассматривая ворсинки в пушистом ковре. Так и хочется зарыться в ковер целиком и исчезнуть в нём, скрываясь от этого беспощадного допроса.

— Ладно, слушай внимательно.

Смешной какой. Разве можно слушать Мастера невнимательно? Кто вообще отважится пропустить хоть слово мимо ушей, когда он говорит?

— Тебе необходимо доставить сюда один крайне важный предмет. Однако есть небольшая сложность: никто не знает, как он выглядит, точнее, он может выглядеть как угодно…

— О да! Подумаешь, малюсенькая сложность, пустяк какой…

— Не перебивай меня!

— Простите…

Да кто ж меня за язык тянет возникать, пропади оно пропадом, почему нельзя раствориться в этом ковре…

Пауза. Сколько она будет ещё тянуться? Не пауза, а смертный приговор!

— Простите… — шепотом повторяет Вита и опускается вниз на мягкий пушистый ворс. Ей стыдно и ей хочется стать максимально маленькой. Такой, чтобы вообще не видно. Сейчас она выглядит как воплощенное смирение.

— Ты почувствуешь его, — спокойно продолжает Мастер, наслаждаясь моментом, — ошибиться может земной человек — но не развитая душа… Ты почувствуешь, энергетику этого объекта не спутаешь ни с чем. Ты помнишь, где находится старый источник?

— Нет, Мастер, — Вита пожимает плечами. — Я была у источника лишь единожды, и ещё до инициации.

— Знаю. Правда, мне всегда казалось, что у тебя недурная память. Ммм. Учетчица, конечно, добралась бы до источника быстрее, даже и без карты…

Мастер задумался. Вита рискнула пододвинуться к нему и положить голову ему на колени; он машинально опустил ладонь на её волосы.

— Тогда сперва тебе нужно найти сестру учётчицы и взять у неё карту. Вполне вероятно, помимо карт и ключей, у неё сохранилось немало полезного. Пошуршишь там по сусекам, она точно не откажется помочь. И живёт она относительно недалеко от города, в поле у железнодорожной станции по дороге в Северный порт.

— Эту дорогу я хорошо помню, такое не забывается, — сказала Вита.

— Ну, хоть какая-то от тебя польза… Встань, мне надоело ждать.

Она поднялась с пола и посмотрела ему в глаза.

— Думаешь, мальчишка ещё долго проспит?

— Полагаю, что да, Мастер. Я здорово загоняла его за день, на его месте я бы сутки дрыхла как убитая…

— Тогда иди сюда……

XIV

Пожалуйста, вернись. Не уходи. Не бросай меня здесь, в теле этого бестолкового мальчишки. Оставь меня во сне, в своих объятьях, не дай мне проснуться. Но нельзя. Не-ль-зя. Мастер неумолим, так же, как и эта суровая реальность.

Запах подгоревшей молочной каши проползает в замочную скважину и щекочет ноздри. Перед глазами вместо строгого любимого лица — крупный план смятого уголка белой подушки. Тактильная память хранит свежие воспоминания от его прикосновений, поэтому процесс возвращения в комнату деревянного барака более чем тяжкий — главное не расплакаться. Но Вита никогда не плачет, даже если совсем невмоготу. Она привыкла душить слезы, запирая их глубоко внутри. В детстве она представляла, что где-то в её душе есть специальный запаянный отсек со всеми этими невыплаканными слезами — то-то будет, когда в душу проберётся взломщик и вскроет его, как сейф — и тогда всё кругом затопит к чёртовой матери и земля превратится в бескрайнее солёное море…

За стеной эмоционально и очень громко спорят два голоса. До ушей долетают приглушённые обрывки фраз.

— Да он же совсем ребёнок! Ты не можешь так поступить!

— Молчи, неразумная женщина! Перебудишь весь дом! Я сегодня посоветуюсь с пастырем. Слишком много совпадений.

Занятно. Уж не о Селиме ли они? Что ж этому многострадальному пацану так не везёт? То бабка монстр и в прямом, и в переносном смысле, теперь какие-то добрые люди подобрали, которые походу и не добрые вовсе. Ноль удачливости. В любом случае, задерживаться здесь надолго — непозволительная роскошь; надо садиться на поезд и искать сестру учётчицы.

Мальчик встаёт с постели. Вползает в свитер с узким горлом и теплые брюки; натягивает шерстяные носки. По виду за окном не понятно, день ли, позднее утро или ранний вечер. Светло, но кругом однотонная серость. Разбавляют её яркие подвижные коричневые пятна — это куры бегают по двору. Из барака напротив выходит девушка в платке; поверх её тулупа намотан в три слоя длинный шарф, а на руках — малиновые варежки. Она воровато оглядывается, и, пока никто не видит, начинает гонять бестолково мечущихся куриц. Через некоторое время из той же двери выходит дама в длинном черном пальто. Она хватает девочку под локоть; они удаляются по боковой улице, постепенно исчезая из виду.

Селим выходит из спальни, заворачивает в ванную, где умывается и полощет рот сладковатой водой из-под крана. На кухне сидит пять одинаковых на лицо девочек в косынках разного возраста и размера; ощущение, словно кто-то разобрал матрёшку.

— Привет! — синхронно говорят они.

Вчерашняя круглая женщина появляется на заднем плане.

— Кто-то проснулся? — она дружелюбно улыбается Селиму. — Все уже позавтракали и сейчас будут пить чай. Садись. Ты кашу овсяную ешь?

— Ем.

— Вот и славно!

Она брякнула ему в тарелку густой ароматной каши и поставил рядом пиалу с клубничным вареньем.

— А как тебя звать? — спросила одна из девочек.

— Селим, — пробурчал парень сквозь кашу.

— Красивое имя. Оно что-то значит?

— Нет.

— Не верю. Не может такое имя ничего не значить!

Что ж она до бедного мальчика докопалась, поесть не даёт.

Бородатый хозяин дома выходит на кухню.

— Ну, как спалось? — он смотрит на Селима пристально, с усмешкой.

— Спасибо, хорошо. А почему вы не живёте в городе?

Строгий человек окинул всех взглядом и уселся за стол.

— Ну, это довольно долгая история.

— Расскажите. Почему бабушка никогда не упоминала ничего подобного…

Правда, мы прожили с этой бабушкой всего пару дней, и она в принципе разговаривала только в стиле токсик, но это думаю можно опустить…

— Наша община появилась после того, как безликие твари стали заполонять землю. Сперва это были некие общества внутри городов, мы боролись с безликими как могли, охотились на них. Однако постепенно они распространились настолько, что нам пришлось уйти в подполье и основать собственные колонии. Безликие — прекрасные маскировщики, днём они живут среди людей, и многие твари занимают важные государственные посты, а люди соседствуют с ними в блаженном неведении.

Блаженное неведение… где-то мы это уже слышали…

— Почему же они до сих пор не сожрали всех и не стали единственными обитателями земли?

— Ооо, мальчишка, они не так тупоголовы, как может показаться на первый взгляд. Если они сожрут всех людей, то вымрут сами, потому что они питаются человеческими душами, а души приходят в этот мир только в человеческом теле. Им выгоднее доращивать людей до детородного возраста и дожидаться потомства, и только потом съедать уже зрелую душу — такую можно поделить на несколько частей и кормиться дольше. Они давно превратили планету в гигантский инкубатор и выращивают людей примерно как цыплят.

— Ужас какой. И никак нельзя ничего изменить?

Мужчина вздохнул, мешая ложкой в чашке темного чая.

— Нас слишком мало, парень. Мы, конечно, делаем вылазки и охотимся на безликих, знаем, как защититься от них. Но нас слишком мало. А доступ в города нам открыт только ночью, когда городские спят — они считают нас за чужаков. Безликие во многом поспособствовали такому отношению через прессу и политику, это довольно хитрые твари…

Он залпом осушил горячую чашку и обратился к своим дочерям:

— Время дневного причастия, девочки. Пойдемте, пора.

— А после причастия можно поиграть с белой Мартой? — спросила одна из них.

— Ну, конечно, можно!

— Ура! — синхронно завизжали они и одновременно поспрыгивали со стульев. В кухне мигом опустело.

— Я останусь с мальчиком. Думаю, ему ещё рано выходить в люди. Он многого не знает.

— Да, ты права.

Он поцеловал жену в лоб и вышел за дверь….

XV

В опустевшем доме мерно текло время, сгущаясь в пространстве, как капающий с ложки мед. Тишину нарушало лишь ласковое потрескивание бревен в камине. Уличные звуки глушились двойными рамами окон, практически не пропускавшими холод. Круглая женщина-мать села за стол, разложив что-то вязанное и неоконченное. Селим наблюдал за её неспешными движениями, разматываниями-наматываниями ниток, перебиранием цветастых клубков пряжи. Было понятно: это тихое тягучее время принадлежит ей. Немытые с завтрака тарелки стояли на столе, оставленные её мужем и детьми. Но она не торопилась убирать посуду. Наконец, ее приготовления закончились, и к потрескиванию бревен добавилось металлическое постукивание спиц. Пожалуй, уже можно разбавить это всё голосом.

— Мне нельзя выйти на улицу?

Она с некой досадой остановилась, отвлекаясь на его вопрос.

— Не стоит. Тебя здесь никто не знает. Это вызовет слухи.

Слухи. Пустопорожнее занятие недалеких людей.

— А мне нельзя просто уйти?

— Ты разве знаешь, куда?

Ну что, открыться ей? Или просто ждать подходящей возможности, чтобы удрать? А если придётся ждать слишком долго?

