Введение

Наука о вашем мозге

Начну с признания: я в полном восторге от возможности представить вас вашему мозгу! Наверное, с моей стороны как-то нехорошо хвастаться, что я больше вас самих знаю об органе, который ведет вас по жизненному пути. Однако, честно говоря, я занимаюсь этим довольно давно, поэтому у меня перед вами некоторое преимущество. Я работаю на стыке нейрофизиологии, психологии, лингвистики и нейроинженерии с тех пор, как получила первую должность в лаборатории развития мозга, а это было в середине 1990-х. Предмет моих исследований понятен, но не прост: я выясняю, как различия в функционировании мозга влияют на то, как люди обрабатывают информацию. Если сказать еще короче, я хочу понять, что мотивирует людей к действию, в частности лично вас, мои дорогие читатели.

Не сомневаюсь, что многие из вас на определенном уровне понимают, что ваш неповторимый образ мыслей, чувств и поведения как-то связан с особенностями функционирования вашего мозга. Однако большинство авторов доступной литературы по нейрофизиологии придерживается уравнительного подхода – как с оверсайз-одеждой, – и этот подход доминирует в нашей дисциплине вот уже более 100 лет. Но к чему себя обманывать? Все мы знаем, что оверсайз-одежда ни на ком не сидит идеально. Более того, все то, чему научила меня профессиональная жизнь, перекликается с тем, что я наблюдаю и в реальном мире.

Мы все устроены по-разному.

В этой книге мы выйдем за рамки описания того, как работает мозг большинства из нас, чтобы составить более глубокое представление о том, как работает ваш мозг. Ведь – простите мне эту банальность – каждый мозг и вправду уникален. Даже у однояйцовых идентичных близнецов и то два разных мозга! И хотя это может показаться неожиданным, но между здоровыми мозгами здоровых людей есть целый ряд различий, которые сильнейшим образом влияют на их функционирование.

Вспомните историю с фотографией платья, которая взорвала Интернет в 2015 году, когда все спорили, какой оно расцветки – сине-черное или белое-золотое?[4] Вынуждена предположить, что причина, по которой эта фотография так заворожила буквально миллионы людей, состоит в том, что та версия реальности, которую создает наш мозг, необычайно убедительна. Узнать, что даже такая элементарная вещь, как расцветка платья, может быть открыта для интерпретации, – в некотором смысле даже потрясение. Но к тому времени, как вы дочитаете главу «Адаптируйся», вам станет ясно, какая научная основа лежит под тем, что разные мозги по-разному воспринимают цвет платья. На ваше восприятие цвета знаменитого платья это никак не повлияет, зато позволит по-новому взглянуть на старинную пословицу «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Дело в том, что, как вы вскоре узнаете, разница в работе мозга влияет не только на то, как мы видим мир, но и на то, какие решения мы принимаем по поводу того, как вести себя в этом мире.

Ну что, готовы изучать свой мозг?

Сожмите руки в кулаки и поверните большими пальцами к себе. Теперь сомкните костяшки пальцев – и вуаля! Перед вами – рабочая модель размера вашего мозга.

Немного унизительно, правда?

Возможно, ваш мозг меньше, чем вы думали, но он все равно невероятно мощный. Плюс-минус 86 миллиардов мозговых клеток, вырабатывающих сигналы, – так называемые нейроны, – которые вместе весят кило двести или около того, единолично[5] отвечают за преобразование физической энергии окружающего мира в вашу версию реальности. Еще они, естественно, «на досуге» контролируют большинство телесных функций и поддерживают в вас жизнь. Чтобы выполнять эту важнейшую работу, мозг расходует минимум 20 % энергетических ресурсов организма, хотя он сам составляет всего около 2 % общего веса тела[6]. Иначе говоря, содержание мозга обходится дорого.

Я бы рассказала вам, как гениально он устроен, но лучше не давайте мне об этом даже заговорить – меня будет не остановить. Эволюции нужно было сделать мозг максимально мощным и при этом удержать вес головы в таких рамках, чтобы ее можно было носить на плечах, поэтому у мозга есть извилины и борозды: поверхность мозга собирается в складки, чтобы поместиться в ограниченное пространство (этот процесс называется «гирификация»)[7]. Чтобы приблизительно понять, как это выглядит, – просто скомкайте лист бумаги. Если вы «разровняете» обладающий вычислительной мощностью слой нейронов, покрывающий ваш мозг, – кору головного мозга[8][9], – по площади он будет приблизительно как две средние пиццы[10]. А поскольку ваши мозговые клетки упакованы так плотно, мозгу, в отличие от большинства других органов, негде хранить запасы топлива. В результате ему требуется постоянное поступление глюкозы, даже во сне. В общем, если мы еще не разогнали мощность мозга до максимума, который способен обеспечивать организм, мы к этому очень близки.