— Мне нужно сесть на поезд в Северный порт.

Он выпалил это раньше, чем успел принять окончательное решение.

— Ты, конечно, очень необычный мальчик.

Да неужели. Точнее, девочка. В общем, назад пути нет, слово не воробей, и далее в том же духе, значит зайдем с козырей.

— Почему про меня надо рассказывать какому-то пастырю? Мне здесь грозит опасность?

Она отложила вязание, и уставилась на него, подперев полные щеки руками. В ту же секунду он понял, что не зря доверился ей.

— Так ты всё слышал, — вздохнула она. — Что ж, тогда послушай ещё. С давних пор у нас в общине ходит одна легенда. Не знаю, откуда она взялась, неважно. Было пророчество о мальчике, который станет избавлением от всех человеческих грехов. Который появится в одном из наших поселений абсолютно случайно и будет наделен исключительной душой, избравшей его тело.

— Дайте-ка догадаюсь. И чтобы всех спасти, мальчика надо будет распять? Типа как Иисуса?

На ее лице отразился шок вперемешку с ужасом.

— Откуда ты знаешь про господа нашего Иисуса Христа?

И тут бы хотелось выдать «не думал, что это такой секрет», но, судя по ее шоку, мы и так достаточно спалились. Выкручиваемся.

— Мне как-то бабушка рассказывала.

— Несмотря на запреты?

Ууу, вот это попадалово…

— По секрету. Любила эту историю.

— Надеюсь, ты не передавал эту истории никому из городских?

— Нет.

— Славно. Славно…

Она задумалась, в поисках оборванной нити разговора, нашла её и продолжила:

— Распинать — конечно, нет. Однако, согласно пророчеству, мальчика надлежит принести в жертву. И отдать его душу безликим. Тогда они оставят общину охотников в покое и воцарится новый миропорядок. Человеческое государство охотников. И государство людей-рабов под управлением безликих. Чудесный мальчик — это некий пакт, скрепляющий союз; они должны будут навсегда оставить нас в покое.

— М-да. Как это в духе всего человеческого. Выбрать самое невинное и беззащитное существо в качестве овцы для заклания.

— Ты думаешь, я поддерживаю это? Ни одно пророчество не стоит смерти невинного дитя.

Какая толковая женщина попалась. Хорошо, хоть кто-то в этой изолированной деревне дружит с мозгами. Попробуем-ка дальше.

— В любом случае, если мой путь будет прерван, это станет чудовищной ошибкой, — промолвил мальчик, подняв на неё огромные тёмные глаза. Ей стало не по себе. Эффект что надо! — Понимаете, мой путь нельзя прерывать. Помогите мне. Вы можете посадить меня на поезд?

Женщина смотрела на него, нервно перебирая пальцами пряжу на столе. Она точно знала что-то ещё, помимо всех этих дурацких пророчеств и сектантского образа жизни. Наконец, ответила:

— Я не могу отдалиться далеко от деревни, но я могу вывести тебя за ворота к роднику и показать дорогу. До станции недалеко.

— Отправимся прямо сейчас?

— Нет, Селим, придется немного подождать. Скоро закончится дневное причастие, и нам не уйти незамеченными.

— Почему вы не пошли на дневное причастие вместе со своей семьей?

— Чтобы присматривать за тобой.

Тон, которым она это сказала, наводил на смешанные мысли. Вот сиди теперь и гадай, не очередная ли это ловушка…

XVI

— Ты как-то удивительно быстро вернулась. Ты же, вроде, только ушла. Там мальчика-соню не хватятся?

— Детям важен послеобеденный сон. А мне он важен тем более.

— Успела соскучиться?

— Я не хочу признаваться в этом.

— Да я и так всё вижу.

— Ну тогда тем более. Зачем дополнительно подтверждать ваше превосходство? Раз всем всё понятно без слов…

— Прикуси язык, а то договоришься. Пойдем, я хочу показать тебе кое-что, — Мастер легонько потрепал её за шею и встал с постели, лениво потягиваясь. Он напоминал медлительного, слегка вальяжного тигра, уверенного в том, что его охота всегда будет успешной.

Вита поднялась следом за ним.

Они шли по мостику от заросшего деревьями острова. Солнце серебрило поверхность воды, ветерок наполнял пространство невероятной легкостью бытия. Мастер ступал неторопливо, чтобы ей не приходилось бежать за ним. Экий джентельмен! Раньше он не отличался особым вниманием к её темпу ходьбы. В какой-то момент Мастер совсем замедлился и пропустил Виту вперед, затем прижал к себе левой рукой и повел, приобняв за плечи.

— Я чувствую, что-то тревожит тебя.

— Я не знаю, правильный ли я сделала выбор.

— Но ты ведь уже сделала его?

Вита молча кивнула.

— Только слабые сомневаются в уже сделанном выборе. Это так бессмысленно и так по-человечески.

— Вы правы, — согласилась Вита и решила объяснить:

— Женщина, которая приютила меня у себя. Я пока не понимаю. Посодействует она или навредит. Поначалу мне казалось, ей можно довериться. Я доверилась. А потом… Не знаю!

— Никто ничего не знает наверняка. Лишь с большей или меньшей долей вероятности. Ты хочешь, чтобы я помог тебе?

Вита задумалась в поисках правильного ответа. В диалогах с Мастером следовало всё аккуратно взвешивать прежде, чем отвечать.

— Я вас прошу, — тихо сказала она.

— Хорошо. Я помогу. Я немного надавлю на неё.

Вита вдруг остановилась, подняла небольшой камень и с размаху бросила его в воду. Камень нырнул в глубину, разогнав бросившихся в разные стороны рыбок.

— Что это за место, Мастер? Это ведь моя фантазия, сон?

— Нет. Я сам создал его.

— Вы?

— Да. Просто, ты всегда приходишь ко мне в чертог. А чертог не предполагает наличия второго человека, это скорее рабочее пространство, чем личное. Поэтому я решил создать некое место для нас двоих. Тебе нравится?

Какой смешной все-таки. Ну как здесь может не нравиться?

— Вита, я задал тебе вопрос.

— На который сам знаете ответ. Место прекрасное, и никак иначе.

— Ладно, пошли дальше. А то проснёшься и показать не успею.

Озеро с мостками, поле, погожий летний день — всё это осталось позади, произошла резкая смена декораций. Теперь они шагали по длинному коридору; справа и слева клубился плотный туман, не давая свернуть не туда; над головой чернело звёздное небо. Коридор разветвился на два, и они пошли вправо. Туманный тоннель оканчивался огромной стеклянной стеной. А за стеной… сидела… Вита. Старуха-учётчица примостилась рядом с ней на низком пурпурном диване с раскрытой книгой и читала вслух какую-то сказку, время от времени отечески поглаживая девушку по плечу. Пустой, кукольный взгляд зеленовато-серых глаз, и растерянность, граничащая со страхом. Вот что они увидели.

— Это и есть Селим? В моем теле?

— Какая ты, однако, догадливая, не зря я тебя тогда подобрал.

— Ужас какой! В стеклянном кубе, как гадюка в террариуме?

— Нет! — возразил Мастер. — Он не видит нас. Ему созданы все условия. Он не совсем понимает, где он, но ему хорошо, он прекрасно питается, спит и развлекается, живет в любви и заботе. Старуха даже родственно привязалась к нему.

Вита повернулась к Мастеру и посмотрела на него снизу вверх, упрямо.

— А что потом?

Мастер усмехнулся в ответ на резкость её вопроса.

— Почему вы смеётесь? Что потом? Этот несчастный мальчишка также внезапно вернётся во враждебное окружение, полное ненависти и опасностей?

— А как ты думаешь? — он добавил в голос максимум холодной отстраненности, чтобы остудить её пыл. — Есть другие варианты?

— Пойдёмте отсюда, я больше не хочу смотреть!

По количеству искр в его синих глазах она поняла, что это было слишком. Она взяла его за руку, легонько потянула и мгновенно сменила интонацию.

— Пожалуйста, Мастер, прошу, можно мы вернемся назад? Мне тяжело за этим наблюдать.

— Будь по-твоему.

На обратном пути по коридору Вита почувствовала лёгкий толчок в спину, споткнулась и упала. Она оказалась неожиданно тяжелой для сотканного из воздуха прозрачного пола. Проваливаясь сквозь туман куда-то вниз, она поняла, что близка к пробуждению.

XVII

— Вставай, Селим! Обед ты уже проспал, так и ужин проспишь!

Источник ласкового голоса находился где-то за ушами. Женщина легонько толкала мальчика в спину, стряхивая остатки сна. А! То есть это не Мастер мощным движением выпихнул меня прочь за излишнюю дерзость. Причиной пробуждения снова стала женщина. Пускай и более приятная, чем та старуха. Да будет так.

Идти на кухню не хотелось. Оттуда доносился звонкий детский гул.

— Вот и ты! — к нему подбежала одна из девочек и дёрнула за рукав. — Почему ты так много спишь?

— Эй! Невежливо так спрашивать у гостей! — осадила её девочка постарше. Различать их можно было только по росту. Даже эмоции одинаковые.

Три других сидели на полу и по очереди читали вслух толстую книгу в кожаном переплёте.

— И увидела она господа и спросила его: почему нет плода у древа моего?

— Ой, у неё что деревья росли в огороде?

— Ну какая же ты глупая! Какой огород?! Она про ребёночка своего!

— А где тут написано, что она про ребёночка?

— Так это же и так понятно!

— Ничего не понятно!

— Дурочка!

— Сама ты дурочка! Дай сюда книгу!

— Не дам!

Эта интеллектуальная троица мгновенно сплелась в клубок волос, платьев и воплей. Но стоило войти главе семейства, как клубок так же мгновенно распался на трёх слегка растрёпанных и очень мирных детей.

— Живо мыть руки и за стол! — скомандовал бородатый отец, воплощённый авторитет в этой большой семье.

— Как спалось? — добродушно спросил он у гостя.

— Спасибо, хорошо, — почтительно ответил Селим.

Круглая женщина суетилась, накладывая в тарелки жаркое; по кухне плыл ароматный мясной пар. Только сейчас Селим заметил, что у неё нет места за столом.

— Я, наверно, занял ваш стул?

— Нет, что ты, всё в порядке! У нас не принято, чтобы женщина сидела с мужем за одним столом. Даже в гостях замужние женщины едят отдельно, в соседней комнате.

Да уж, такие себе обычаи. Отражение культуры несправедливости.

— Ты помнишь, какой сегодня день? — муж повернулся к ней и поймал её за руку. Она замерла как вкопанная, трепетно прижимая к груди кастрюлю с едой, словно это был её первенец.

— Пятница?… Ах, да, пятница, — вспомнив, она расслабилась. — Ваше еженедельное мужское собрание.

— Да, именно. Полагаю, мне следует взять мальчика с собой.

Селим заметил, что женщина метнула в его сторону испуганный взгляд и побледнела, но это длилось долю секунды — она быстро овладела собой.

— Ты, наверное, шутишь?

— Нисколько, — её муж вернулся к тарелке, отправляя себе в рот знатный кусок. Капля соуса упала на белоснежную скатерть, оставив на ней красное томатное пятно, напоминающее рваную рану.

— Мальчику ещё рано общаться с мужчинами общины. Сперва и его, и их нужно подготовить. И, пожалуй, это слишком большое испытание для первого дня. Ты успел поговорить о нём с пастырем после службы?

— Нет, было слишком много народу, и всем от отца вечно что-то нужно… и нескончаема толпа просящих во веки веков.

— Ну тогда тем более! — она заботливо добавила мужу картошки в тарелку. — Необходимо обязательно посоветоваться с пастырем. Думаю, сделать это после собрания — лучший вариант. Ты опять оставишь меня до самого утра? Совсем одну?

— А что ты хотела, это ж каждую пятницу, пора бы тебе привыкнуть!

— Вот ведь мужчины, вечно найдут способ сбежать даже от самых лучших жён! — ласково упрекнула женщина.

Она, кажется, правда любила его. А он — её. А говорят, такое только в сказках бывает.

— Не зуди, женщина, это всего лишь одна ночь в неделю. Если б я хотел сбежать от тебя, то действовал бы как-нибудь иначе! — засмеялся он.

— Кстати, ты обещал мне крючок приделать вот здесь.

Женщина подошла к стене, слегка задев Селима, будто хотела привлечь его внимание к ситуации, и потыкала пухлым пальчиком в дерево выше уровня своей головы.

— Завтра сделаю.

— Сделай, пожалуйста, сразу, как вернёшься. Вот прямо сразу, а то потом или ты забудешь, или я. Как напоминание, я тебе молоток на столе оставлю.

— Ладно!

После ужина глава семьи начал собираться. Его приготовления были недолгими — они ограничились сменой одежды на более парадную и вопросом «Где мои сигары?». Когда дверь захлопнулась, Селим не удержался:

— Сигары? Я думал, у вас тут такое под запретом.

— Нет, раз в неделю мужчинам можно расслабиться.

— А женщинам?

— А женщинам — по большим праздникам. И то без излишков. У женщин полно забот — дети, дом, забота о муже.

— А кому поручена забота о женщине?

— Самой женщине и поручена, — встряла в разговор одна из дочерей. — У нас сказано «позаботься о муже своём, как о себе самой». Значит, женщина самая главная, она начинает с себя и потом заботиться о всех остальных, а если нет женщины — то и не будет никого. Правда, мама?

— Правда-правда. Вам пора спать ложиться, пойдемте, я помогу вам вымыть волосы.

Девочки покидали кухню стройным организованным гуськом. Их энергия несколько истощилась к концу дня: на хаос сил не осталось. Одна из дочерей задержалась у стула, на котором сидел Селим, и с любопытством посмотрела на него.

— Ты, конечно, странный такой! Ты точно мальчик?

— Нет, блин, девочка! — огрызнулся Селим, отталкивая её в сторону. Она рассмеялась неприятно-пронзительно и смоталась. Она даже не подозревала, насколько была близка к истине…

…В спящем доме стихли все звуки и наступила полная тьма. Тихо, практически бесшумно, открылась дверь комнаты. Круглая женщина осветила фонариком подушку; Селим приподнялся в кровати и обратил к ней свои глубокие бездонные глаза. В левой руке она сжимала рукоятку молотка, замотанного в какое-то тряпьё. Она меня убить собирается? Прямо здесь? Видимо, мы слегка переоценили её ум.

— Собирайся! — прошептала она. — Мне нужно успеть вернуться до рассвета, пока все спят.

На улице сыпал колючий мелкий снег; ветер мёл по сугробам. С одной стороны, это пришлось весьма кстати: следы исчезали мгновенно; с другой — замедляло ход. Женщина вела его под локоть, крепко прижав к себе и прикрыв полой шубы; в рюкзаке за плечами мальчика болтался небольшой запас снеди и мешочек с мелочью.

— Знаешь, почему я решила помочь тебе? — шепнула она прямо ему в ухо. Горячее дыхание защекотало мочку.

— Не знаю.

Но предполагаю, разумеется. Мастер же обещал помочь.

— Мне приснился про тебя один сон. Я поняла, что я не смею вставать на твоём пути.

Как предсказуемо.

Они довольно быстро пересекли центр поселения, переместившись в окраинный район, где бараки сменились отдельно стоящими плохо сколоченными избушками за низкими оградами. Оглядываясь по сторонам, женщина подходит к калитке и молотком подбивает железный штырь, удерживающий дверцу в заборе.

— Слушай сюда. Возьми фонарь. Если тебе не повезёт и столкнёшься с безликими, единственный способ отпугнуть их и хоть ненадолго сбить с толку — направить резкий прямой луч света в морду.

— Спасибо. Куда мне идти?

— Прямо через лес, станция совсем недалеко. Сейчас не видно из-за снега, а так даже отсюда можно разглядеть перрон вдали. Правда, в такое время там должно быть безлюдно. Постарайся найти какое-то убежище до рассвета.

…Круглая женщина бесшумно просочилась в барак. Им очень повезло с погодой — лучшего ненастья для побега и не придумаешь. Она сняла шубу и обувь; протёрла подошвы ботинок досуха тряпкой и поставила их в шкаф. Мать затворила входную дверь на ключ и спрятала ключ в укромное место, недоступное для дочерей; в общине получить ключ от дома приравнивалось к достижению зрелости: до совершеннолетия ответственность за все входы и выходы ребёнка во внешний мир лежала на взрослых, и только родители решали, когда отпустить на улицу, а когда оставить в четырёх стенах. Внутри было тепло и тихо. Сперва она подошла к детской и прислушалась. С облегчением уловила дыхание всех пяти дочерей — она умела различать их по дыханию, каждое звучало для матери особенной мелодией. Затем, в супружеской спальне, она сняла тёплую верхнюю одежду, оставшись в одной сорочке. Главное, делать всё чётко, с холодной головой, и ничего не забыть, не упустить из виду.

Приступая к последнему пункту в списке ночных дел, мать вошла в комнату Селима и закрыла дверь изнутри. Она взяла плотное одеяло с кровати, заслонила им первое стекло двойной рамы и начала наносить меткие удары молотком. Постепенно стекло покрылось многочисленными прожилками, став похожим на прозрачный кленовый лист. В какой-то момент женщина надавила на него изнутри, и оно осыпалось хрустальной волной. Благодаря одеялу операция прошла практически бесшумно. Наступила очередь второго окна рамы. Когда оно с тихим печальным хрустом рухнуло в сугроб под окном, женщина бросила молоток следом. В комнату ворвался холод и мелкий снег.

— Мама! Мама!

Мать мигом выпорхнула в коридор, плотно прикрыв гостевую спальню. В коридоре босиком стояла младшенькая и сонно тёрла глазки.

— Что, моя милая, что случилось?

— Мама! Мне приснился плохой сон. Мне приснилось, будто один высокий, очень строгий дядя в длинном черном плаще смотрит на меня через окно своими голубыми, как застывший лед, глазами, такими голубыми, какими бывают, знаешь, только ледники в энциклопедии, и мне стало так холодно и страшно, что я проснулась. Я боюсь! Можно, я лягу к тебе?

— Конечно, милая, пойдём.

— А куда ты уходила? — спросила дочь, устраиваясь на широкой родительской кровати.

— Да, забыла убрать кое-что на кухне. Спи.

— Нет, мама, тебя не было на кухне. А что это у тебя на лбу? Это кровь?

Круглая женщина потерла лоб указательным пальцем. Видимо, один из осколков стекла задел её.

— Ничего. Спи, моя милая, спи. Это всё просто сон. Просто сон.

Теперь у нее с младшей дочерью была одна тайна на двоих.

XVIII

Воспоминания. Как много они значат для нас? Иногда даже больше, чем текущий момент настоящего.