Но вам, вероятно, интересно, как по размеру кулаков можно судить о работе вашего мозга. Должна, пожалуй, сразу предупредить: если вы надеетесь прочитать эту книгу и узнать, что, поскольку у вас необычайно крупные руки, ваш мозг лучше, быстрее и мощнее среднего, вас ожидает разочарование[11]. Поймите меня правильно, в некоторых обстоятельствах размер и правда имеет значение, но наша книга не об этом. Большинство важных характеристик органа, который делает вас вами, не настолько очевидны.

Возьмем, к примеру, научную статью Майкла Макдэниела под названием «Люди с большим мозгом умнее»[12]. В этой статье Макдэниел анализирует связь между объемом мозга и результатами стандартных тестов на уровень интеллекта на основании данных, собранных у 1500 испытуемых. Как можно заподозрить по спойлеру в названии, люди с большим мозгом и правда склонны получать более высокие результаты тестов на уровень интеллекта[13][14]. Согласно анализу Макдэниела, корреляция между этими двумя переменными, статистическая величина, которая оценивает, что говорит значение одной переменной (размер мозга) о значении другой (результаты теста на уровень интеллекта), составляет 0,33. Если взять квадрат этого числа и умножить на 100, получим величину, которая лучше поддается интерпретации: процент изменчивости одной переменной, объясняемый значением второй переменной. В нашем случае эта доля составляет 10,89 %, и вот что это означает: если вы попытаетесь объяснить, почему люди получают разные баллы за тесты на уровень интеллекта, знание о размерах их мозга приблизит вас к ответу на этот вопрос почти на 11 %. Безусловно, это приличная часть головоломки, но я от души надеюсь, что это заставило вас задуматься о других 89 %, особенно если учесть, что ваш мозг на 100 % отвечает за ваши показатели в любом тесте.

Как устроен ваш мозг

Правда о различиях между мозгом разных людей (или по крайней мере та версия правды, которую создал для меня мой мозг) сложнее, чем «больше значит лучше»[15]. Это становится понятно, стоит только задуматься над тем, что эволюция вот уже сотни миллионов лет озабочена тем, чтобы впихнуть нам в череп как можно больше «лошадиных сил». Но требования эволюции, которые сформировали ваш мозг, не касались напрямую вопроса размеров. Успех мозга измеряется его способностью управлять телом, в котором он обитает, и перемещать его по окружающему миру таким образом, чтобы оно прожило достаточно долго и успело найти другой мозг, который согласится завести с ним потомство. Со временем в ходе эволюции возникло много разных типов мозга, и каждый был оптимально приспособлен для пилотирования разного рода тел в конкретных условиях их обитания[16].

Кроме того, должна предупредить вас, что эта книга не имеет отношения к вопросу о поиске идеального партнера, хотя последняя глава – «Налаживай связи» – посвящена именно тем сложностям, с которыми сталкиваются два мозга, когда пытаются наладить коммуникацию между разными мирами, которые они создали для себя. Напротив, мы собираемся сосредоточиться на той огромной и мощной машине для обработки информации, которую представляет собой ваш мозг – именно ваш и ничей больше. Детали автомобильного двигателя преобразуют энергию аккумулятора или сгорания топлива в механическую силу, которая перемещает автомобиль в окружающей среде, вот так же и цель любого мозга – преобразовать физическую энергию среды, в которой он обитает, в информацию, которую он может использовать, чтобы принимать решения, которые позволят ему маневрировать в окружающем мире с максимальным успехом.

Но тут есть один подвох: Вселенная, в которой мы обитаем, в сущности, бесконечна и постоянно меняется. Ваш мозг при всей своей мощности конечен. Он вынужден обрабатывать внешний мир по одному удобоваримому кусочку. Это как делать серию фотографий с низким разрешением, а потом составлять из них фильм. Для этого требуется принять миллион решений о том, какие фрагменты информации самые важные и как «соединить точки»[17] там, где чего-то недостает. Как вы узнаете из этой книги, каждый мозг обходит врожденные ограничения по-своему.