Когда кругом лютует мороз, ветер и снег, некоторые воспоминания могут согревать изнутри. Когда на нас набрасываются со всех сторон, и к горлу подступает комок, они прорастают внутри, помогая продержаться. «Я выбрал тебя. Я уверен в тебе. И запомни, я никогда не ошибаюсь в своём выборе». Эти слова Мастера каждый раз всплывали в голове, если совсем невмоготу, если хотелось всё остановить, со всем покончить.

Ноющая боль в усталых ногах да холод — вот мои спутники на ближайшее время. Перед глазами белым-бело от обилия снежных точек; резко-контрастно чернеют тощие стволы лиственных деревьев, голые скелеты в зимнем лесу. Наконец, мутным силуэтом вырисовывается на белом длинный перрон. Торопиться на станцию нет нужды — пока темно, и опасно выходить на столь открытое пространство. Укрытие найдено — под размашистыми ветками старой ели с поломанной верхушкой.

…К утру сыпать сверху прекращает. В небе светлеет, из черного оно становится мутно-серым. По лестнице на перрон поднимается жуткая тварь, покачиваясь из стороны в сторону и цепляясь за скользкие ступеньки своими неестественно выгнутыми конечностями. На платформе безликий выпрямляется в полный рост и оглядывается, будто ищет что-то. Или кого-то. Через мгновение вместо него возникает миловидная низенькая тетенька, закутанная в шубу, от чего она кажется ещё более шарообразной. Она подходит к киоску с надписью «Касса», отпирает рабочее место ключом и обосновывается там. Вот так жуть жуткая! Спустя время на платформу поднимается угрюмый дворник с лопатой. Человек ли он? Или только что поменял обличье по пути сюда? Он начинает сгребать снег с противным шаркающим звуком и сбрасывать его вниз. Постепенно появляются новые персонажи. Очень тощий юноша с оттопыренными ушами, красными от мороза. Женщина с двумя плотно одетыми детьми. Мужик неопределённого вида в шапке-ушанке, недовольно попыхивающий сигаретой. Селим покидает укрытие.

— Один билет до Северного Порта.

— А зачем тебе такому маленькому в Северный Порт? Где твоя мама? — тётенька в кассе криво ухмыляется ему, словно знает о нём какой-то секрет. Вот зараза! Уж я-то её секрет точно знаю, а меня не раскусишь.

— Дайте мне билет, — упрямо повторяет мальчик.

— Эй, а можно поскорее! — недовольный мужик в очереди за Селимом выпускает сигаретный дым прямо в приоткрытое окошко кассы, его шапка ушанка прижимается одним ухом к стеклу. — Скоро уж поезд приедет, а вы тут развели диалогию!

Непонятно, имел ли он ввиду диалог или демагогию. Неважно. Маленькая случайность, большой шанс. Ладонь крепко сжимает бумажную карточку.

Селим старается не привлекать к себе внимание. Постепенно платформа довольно плотно заполняется народом, так, что становится легко затеряться в толпе. Внутри людской массы возникает странное ощущение, почти гнетущее. Сколько здесь на самом деле людей, а сколько странных существ? Без лиц, без имён… Никто не даст ответа.

Поезд подъезжает к перрону и тянется уныло, лениво, никак не завершая движение. Над спинами и головами видно движущуюся красную полоску вагонов, воздух взрезает резкое шипение — остановка и открываются двери. Человеческий поток сам вносит мальчика в вагон. Тяжело дыша, он пробивается, протискивается, проползает всё дальше и дальше, куда-то вглубь, повинуясь непонятному импульсу, и устремляется на бледно-рыжее, вытертое миллионами задниц до неузнаваемости пятно скамейки. Повезло. Удалось занять место.

Люди набиваются, занимая узкое пространство между скамьями, заполняют единичные свободные места, прилипают к окнам, гудят, текут бесконечным серым веществом — вмиг становится жарко, тесно и нечем дышать. Чьи-то волосатые руки отдирают примерзшую форточку, запуская воздух, и он, ловко минуя жар, тоненькой мерзкой струйкой проникает за шиворот. Судя по ругани и недовольству, каждого коснулся ледяной коготок, оставив маленькую холодную царапину, от которой ёжишься.

Как вспомнить? Как узнать? За окном проносятся белые дали и припудренные снегом дома, а тогда было, кажется, лето. Июль? Август? Какой это был месяц? Тогда из такого же поезда пришлось бежать, спасаясь от преследования, и было это так давно, так далеко, в какой-то прошлой, полустёртой из памяти жизни. Жизни до. Знаете, иногда происходят моменты, переворачивающие всё с ног на голову, и жизнь как бы стартует заново. Удивительно, как за один отрезок существования можно прожить несколько разных жизней.

Тем временем поезд притормаживает на дорожной насыпи в ожидании сигнала. Неожиданно стреляет в коленке, и в сознании проносится воспоминание — мимолётное, стремительное, как пуля, но оно попадает точно в цель. Его достаточно. Селим встаёт со скамейки и начинает буквально просачиваться между людьми — тело становится жидкостью. Это сложно. Кругом царит теснота, недовольство, ругань. Он выходит на платформу. Обшарпанные буквы с налипшим на них снегом возвещают о том, что это какие-то «Слапи». Неподалеку от станции брошены три покосившихся домика. Глушь глушью, полное безлюдье. Наверное, оно и к лучшему.

Спустившись с платформы, мальчик сталкивается с некоторыми проблемами. Снега по колено, идти тяжело. Тяжело и… необходимо. Обратно к развилке, от неё через большое поле. Именно там, по памяти, обитает сестра учётчицы. До чего бестолковое слабое тело для таких снежных гор! Пожалуй, проще вернуться и пойти прямо по путям до перегона. Так и сделаем.

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы. Бесконечные полоски сменяются перед глазами. Вот он, знакомый овраг, тогда заросший полевой травой и одуванчиками, сейчас засыпанный белым. Скатившись вниз, Селим выбирает направление. Такое впечатление, что ничего особо не поменялось — снега по колено, идти тяжело. Тяжело и… необходимо. Обхода нет. Что-то это напоминает. До боли, до тянущей ностальгии. Когда-то путь также лежал через снег и холод. Бррр. Ненавижу! Почему постоянно приходится что-то преодолевать? Почему надо чесать через сугробы, а не по берегу океана под нежным морским бризом?

Всё. Силы кончились. Выносливость детских ножек явно переоценили, когда выбирали этого сопляка. Увязаю всё глубже и глубже в белом холоде. Кругом — усталость, бескрайнее поле, и мороз. Мальчик падает на снег, наполовину зарываясь в пушистом месиве, ложится на бок. До свиданья, Мастер, до свиданья, моя великая миссия! Надо было дождаться хотя бы весны, прежде чем зашвыривать меня сюда! Вернее, сама я зашвырнулась. Сама виновата, самой и плоды пожинать.

Что это?! Приближается нечто страшное и лохматое. Круглое. Медведь-шатун? Лунатик, не впавший в зимнюю спячку? Ну, отлично, хотя бы не мучаться. Он быстро съест, даже не заметит. Нет, нет, постойте-ка, минуточку… Медведь на лыжах, в платочке?! Похоже, меня накрыл предсмертный патологический бред.

— Эй, сюда!!! Сюда, я здесь! Здееесь!!!

Отчаянный вопль мальчика, сотканный из остатка сил и морозного воздуха, прокатился над полем и упал где-то вдали. Медведь в платке ускорился и навострил лыжи в нужную сторону, стремительно увеличиваясь в размерах. При приближении выяснилось, что медведь, помимо прочего, замотан в шерстяной шарф. Над шарфом строго и с любопытством поглядывали два вполне человеческих глаза.

— Ты здесь откудовы?! — раздался ворчливый дребезжащий голос, отдающий опытом прошлых лет. Судя по всему, медведь попался довольно пожилой.

— Я — Вита…

— Кто, простите? Ты себя в зеркало-то видел, детёныш человека? Или у тебя путаница с половыми различиями? Городской что ли?

— Да Вита я! Я к вам за картой пришла.

— Ну вот, неужели опять начинается на старости лет…

XIX

— Ну что, утомилась? Утомился? Уж и не знаешь, как к тебе обращаться-то теперь…

Селим сидел за деревянным столом, наслаждаясь теплым жаром от печки и ароматным травяным чаем с печеньем и малиновым вареньем. Не хотелось не то, что шевелиться, да даже разговаривать. После лютости улицы уют обволакивал сладкой ленью, сонной истомой.

— Понятно-понятно, ешь, отдыхай.

— Некогда отдыхать! — подал голос мальчик.

— Кажется, ты действительно Вита, я узнаю этот тон, — весело сказала старушка, меняя зимний уличный платок с цветастыми узорами на домашний в клеточку. — Ну, поведай мне, как мы докатились до жизни такой? До девочки в теле мальчика?

— Меня отправили сюда, чтобы найти кое-что.

— Ох уж этот Мастер! — на лоб бабки набежала хмурая тень морщин. — По-прежнему совсем не ценит то, что ему даётся! И когда он уже научится? Вроде взрослый такой, а как дитя малое, ей-богу…

— Он тут ни при чём! — с жаром перебил Селим.

— Конечно, ни при чём! Всё любимых защищаем!

— Нет! Он хотел отправить учётчицу.

— Мою сестру? Она-то тут каким местом приложилась?

— Я сама её предложила. Здесь важно быстро вспомнить цель транслокации, а лучше всего это удаётся душам с отменной памятью, как у неё. Но… Я с самого начала решила отправиться самостоятельно, и в последний момент вытолкнула её, и вошла в поле…

Сестра учётчицы смотрела на собеседника не то сурово, не то восторженно, не то удивленно; её лицо зарябило от разных эмоций.

— Ну и планы у вас… Это от безмозглого отчаянья? Тебе там в чертоге плохо живётся? Мастер обижает?

— Нет…

— Что ж, теперь точно обидит. Он такого не прощает!

— Я знаю… — мальчик виновато опустил голову, болтая ножками. Стул оказался слишком высоким для него. — Я думала, что у учётчицы не хватит смелости, а смелость в достижении цели важнее острой памяти. Любое промедление, вызванное нерешительностью или страхом, приближает к провалу. Однако, Мастер наотрез отказался отправлять меня… И я решила пойти наперекор…

— А, ну тогда твоё возвращение обратно смысла не имеет. Оставайся со мной на земле, пока бог не приберёт. В хозяйстве пригодишься.

— Ни за что! — голос мальчика сорвался на бешеный крик, а глаза полыхнули, озарившись заревом гнева и напомнив старухе о закате над рекой поздней осенью. — Я люблю его, ясно! Я вернусь к нему, даже если он убьёт меня к чертям!

— Это либо отсутствие мозгов, либо патологическая склонность к суициду, — задумчиво протянула старуха. — Дать тебе катану? У меня завалялась где-то в шкафу, был у меня один любовник, самурай, по молодости, да сбежал на родину, а катану на память оставил…

— Да прекратите вы уже! Я, между прочим, надеялась хоть на капельку сочувствия. Вы хоть подумали, каково мне! Я совершенно одна, во враждебном мире, не принимающим меня и не знающим обо мне ничего, с полной потерей памяти, которая восстанавливается кусками, без того, кому готова отдать жизнь, да ещё и в теле какого-то дебильного ребёнка!

— Почему дебильного? Вполне разумный наверно был парнишка, пока ты в него не вселилась, — бабулька усмехнулась, довольная своей отменной иронией. — Слушай, что-то мне это напоминает… Одна, во враждебном мире… Да-да… Ты и тогда была сущим ребёнком! Мастер появился у тебя, чтобы ты повзрослела и узнала свою истинную ценность. А твоё решение пойти наперекор… Глупость, конечно, с одной стороны… А с другой… Мастер иногда тоже сущий ребёнок, жестокий, несдержанный, порывистый, как подросток в пубертате. Возможно, теперь ему предстоит узнать твою истинную ценность для него… Посмотрим, чем это всё обернётся. Я даже слегка завидую сестре, которая увидит ваше счастливое или не очень воссоединение. Это будет грандиозно, если ты, разумеется, доживёшь. Ладно, не будем забегать вперёд. За картой пришла, говоришь? За какой из?

Она резко поднялась из-за стола и пошла рыться в поленнице. По избе разлетались пыль, перья, и запах старых газет. С победоносным видом старуха вернулась за стол и швырнула на него толстую пачку перевязанных бечёвкой бумаг.

— Мастер очень помогает мне.

— Да что ты, и как же? Кошмарит во снах за непослушание?

— Нет, он помог мне вспомнить. И потом велел найти вас и взять карту. Мне нужно добраться до источника.

— О, это не так сложно.

Старуха развязала бечёвку и начала медленно перебирать потрёпанные листы.

— Были времена, когда к этому источнику мне чуть ли не раз в неделю приходилось мотаться! Тут после вашего запечатывания границ такое творилось, умом тронешься! Почти что апокалипсис, будь он неладен. Сперва дождей не было года полтора и жарища такая, что все мои морозостойкие овцы разом передохли. Не для таких погодных условий их выводили! Куры только остались, да коза моя чёрная. Посохло всё-померло, неурожаи. Благо, я еще колдовать не разучилась, не совсем склероз разбил. Потом как полило с неба, что из корыта без днища. Река в лесу из берегов вышла и по полю растеклась. Ну а потом вроде климат потихоньку восстановился, только что нездешние отовсюду повылезали как тараканы, и зимы холоднее стали. Вот она, карта-то.

Бабка перевязала растрепавшийся от натуги узелок на платке и повернула к Селиму сложенную вчетверо карту.

— Источник недалеко отсюда, меньше суток пути. Он и есть твоя цель? А смысл в этом какой?

— Нет, в нём находится некий предмет. Но никто не знает, какой.

— Замечательно! Всё, как мы любим. Пойди туда незнамо куда, принеси то незнамо что, всё по классике.

— Я тогда пойду?

— Катану дать? — лицо старухи расплылось в улыбке. — Уже смеркается, так-то, у нездешних — самое время завтрака, как раз поспеешь в качестве горячего блюда. Зима, рано темнеет.

— Как вы вообще тут выжили в чистом поле в незащищённой избушке?

— Ой, тебе видать и правда память отшибло, — вздохнула бабка. — Избушка-то как раз самая что ни на есть защищённая, печать Мастера не делась никуда! Да и глушь-тоска кругом, ни одной души человечьей. Как-то забрёл тут один отбившийся в мои края, долго ходил-бродил, чуял душу видать. Круголя давал, врезался разок в крыльцо, репу почесал, да утёк. Не видят они избу, как и обычные смертные. Ладно, завтра лучше пораньше встать тебе, чтобы до ночи много пройти успеть, а чтобы пораньше встать, надо подольше поспать. Поужинаем, и в койку давай…

XX

— Эй, а ну просыпайся. Давай-давай, нечего разлёживаться. Солнце скоро взойдёт, надо его опередить!

Господи, что же за жизнь! Только ведь улеглись. И уже третья по счёту женщина будит за несколько дней.

В избе старухи очень тепло, и тело налилось ленивой негой. Под вязаным покрывалом уютно, вылезать не хочется. Пахнет бревнами, смолой, тлеющими в печке угольками, березой и сушёными яблоками; сквозь идиллию деревенских запахов пробивается настойчивый молочный, он проникает за шторку-ширму, отделяющую спальное место, и кружит у самых ноздрей. Мальчик с неохотой высовывает из-под покрывала одну ножку — разведка, — затем вторую. Изба нагрета хорошо, разницы температур между «в постели» и «за её пределами» практически не чувствуется. Умывшись в старом рукомойнике за печкой, Селим выходит в зал, садится за стол и начинает медленно и уныло размазывать по тарелке кашу на козьем молоке.

— Видок у тебя несколько прибабахнутый. С чего грусть-тоска такая?

— Почему он не пришёл ко мне?

— Пфффф, — фыркнула бабка. — Думаешь, у Мастера дел нету, кроме как по снам шарохаться? Тем более, он тебе всё вроде рассказал уже. Чего надобно ещё? Ласки захотелось? Тогда иди, прижму к старческой груди. Что, не подходит? Тебе бы думать не о том, что было, а о том, что будет. Как бы добраться и достать необходимое. А потом зверя задобрить, чтобы на кусочки не порвал. Ешь, живот не набьёшь — потом жалеть будешь! Чай, не в соседний двор идти.

Но кусок в горло не лез. Тем более, до восхода солнца. Где-то там, далеко в прошлом, это было частой проблемой. Ранние подъёмы, непроснувшийся организм, дорога на работу. Зверский голод просыпается примерно через полтора часа после вылезания из-под одеяла. Странно, вроде, кажется, подобные привычки связаны с индивидуальными особенностями организма. А так, получается, что это — индивидуальная особенность души?..

— Едок из тебя, конечно… — бабка покачала головой, убирая тарелку, и поставила на широкую деревянную поверхность свежезаваренный дымящийся чай. Варенье сегодня было яблочным, печенье — овсяным, а платок бабки — в цветочек. Крупные, несколько аляповатые красные маки растеклись по ткани, напоминая о блаженной летней поре.

— Тут вообще много этих тварей, в окрестностях?

— Людей или нездешних? — усмехнулась бабка.

— Вторых, разумеется…

— Да кто ж знает, кто бóльшая тварь. Иногда люди творят такое, что зверей хуже. И пожирание душ низменными сущностями — в принципе, вполне естественное, — кажется просто детской шалостью. По поводу нездешних, сложно сказать. Они сюда забредают, не без этого. А в каком количестве — статистику я не веду, сколько там средняя плотность населения на километр, не ведаю. Предположу, что интереса сюда забредать мало, и, надеюсь, никто тебе не попадётся… Так, пока не забыла! — резко переключилась она. — Теперь по карте.

Она зашуршала мятым, подернутым желтизной листком.

— Видишь что-то?

— Ммм… — мальчик сощурился, из-за чего его длинные ресницы схлестнулись кончиками, как маленькие шпажки, и провёл указательным пальцем по шероховатой бумаге. — Поле, речка, лес, станция… Нарисовано так себе, прямо скажем.

— Ну извините, в художественном не училась, — фыркнула сестра учётчицы. — Всё на глазок!

— Так это вы составляли карту?

— А как ты думаешь? И не карту, а карты. Я, между прочим, была когда-то почётным картографом параллельного мира. Приглядись внимательней! Ещё что видишь?

— Тут точка какая-то синяя. А нет, исчезла… Ой, опять появилась!..

— Ну слава богу! Не всякая душа карту прочитать может. Чем ближе будешь подходить к цели, тем чаще и ярче будет мерцать. Карта связана с местом, к которому ведёт. Так и душа всегда связана с целью своего путешествия — чем ближе, тем сильнее откликается в ней, тем больше тянет продолжать свой путь, несмотря ни на что… Ладно, что-то я отвлеклась, совсем рассвело. Пора собирать тебя.