Как у двигателя есть свои механизмы для перевода энергии в движение (количество цилиндров, тип передачи), так и у мозга существует набор конкретных инженерных решений, которые определяют, как именно мозг реконструирует поступающие в него неполные данные, как генерирует мысли, чувства и закономерности принятия решений, которые движут вами и только вами.

Вот как мы подойдем к задаче по выяснению механизма работы вашего мозга. Поскольку у нас нет всего того ультрамодного оборудования, которым я пользуюсь в лаборатории, лучшее, что можем сделать мы с вами, чтобы провести достаточно точную диагностику, – это подвергнуть ваш мозг обратной инженерии на основании того, что вы думаете и чувствуете и как действуете.

В дальнейших главах вы найдете несколько тестов, которые помогут вам лучше понять устройство своего мозга[18]. Когда мы углубимся в процесс обратной инженерии, вы начнете понимать, в чем преимущества и недостатки каждой из инженерных особенностей мозга, о которых мы будем говорить. И это логично, если учесть, как долго эволюция трудилась над тем, чтобы убрать из мозга те механизмы, которые работают недостаточно хорошо для любого из нас в любой ситуации. Конечно, когда перед нами стоит конкретная задача, может случиться так, что мозгу одного типа ее легче решать, чем другому. Но почти всегда найдется обратная ситуация, где мозг иного типа добьется большего.

Иначе говоря, утверждать, что какой-то мозг лучше, – это как утверждать, будто Honda Civic лучше или хуже Subaru Outback. Конечно, у меня на этот счет личное мнение, но на самом деле это две разные машины, которые инженеры создавали для удовлетворения разных потребностей. Решение, какая из них лучше, во многом зависит от того, для каких целей и для решения каких задач вы покупаете машину. От души надеюсь, что вы не забудете об этом, когда начнете разбираться, как устроен ваш мозг. Эта книга не о том, как выиграть гонку, а о том, как найти свой путь!

Наглядная иллюстрация этой задачи – история с лондонскими таксистами, получившая популярность в 2000 году[19]. Чтобы получить лицензию, будущий лондонский таксист должен сдать неимоверно трудный экзамен со столь же устрашающим названием «Знания». Для этого экзамена нужно выучить наизусть расположение более 20 000 улиц в Лондоне и его окрестностях (!) – подобный подвиг требует огромных ресурсов памяти. Как вы, должно быть, уже подозреваете, это позволяет довольно быстро отсеять кандидатов вроде меня, чей мозг – сплошная оперативная память и никакого жесткого диска, если можно так выразиться. Экзамен сдают меньше 50 % обучающихся на курсах[20] подготовки таксистов, и это при том, что на подготовку уходит два-три года! Так вот, оказывается, мозги лондонских таксистов отличаются от мозгов обычных людей – это так или иначе связано с их геркулесовыми подвигами по запоминанию. Та часть мозга, которую чаще всего связывают с пространственной памятью, – «хвост»[21] участка мозга под названием гиппокамп, похожий на морского конька, – у таксистов больше среднего[22]. Но есть один интересный факт, оставшийся в тени успеха эксперимента: «голова» гиппокампа у таксистов меньше среднего!

Ирландская исследовательница мозга Элеонора Магуайр, открывшая примечательные особенности таксистов, не остановилась на достигнутом и продолжила свои исследования. Чтобы проконтролировать требования среды, в которой действует мозг таксиста, чья задача – проехать на машине по оживленным улицам, ни во что не врезавшись, она сравнила их память с памятью другой группы, чей мозг функционирует в той же среде, а именно с водителями лондонских автобусов[23]. Результаты этого сравнения просто поражают. Таксисты опережали водителей автобусов по результатам тестов, где нужно было распознать лондонские ориентиры или оценить расстояние между знакомыми местами в городе, а водители автобусов опережали таксистов по результатам тестов, где нужно было рисовать по памяти сложные фигуры или запоминать списки слов. Иначе говоря, результаты тестов таксистов продемонстрировали, что память последних стала лучше по весьма специфическим параметрам, – а именно в том, что позволяет таксисту собирать большие массивы пространственной информации из изучаемых карт. Однако за это улучшение пришлось заплатить существенным снижением других функций памяти, поскольку близлежащие участки мозга занимались решением не своих задач. И хотя я уверена, что вы вполне могли бы устроить в компании таксистов или водителей автобусов оживленные дебаты о том, какая группа «умнее», результаты тестов у них чаще оказывались одинаково прекрасными, чем разными, в том числе результаты тестов на способности, жизненно необходимые в любой среде, например, на умение запоминать сюжеты и узнавать людей в лицо.