Как же всё иногда циклично в нашей вселенной. Та же изба, та же старуха, строгая снаружи, добрая внутри, те же сборы в дорогу, очередной морозостойкий тулуп, только овцы не дожили до радостного момента, когда их шкура снова пригодилась для обеспечения комфорта человеку. И даже тому же самому человеку, просто запечатанному в чужом теле. И тоска эта по дому, всегда настигающая перед отправлением. Сестра учётчицы не изменила своим привычкам — излучала материнскую заботу, снабдила едой и чаем в дорогу, положила необходимые в зимнем лесу спички и немного растопки.

— Ой, чуть не прошляпила!

Она скрылась где-то за занавеской, служившей перегородкой между двумя комнатами избы. Из-за ширмы посыпались звуки — шуршание, грохот, хлопанье дверцами шкафа и крышкой сундука, перемещение предметов — всё это гремящее нагромождение создавало образ большого грозного существа. Наверно, не знай Селим, что источник хаоса заключён в милой старушке, предпочёл бы спрятаться под стол. Бабка вернулась с небольшими лыжами.

— Вот, остались от внучки моей Чернушки. Ты худой, лёгкий, по полю на лыжах пойдёшь — не провалишься, и это знатно ускорит продвижение.

Она окинула критическим взглядом закутанного в тулуп мальчика, дополнительного утеплённого шапкой, шарфом и рукавицами, и одобрительно кивнула.

— Ну, всё кажись. Добро!

Солнце слегка выглянуло из-за серых облаков, разлив по полю бледное и широкое пятно света. Дышалось легко, лес отчётливо проступал вдали. В памяти, нашем портативном альбоме образов и воспоминаний, надолго застрял снимок окружающей действительности, с приглушёнными тонами, бело-серо-черный, как старая выцветшая фотокарточка. Непринужденно, резво текло время, деревья приближались, и в итоге подступились к путешественнику. Сперва несмело, по одному, словно густая чаща отправляла отдельных добровольцев разузнать, что это за человек так решительно стремится добраться до сути. Потом группами, а потом, внезапно, — целым частоколом, древним войском, окружившим со всех сторон. Открытое до этого пространство зарябило стволами и ветками, утомляя глаза. Пришлось замедлиться, привыкнуть. А затем, тайком, неожиданно, будто воришка из-за угла, подкралась ночь и приставила нож к горлу. Сбила с ног и накрыла холодная тьма. «Что это значит? Меня поджидали?» — вспыхнула последняя мысль прежде, чем сознание угасло…

XXI

Лихорадит; во рту стоит мерзкий солоноватый привкус. Вокруг раздаются звуки чавканья, скрежет, шипение; резкий ледяной крик, напоминающий вой дикого зверя, заставляет приоткрыть глаза. Ничего не видно — они залеплены белым снежным месивом. Непослушное мальчишеское тело совершенно ослабло. Ну давай же, давай! Огромное усилие воли проносится по организму от макушки до пяток, собирая по всем закоулкам остатки энергии; Селим поднимается, отряхивается и садится на снег. Шапка съехала набок; шарф порван в клочья, тулуп расстегнут, варежки канули в небытие; знобит. Рюкзак валяется прямо по курсу; над ним возвышаются две безликие твари, шатаясь, рычат, рявкают друг на друга; одно из существ поворачивает свою лишенную выражения голову в сторону мальчика, указывает на него паукообразной кистью; второе срывается на вопль и даёт своему собеседнику по морде; слышен звонкий шлепок пощёчины — вот так испанские страсти у бездушных, можно снимать продолжение Санта-Барбары! Селим пытается встать; однако, другой безликий, справа от него, силой сажает ребенка обратно в снег. Трясёт.

Никто тебе не встретится в такой глуши. Ну-ну. Как же… Где-то ты, бабуся, просчиталась… При поверхностном взгляде их тут штук десять, не меньше. Они явно поджидали его, явно знали что-то заранее и планировали эту охоту. Бежать совершенно бессмысленно, тем более в состоянии умирания. В это время спорщики начинают активно изучать карту, которую они забрали у мальчика. Наконец, о чём-то договорившись, они подходят и суют карту ему в руки. Тот, кто усадил в снег, на это раз поднимает ребёнка из сугроба, и толкает вперёд, побуждая идти. Синяя точка ярко мерцает на бумаге путеводным огнём. Ага, захотели, чтобы вас привели к источнику? Как бы не так, сукины дети! Мальчик выбирает направление и шагает в противоположную сторону. Правда, ему не удается пройти и нескольких десятков метров, как он падает. Слишком лихорадит. Веки смежаются горячечным бредом, ноги не слушаются. От кучки нездешних отделяется наименее рослый. Он кладёт свою мертвенно-бледную лапу Селиму на лоб. Какая забота! Ему бы работать в госпитале сиделкой.

— Дайте мне рюкзак, я разведу костёр. Я околел весь. Если я сдохну, пользы вам это не принесёт, вам же не только моя душа нужна.

Посовещавшись, они швыряют ему рюкзак. Одно существо предусмотрительно забирает у ребёнка карту — вдруг он её спалит назло. Твари и правда не такие бестолковые, как кажется. Конечно, светить фонариком сейчас — наитупейшая идея. Так можно отпугнуть парочку, а их слишком много. Негнущимися пальцами Селим наламывает несколько еловых веток, кладёт их на выданную бабкой сухую растопку, поджигает. Достаёт из рюкзака практически остывший чай в термосе, делает пару глотков. Уже от этих элементарных, рутинных действий становится несколько лучше.

— Мне нужно отогреться и прийти в себя.

Нездешние снова устраивают брифинг. Не хватает костюмов, галстуков, офисного стола и кулера. Не обращая внимания на переговоры, Селим достает из рюкзака немного вареной курятины. Насадив кусок на ветку, делает попытку погреть его над огнём. По итогу партийного собрания почти все твари куда-то уходят, оставив караульного. Дозорный уселся шагах в семи, в тени разлапистой ели, так, что свет от костра не попадает на него. Он внимательно наблюдает за действиями мальчика — настолько, насколько это возможно делать без глаз. Жутковато, когда на тебя смотрит пустота. Интересно, куда они все направились? На бизнес-ланч с полуденным кофе?

Давай же, душа, покидай бестолковое тело. Совершенно невозможно терпеть эти адские муки. Раскалённые осколки, застрявшие в голове, и мурашки, ползающие по спине, сводят с ума. Отключайся, сознание, отключайся! Время, кажется, специально тянется в моменты физического недомогания для эскалации наших мучений. Вдруг внимание привлекает странный шорох, словно нечто пробежало мимо, задевая усыпанные белым ветки деревьев. И не только внимание Селима среагировало на раздражитель. Нездешний настороженно привстаёт на ноги. Он прекрасно понимает, что еле живому человеку не убежать, а если и убежать, то недалеко. Существо решает проверить источник шума, медленно скрываясь среди деревьев.

Ох, наконец-то. Наваливается тяжесть дрёмы, от которой нет спасения. Она сейчас зашьет набрякшие веки, накроет свинцовым одеялом, раздавит, и эта жизнь закончится. Не суждено на этот раз исполнить поручение. Обстоятельства оказались сильнее. И так тоже бывает…

Резкий удар по щеке. Возврат в ужасную реальность.

— Ну-ка, проснись! Открой рот, немедленно! Пей давай! — командует кто-то.

Да вы издеваетесь?! Помереть не дадут спокойно! На автомате раскрываются губы; в рот течёт что-то горячее и сладкое, выгоняя холод изнутри, вымывая слабость.

— Открывай глаза, сейчас же, говорю!

Селим открывает глаза и видит перед собой… Селима! Ну всё, начались предсмертные галлюцинации. Мальчик с тревожной добротой следит за больным; Селим глядится в него, как в зеркало; не пойми откуда вылезший близнец суёт ему в лицо чашку с горячим молоком.

— Пей, не останавливайся! Нужно поторапливаться, а то это чудище-снежище скоро вернётся — моя коза ему на один зуб.

Какая ещё коза? Жадные, большие глотки наполняют силой и жаждой жизни. Голос двойника кажется ужасно знакомым — дребезжащим, ворчливым… И тут наступает прозрение…

— Это вы?!

— Некогда мозгами раскидывать, я их максимум до утра смогу отвлечь, возраст не тот, долго чужое обличье уже сложно держать. Допивай — и к источнику мигом!

— Но… они забрали карту…

— Да ты почти дошла… дошёл… Тьфу, да без разницы! Схватили тебя практически у цели, ироды безъяйцевые! Ох уж я им покажу. Уверена, они и раньше прознали о тебе, раз так приготовились. А я, знаешь, отправила тебя, да что-то неймётся-не работается, и сердце колет, словом, неспокойно. И решила проследить немного… Вовремя успела!.. В общем, смотри — назад наискось, там будет дерево поваленное, скоро увидишь. Под корнями его — лаз. Там источник и находится. Я за водой часто приходила, лаз узкий, но ведро можно опустить. И ты пролезешь — тельце гибкое, худое досталось, просто загляденье! Правда, не знаю, насколько там до дна далеко — судя по длине моей веревки, должно быть не сильно…

— Ох уж эти твои надежды и догадки, мы это уже проходили! По твоим предположениям, тут и нездешних вовек не сыщешь…

— Не спорь, а драпай быстрей через лес! И следы старайся примести.

Селим не заставил себя больше упрашивать. Время резко перестало тянуться и побежало вперёд, обгоняя его, наперегонки с его мыслями…

XXII

Иногда мы слишком переоцениваем свои возможности. Мы забываем, что ограничены определёнными рамками. Мы берём на себя слишком многое, а потом не знаем, куда стряхнуть этот давящий груз.