Пример с таксистами и водителями автобусов прекрасно иллюстрирует многие принципы устройства мозга, которым посвящена эта книга. Первый принцип – идея доходов и расходов. Если бы у Элеоноры Магуайр не было мотива понять общую картину, было бы очень легко сделать вывод, что больше – действительно значит лучше. У таксистов участок мозга, отвечающий за пространственную память, больше, поэтому они лучше запоминают массивы информации (карты). Если бы я спросила любого случайного прохожего, хочет ли он улучшить свою память, большинство ответило бы утвердительно. Но что бы вы ответили, если бы я спросила вас, что вы предпочтете, – способность запоминать большие объемы пространственной информации или, скажем, способность запоминать список покупок, а может быть, навык зарисовывать по памяти пейзажи и предметы, которые вы видели всего однажды? Ответ, скорее всего, зависел бы от того, что вам нужно от мозга и какой бы вы навык хотели получить, верно?

А это подводит меня ко второму соображению относительно устройства мозга.

Нет смысла решать, что лучше и что хуже, не задумавшись, для чего вам это нужно. В отличие от сравнения Honda Civic с Subaru Outback, устройство вашего мозга складывалось под воздействием среды, в которую он помещен, и задач, которые вы просите его решать. Иначе говоря, может статься, что сейчас ваш мозг – это Subaru Outback, Honda Civic или даже Ford F-150, однако от рождения вы ближе к Volkswagen Beetle или Fiat 500, а такими, как сейчас, стали отчасти благодаря жизненному опыту.

Чтобы помочь вам лучше понять свой мозг, на следующих страницах я собираюсь описать некоторые инженерные решения, которые особенно сильно влияют на то, как вы маневрируете в окружающей среде. В части I поговорим о том, как биологические особенности формируют мозг разных людей – обсудим все, от асимметрий, порождающих специализированные мозговые функции, до химических веществ, которые питают коммуникационные системы вашего мозга. В части II мы рассмотрим, как окружающая среда формирует мозг и одновременно взаимодействует с его врожденными особенностями устройства. Какие задачи должен решать мозг, чтобы добиться успеха, и как разные способы решения этих задач отражаются в разных типах устройства мозга? Некоторые из самых примечательных отличительных черт нашего мозга проявляются, когда мы наблюдаем, как мозг реагирует на самые разные ситуации, через которые мы просим его провести нас: от необходимости адаптироваться к новой среде до желания понимать окружающих и налаживать с ними связь. Но, прежде чем мы начнем обсуждать, как все это работает, я бы хотела еще немного рассказать о теоретических основах устройства мозга, чтобы вы понимали, что я имею в виду, когда говорю: «Это ваш мозг делает вас такими, какие вы есть».

Что значит быть другим?

Для начала мне нужно признаться: меня сильно утешает хорошая книга – художественная и нехудожественная, – которая помогает понять, что некоторые мои черты, которые мне кажутся откровенно странными, на самом деле нормальны. Но мои представления о том, что такое нормальное и аномальное, возможно, отличаются от ваших, поэтому мне кажется, что здесь самое место начать дискуссию. Прежде всего следует отметить, что разница между нормальным и аномальным почти никогда не бинарна. Не то чтобы мы, ученые, носители тайного знания, смотрели на группу людей сквозь свою научную призму и думали: «Норма, норма, норма, БЗИК, норма, норма». Это так не работает.

Напротив, когда изучаешь общий уровень оптимизма, с которым человек смотрит в будущее, или размер его мозга, та характеристика, которая тебя интересует, почти всегда описывается целым рядом переменных. Это значит, что вопрос ставится иначе: вы «в пределах нормы» или «за пределами»? Как же нам определить, где проходит граница?