Наверно, когда-то это дерево слишком много на себя взяло. Его масштабы поражали; огромная масса толстых корней возвышалась над землей, напоминая крючковатые пальцы великана из сказок. Падая, гигант поломал несколько ёлок, распластавшихся и тихо умирающих под его стволом. Полная луна выползла, прорвавшись сквозь плотную облачную завесу, и бросила на это еловое кладбище саван мертвенно-бледного света.

Селим подошёл к дереву вплотную. Подзарядки в виде горячего молока хватило ненадолго — силы вытекали, словно кто-то пробил в теле мальчика невидимую брешь. Лихорадка упрямо возвращалась — она решила прочно обосноваться внутри, поставила себе кресло в районе грудины, включила телек и расслабилась. Мальчик принялся разбрасывать снег ногами в поисках лаза. Неожиданно правый ботинок провалился куда-то наполовину, так, что не вытащить: значит, здесь! Селим взялся за дело энергичнее, расшвыривая, раскидывая белый покров руками. Целенаправленные усилия, собранные из самых потаенных закутков организма, позволяют обнаружить небольшую, но очень голодную лунку, зажевавшую полботинка. Стыдливо, постепенно, как скромная девушка, впервые снимающая платье перед женихом, лунка всё больше обнажалась, сбрасывая снег, пока лаз не стал достаточно большим, чтобы опустить туда обе ноги. Да, сюда и Вита бы не пролезла, несмотря на хрупкое телосложение!

Селим пытается разглядеть, что там, внизу, — тщетно; несмотря на помощь любопытной луны, бросившей в яму горстку серебряных лучей, ничего не видно. Ладно, была-не была… Он начал аккуратно сползать в яму, ступнями вперёд и вниз, осторожно прощупывая стенки, протискиваясь сантиметр за сантиметром, вытянув трясущееся от лихорадки тело в струнку. Все ещё удерживаясь вытянутыми руками за края ямы, он почувствовал, что лаз закончился — можно было болтать ногами свободно. Сколько там до воды? Пожалуй, всё равно. Пора отпускать спасительный край земной поверхности.

Селим разжимает пальцы. Холодный всплеск. Его с головой накрывает черная ледяная волна.

Где-то это уже было…

В какой-то бесконечно далёкой жизни до…

XXIII

Я — Вита. Первое, что приходит на ум.

Мне больше не холодно. Странное ощущение.

Левая рука инстинктивно тянется к лицу и путается в прядях длинных тёмных волос.

Неужели я — это снова я? Внутри — ощущение гнетущей пустоты и какой-то незавершенности. Что это за место?

Деревянный пол, на котором я сижу, приятно гладкий и теплый на ощупь; вокруг разбросаны детские игрушки — машинка, перевернутая на бок, два дешёвых динозавра из пластика пожирают друг друга в первобытном хаосе, у железной дороги — чудесной, продуманной до мелочей, практически настоящей в миниатюре, — стоит сошедший с рельсов поезд.

Напротив, у невысокой пирамидки из лего примостилась маленькая девочка с замызганной мордашкой. Её глаза расширяются от удивления, а потом она расплывается в улыбке.

Правая ладонь Виты непроизвольно сжата в кулак. Только сейчас она замечает, насколько сильной судорогой сведены пальцы, словно их заклинило. Она осторожно отгибает мизинец, безымянный, средний, наконец, ей удается полностью расслабить руку. Из ладони на пол выкатывается небольшой хрустальный шарик. Он катится и катится, искрясь от случайного попадания света, катится и катится, бесконечно, замедляя время, и врезается в чей-то тапок.

Старуха-учётчица, мирно дремлющая в кресле у стены, вздрагивает. Ей приходится стряхнуть с себя дрёму и наклониться вниз, чтобы разглядеть, что же это вывело её из состояния покоя.

— Так вот ты какая, крупица несовершенства…

— Что? — переспросила Вита.

— Главное, теперь не разбить её, — словно не заметив, продолжила учётчица. — В ней хранится память о разрушении, боли, страданиях, и она заключает в себе подлинный источник хаоса.

— И зачем новому миру вся эта грязь? Не проще было оставить это всё в прошлом среди низменных людских желаний и бездушных существ?

— Творчество — основа мироздания, дорогая моя. Оно погибает там, где царит абсолютный порядок и стерильность. Без хотя бы малой щепотки хаоса новый мир будет лишён творческой искры…

Старушка бережно взяла шарик с пола и убрала его в карман.

Дверь открылась. В комнату вошёл Мастер. Он источал нетерпение, холод и агрессию.

— Ну что, есть какие новости? Неужели смерть?!

— Как же, убьёшь такую… Вот же она, сидит перед вами!

Вита подняла на него тяжёлый, полный муки взгляд. Ей хотелось вскочить и броситься к нему, но… всё в ней сворачивалось в маленький комочек, когда она вспоминала о том, что ослушалась его.

— Мы, пожалуй, оставим вас, — рассудила старуха, поднимаясь с кресла. — Крупица, если что, в надёжном месте. В моем бездонном кармане вместе с глазом Будды, философским камнем и прочим барахлом.

Она поманила девочку, которая послушно вскочила и побежала за учётчицей, шлепая по полу босыми ступнями.

Мастер и Вита остались вдвоём.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Что будет с Селимом? Есть ли какая-то возможность спасти его?

Мастер рассмеялся.

— Мне кажется, спасать сейчас надо кого-то другого, уж точно не его… Когда же ты запомнишь: невозможно спасти всех. Даже если душа невиновна, иногда приходится принести её в жертву, чтобы реализовать замысел.

— Тогда я больше не хочу вам ничего сказать, — она упрямо сжала губы.

— Точно? А прощения попросить, например, нет?

— Да какой в этом смысл! Если бы вас можно было задобрить простым прощением, ещё куда ни шло! Поскольку смысла это не имеет никакого, это я впустую слова потрачу. Я знаю, что я сделала, осознаю всю серьёзность и всякое такое, и я не собираюсь увиливать, прятаться под стол, валяться в ногах, и прочее. Я готова.

На самом деле, ни к чему она, конечно, готова не была. Как можно приготовиться к неведомому?

— Встань, Вита, и подойди ко мне, — холодно приказал он.

Ну всё, сейчас разжалует меня. Или ещё чего похуже.

Вита решительно поднимается с пола, отряхивает юбку широкого платья и подходит к нему, опустив глаза в пол.

— Ближе.

Ей ничего не остаётся, кроме как подойти к нему в плотную, практически касаясь его ситцевой тканью платья. Нервишки начинают пошаливать.

Он берёт её на руки, словно маленького ребёнка, и прижимает к себе крепко-крепко, будто эта душа — самое драгоценное сокровище мироздания.

Вита не выдерживает. Она привыкла душить слезы, запирая их глубоко внутри. Но она не выдерживает. Этот взломщик пробирается в её беззащитно открытую душу и вскрывает отсек со слезами, как сейф — и всё кругом затапливает к чёртовой матери…

Стихи

***

Я изучаю дни и ночи:

Чужая жизнь ползёт сквозь время,

Своя летит стремглав, как хочет,

И проклинает перемены,

Не замедляется, не терпит,

Не ждёт в углу счастливый случай,

Чужая спит, своя — не дремлет,

И не собрать песок сыпучий

Из всех мгновений и моментов,

Не слить по каплям снова в чашу.

Я изучаю киноленту,

Я изучаю карту вашу,

Ссора

Он уходил, а она, не дыша,

Вновь собирала осколки.

Руки её по привычке спешат,

Сердце стучит без умолку.

Гнев утихает; полночи без сна —

Спать среди мыслей непросто.

«Где он там ходит по зимним дворам,

Смотрит на стылые звёзды?»

Он же, остывший в лучах фонарей,

Ищет знакомые окна;

В мыслях и он обращается к ней,

Веки на холоде мокнут.

***

И бежит от полоски к полоске,

Плещется красками жизни цветастая гладь…

Кто ты такой,

Вдохновение

Я, когда рассветёт,

Скроюсь.

В мир тебя приведёт

Голос.

Ты меня в тишине

Слышишь?

Дождь в ведро прозвенел

С крыши.

В облаках и внутри —

Трепет.

Кто-то новые дни

Лепит.

Просыпается свет

Первым.

Ты не вспомнила, нет,

Верно?

***

Прости, что быть с тобою рядом

Мне не дано.

Под гаснущим, как лампа, взглядом

Почти темно.

Бесконечный сон

Задыхаясь, мы лезли наверх,

Ускоряясь, мы падали в бездны,

Мы пытались подумать о всех,

Только думы во сне бесполезны.

Наконец, мы дошли до дверей,

Мы добрались до сути вопроса:

Стало приторно тихо во сне…

С неба сыпалось белое просо…

Вечная пара

Часики тикают. Ломко, как лестница,

Сбиты в беседу простые слова.

Всё успокоится, всё перебесится…

Вечная пара: Он и Она.

Вот тишина: слышно, дождик заладил,

Слышно, как дышит красивый букет;

Вот ожиданье застыло во взгляде:

Да или нет? Да или нет?

Эти секунды слезами отмеряны,

Эти секунды крепче вина.

Синим набухли в одно мгновение

Эти глаза… Он и Она.

Зима

Стабильность

Все также несутся курицы,

Мечи достают из ножен,

То встретился, то расстался,

И раны залил йодом

Или прижег каленым железом

— Кому здесь как больше нравится,

Все также идешь-маешься,

Прижатый своим весом,

То полем идешь, то лесом,

Тут уж как сложится.