Тут мне придется сказать вам нечто такое, что понимают не все. Нельзя определить научно, что такое нормальное или аномальное, не понимая природы того, как люди отличаются друг от друга. При этом нам нужно держать в голове, что есть два разных способа определения «нормы»: (1) насколько типичен или атипичен тот или иной способ бытия и (2) насколько он функционален или дисфункционален.

Возьмем, к примеру, синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), поскольку у меня есть некоторый личный и профессиональный опыт в этой области. Согласно Диагностическому и статистическому руководству по психическим болезням Американской психиатрической ассоциации (DSM-5), чтобы поставить диагноз СДВГ, нужно выявить у пациента не менее пяти симптомов невнимательности (или гиперактивности)[24], сохраняющихся не менее полугода и отрицательно влияющих на его социальную жизнь, академическую успеваемость или профессиональную деятельность[25]. В число этих симптомов входят: постоянные ошибки из-за невнимательности, недостаточное внимание к деталям, трудности с удержанием внимания, трудности с восприятием информации на слух, неспособность довести до конца задачи или выполнить инструкции, неорганизованность, стремление избегать задач, требующих постоянного умственного напряжения, несобранность, рассеянность и забывчивость. Если вы прочитали этот список и подумали: «Черт побери, это же я!» – вы не одиноки. После того, как один из самых моих талантливых студентов с самыми стабильными академическими успехами получил диагноз СДВГ, когда был уже старшекурсником, я и сама засомневалась, подпадаем ли мы с мужем Андреа под критерии «нормы»[26].

К счастью, способность сосредотачиваться – тоже предмет моих исследований с точки зрения «как мозг делает это по-разному». И, как вы узнаете из главы «Фокусируйся», внимание – услуга, которая дорого обходится любому мозгу. Однако, очевидно, есть люди, которым легче других сосредотачиваться на задаче и которые лучше прочих умеют не отвлекаться.

Но вот в чем вопрос: если бы я попыталась при помощи своих лабораторных исследований рассортировать людей на «в пределах нормы» и «за пределами нормы», я бы сосредоточилась целиком и полностью на том, насколько типично то или иное поведение. Совсем как учителя, которые ставят оценки по кривой нормального распределения, применяют средние результаты в классе для того, чтобы вывести конкретные баллы (за средний результат обычно ставят тройку), ученые используют статистику, чтобы решить, типичны или атипичны те или иные чувства, мышление и поведение, оценивая, насколько вероятно обнаружить их в интересующей их выборке. Увы, решение, к какой части диапазона отнести промежуток от «маловероятно» до «аномально», принимается более или менее произвольно. По традиции, многие ученые проводят черту так, чтобы в пределы «нормы» попадали 95 % популяции, а 5 % крайних значений считались «аномальными».

Но, когда эта черта проведена, по разные стороны мы обнаруживаем двух человек, которые угодили в противоположные группы, хотя по всем параметрам похожи друг на друга больше, чем на большинство представителей собственной категории. Один из них очутился «в пределах нормы», а другой – «за». Если вы из тех, кто оказался в категории «за пределами нормы», у вас больше вероятность получить помощь, в том числе и доступ к услугам и лечению. При этом ваш ближайший сосед, попавший в категорию «нормальных», сталкивается приблизительно с такими же трудностями, но ничего об этом не знает и не располагает полезными ресурсами. С другой стороны, он не получает и всего того, с чем ассоциируется ярлык «ненормальный», и, возможно, избавлен от стигматизации.

И все же, если бы мне пришлось провести произвольную черту, основываясь на типичных результатах тестов на внимательность у разных людей, насколько хорошо эти результаты соответствовали бы тем сложностям «в реальной жизни», о которых говорит DSM-5? Короткий ответ – так себе, и вот почему: способность человека «сопротивляться отвлекающим факторам» существует не в вакууме. Она живет в мозге вместе с целым сонмом других особенностей его устройства, которые иногда усугубляют, а иногда компенсируют конкретную проблему. В свою очередь, этот мозг существует в среде с особым набором требований, и иногда ему легко их удовлетворять, а иногда нет.