И что эти там технологии?

Нано-лица и нано-рожицы,

Продвинутые и убогие?

Маленькое сердце

Оно ведь не сердце седого кита

Почти весом в тонну.

Чужое прочесть до конца — никогда;

Свое — самому не знакомо.

Каменный

Что ты со мною сделала

Ночь без сна; а каменный

Сидит на своем пьедестале

И пускает тебе дым в глаза,

Такой сигаретный, с горечью,

Такой едкий, как от костра,

От которого лезут слезы обморочные,

От которого тьма пестра

И все разъедает в ноль;

Момент

Ни бесконечных тебе голосов,

Ни бесполезных телодвижений.

Можно с души снять тяжелый засов,

Смазать скрипучие двери.

Ночь; огоньки; терпкий вкус; время — вспять;

Луна бледна, как траурная невеста.

Меня хоть раскатывай — не сломать:

Я не из тонкого теста.

Свет пробивается лунный извне…

Люди слепы и похожи:

Они наследили в твоей голове,

Ботинками грязными в чистой прихожей,

Молчание

Глаза и мечты глубокие,

А ходит вокруг да около,

И скоро истопчет ноги мне

Да так, что уже невмочь.

И что мне прочесть в безмолвии,

В гранитном пустом надгробии?

И сколько часов мы отдали,

Швырнули в безмолвный круг?

Общество

Ни вкуса, ни цвета, ни мнения

Сказали — «Вкусно!» — и точка

Воистину — ну и стремление

В поклоне скакать по кочкам;

Прыг — влево, прыг — вправо, как сказано,

Велели ползком — пожалуйста.

Рук двадцать — и все развязаны,

Всё криво-тупо-безжалостно.

Замки Кафки да лестницы длинные

Строят и в унисон: здорово!

Но выход найти не под силу им:

Архитектура весьма хреновая.

Стакан воды (заговор)

Пороки людские — пряжа,

Тогда все в ней будут квиты

Герои — холодно-мутные;

Пажи и вальты в игре.

Должна быть еще королева:

Корона, указы-свитки,

Пускай во дворце неволя

Потянет ее ко дну.

Игра

Чтоб башку не сломать, мне давно пришлось

Все силки обходить — научиться,

А тебе, я смотрю, впервой довелось

Повстречаться с столь стрелянной птицей.

Ты играешь своими черными и воруешь мои фигуры,

Отбираешь мои козыри

И расходуешь много свинца.

Ну а я, вечерами темными подлатав дырявую шкуру,

Усталость

Но всё мешают, уснуть не дают

Мысли мои сыпучие;

По подушке разбросаны там и тут

Зернами гречки колючими.

Собака на сене

Я подошел к этой бедной собаке,

Она ко мне обратилась,

Сказала: ты будешь меня любить?

Окажешь такую милость?

Тогда я и сено тебе отдам,

И тело, и даже душу,

И тьма в её огромных глазах,

Как джем, становилась гуще.

Души творцов

Со счастливым концом — тем паче…

Кто придумал эту нелепицу?

Мы смотрим на мир иначе,

Мы видим в возможности лестницу,

Что ведет под самое небо,

А лестница рухнуть может

В любой момент — как не был

Наверху, и заперты дверцы.

Мы ни на кого не похожи,

Мы любим огромным сердцем,

Но черствые снаружи,

Религии

Которые сидели с краю.

Я знаю, что бог живёт везде и всюду,

Не лишь в храмах и на иконах,

Он встречается в самых разных людях,

В деревьях, реках, и даже зданиях,

Старых и новых.

Я знаю, что многие души испачканы,

В них грязь и горечь разлита.

Мозги забивают слова многозначные,

И столько важности, столько учености,

Но голова — как корыто.

Они собирают цитаты редкие,

Читают умные книги,

А смысл на деле простой до нелепого,

Предельно понятный,

Единый для всех религий

Просто тебя поцарапала кошка

До души почти достала когтями,

И нахлынуло всё разом:

Стало сыпать пшеном горьким горстями,

День не ладится — черным замазан.

Боль кругом всех мастей, и повсюду — дым,

От любви до рабочей рутины.

Все рассыпалось в пыль, стало всё другим,

Будто кошка тому причиной.

Сердце — в клочья; нельзя, нельзя сдавать;

Пусть реальность — с кровавым вкусом…

И я в этом мраке стараюсь стоять,

Держусь на ногах под грузом.

Взросление

Мы, не жалея конечностей,

В рамках проклятого круга,

Шагом идем к вечности

И обгоняем друг друга.

Рутина

Стерлось, как ластик, лето

В бегах целый день без обеда.

Душа в суматохе этой

Свой прячет огонь на дне.

Кошки, собаки, люди…

След оставляют судьбы

В нашей судьбе… Не забудет

Тебя ни одна встречная.

Офисная Маргарита

Такая, знаете, в круглых очках,

Царица ненужных бумажек.

Я заглянул ей прямо в глаза,

И мне стало как-то страшно.

Такая сквозила в глазах пустота,

Когда взмыли вверх ресницы.

Ее, может, дома ждет муж всегда,

А, может, успел слиться.

Просто, как чай

Пар; кипяток; в чашку плеск лёгким взмахом

— в жидкости спряталось дно.

Жизнь у меня, прямо скажем, не сахар,

Так что пью без него.

Чёрствость твою и твоё отношенье,

Это «хочу — не хочу»,

В чае смочу, как сухое печенье,

И, не давясь, проглочу.

Горечь и боль заем зефиром,

Холод запью кипятком.

Кто много кудахчет — катитесь с миром —

Время расставит потом.

Шаг вперед — два назад

Что сильнее? Твоя холодность?

Или всё же мое упрямство?

Точно свыше оно согласовано,

Это странное постоянство:

Шаг вперед — два назад; отброшено

Снова сердце; оно ненужное,

Но сочится лаской непрошенной,

Дисбаланс нестабильности

Ты так лихо меняешь маски,

Словно их запас бесконечен,

Но мне нравится слушать сказки,

Когда обнимаешь за плечи.

И мне кажется, всё неважно,

Ни слова, ни твои обещания,

Если в долгом пути однажды

Нас застукает утро раннее

И мы будем совсем вдвоем

Этим утром, а может, и днем…

Память

Я буду ходить по берегу,

Где скалы гудят гулко,

И выметать буду веником

Наше прошлое из закоулков.

Я буду внимать пению

Воскресных невинных птиц,

Буду в сердце следы запенивать

От ежовых твоих рукавиц.

СЧ

Ни слова самые острые,

Ни рефлексы физической боли,

Ни ночевка в мороз под звездами…

Что же так закаляет? Горе?

Да вроде ты и смеяться умеешь

Над собой и другими, рассеивать мрак:

И любую трудность, как добрая фея,

С полпинка превращаешь в мелкий пустяк.

Ни голодное брюхо в час обеденный,

Ни болезнь не ломает, ни гнева нападки.

Видимо, столько пудов соли съедено,

Что любой жест и взгляд тебе кажется сладким.

Цветаевское

тьма и бездна отчаянья.

Искру божью давно выронил

Человек со своим выбором:

Все живут, виновато-невинные

И считают, что жизнь предлинная…

Страдания

Паук

— Тебя, — говорит, — уничтожу сразу,

А тебя, — говорит, — потом.

Тебя отпущу — должна будешь три раза,

А с тобой просто чаю попьем.

Он ловко так плел свои паутины,

И множились жертвы его.

Настолько сеть раскинулась длинной,

Что нитки сплелись в полотно.

Всякие

Ходят и прочие, безразличные,

Такие с виду важно-приличные,

А внутри у них — вечная осень,

Они к себе чести просят,

И часто, как моськи, бесятся,

Потому что несут околесицу.

Я приду к тебе — так пророчится;

Коль ударить ножом захочется,

Нож об сердце сломаешь, знаешь ли,

Потому что там лед нерастаявший.

Пожалуйста, не смотри на меня так,

Возможности

Ты мечешься в колее,

Страдаешь от равнодушия

И тратишь бесценность дней

На поиск чего-то лучшего.

Постой, посмотри вокруг,

Замедли свое движение,

Прочувствовав каждый звук

Как мыслей твоих отражение.

За пазухой

У меня за пазухой для каждого

Есть слово нужное, самое важное.

Я слова достаю из такой глубины,

Что они по цене самородкам равны.

У меня за пазухой — много идей

Для хороших, плохих и нейтральных людей;

И пускай мои мысли расколоты,

Все — из редкого чистого золота,

Остается собрать в одно,

В единое полотно.

Хочешь — что-то возьми, хочешь выброси в мусор,

Хочешь — на нитку нанизывай, как драгоценные бусы,

Смысл жизни

Каждый день, и считает каждую крошку…

Почему один живет всерьез,

А другой — понарошку?…

Видел я разных,

Толстых, богатых, бедных, худых и умеренно властных,

Умных и глупых, и светлых; святых напоказ.

Правда, что мы живем один раз?

Или, может, мы возрождаемся?…

Миг — эта жизнь или вечна?

И для чего каждый встречный

Возник на твоей дороге?

Так было задумано богом?

Или он просто шел?…

Плохо и хорошо.

Какие два мощных слова.

А где середина?…

Приносит ли счастье подкова?

Какого чёрта жизнь кажется длинной,

Но кончается, когда меньше всего готовы?

(Есть, кто горы сворачивает одним махом,

Есть, кто еле идет со слезами.

Почему одних нужно обязательно послать нахер,

А другие без приглашения бегут туда сами?)