Это объясняет, почему диагностические критерии СДВГ строятся скорее на функциональности, нежели на типичности. Клиницисты предпочитают не измерять в лаборатории, насколько человек рассеян, а задавать вопросы относительно «негативного влияния на функционирование» у конкретного человека. По данным Центра контроля заболеваний диагноз СДВГ получают в США около 9,4 % детей, и эта доля неуклонно растет. А если СДВГ есть практически у каждого десятого ребенка, нельзя считать, что это «ненормально», правда? Я просто хочу сказать, что, когда речь заходит об устройстве нашего мозга, важно понимать, что типичность (насколько часто те или иные особенности устройства мозга встречаются у разных людей) и функциональность (насколько хорошо эта особенность устройства мозга помогает человеку в конкретных условиях) – это разные критерии, и «норму» можно определять и через тот и через другой параметр.

Эта СТРАНная наука

Чтобы еще сильнее все запутать, позвольте мне заронить семя (сомнения) относительно роли культуры в исторических определениях как типичности, так и функциональности. Прежде всего, если речь идет о типичности, и ученые, и потребители научных данных в равной степени обязаны задать себе важный вопрос: похожи ли те, кого мы исследуем, на обитателей реального мира, относительно которых мы хотим сделать те или иные выводы?

Ответ на этот вопрос почти всегда отрицательный. Как остроумно заметил Джозеф Хенрих, профессор эволюционной биологии, и его коллеги, люди, которых мы изучаем, те, на ком основано само определение типичности, очень СТРАНные[27]. То есть подавляющее большинство наших знаний о том, как устроены люди, получены в ходе исследований, проводимых на выборках из западных, образованных, индустриальных, богатых и демократических СТРАН[28]. Большинство испытуемых в этих исследованиях – белые студенты колледжей. Если вы проводите в обществе студентов столько же времени, сколько и я, от такой очевидной необъективности выборок впору занервничать[29].

Я не собираюсь приукрашивать действительность. Большинство научных данных в этой книге, в том числе некоторые мои работы, основаны на СТРАНных выборках. Очевидно, мои возможности объяснить вам, как устроены лично вы, несколько ограниченны, особенно если вы не происходите из вышеуказанных СТРАН. Мы изо всех сил стараемся охватить в своей лаборатории весь диапазон нейрофизиологического разнообразия, и, если вам интересно предоставить свой мозг для научных исследований или просто больше о нем узнать, посмотрите раздел Research на моем сайте chantelprat.com. Однако, несмотря на зияющие пробелы в современных исследованиях, я убеждена, что основные принципы, которые мы обсуждаем в этой книге, те биологические пространства, в которых обитает мозг человека, и те сложные пути, которыми среда влияет на эти пространства и формирует их, применимы к мозгу любого человека, где бы он ни жил и чем бы ни занимался.

А это подводит меня ко второму принципу роли культуры в определении функциональности того или иного образа мыслей, поведения или чувств. История о водителях автобусов и таксистах дает нагляднейший пример того, как функциональность устройства мозга зависит от контекста, в котором мозгу приходится трудиться. Не сомневаюсь, вы вполне можете представить себе профессию, в которой крайне функциональной будет «отвлекаемость», – скажем, когда нужно улавливать неожиданные перемены в своем окружении и соответственно адаптироваться к ним. Об этом вы подробнее прочитаете в главе «Адаптируйся» и узнаете, что наш мозг, скорее всего, эволюционировал именно в таких условиях – а не в условиях размеренной офисной работы с девяти до пяти и не в школьном классе.

Все это лишь затейливый способ объяснить, почему эта книга не скажет вам, нормальный у вас мозг или аномальный, и даже не поможет определить, хорошо вы функционируете или плохо. Даже если бы меня интересовали ответы на эти вопросы, для такой задачи у меня недостаточно квалификации. По большей части люди, которых я изучаю в лаборатории, попадают в категорию «типичных»[30]. И хотя мне нравится думать, что моя работа в этой области отчасти помогает понять, что это значит, когда кого-то признают «ненормальным», должна также признаться, что мне очень неплохо жилось бы в мире без подобных категорий.

Может быть, нам лучше попытаться осознать, что люди – существа многогранные, ведь так и есть на самом деле? Безусловно, такое мировоззрение усложнит постановку диагноза, лечение и обучение, но, по-моему, нет никаких сомнений, что от этого они станут только эффективнее. Как, надеюсь, показывает пример СДВГ, все мы попадаем в какие-то категории по разным осям бытия. По какому-то параметру у нас могут быть предельные показатели, но насколько это проблематично, зависит от множества других факторов, в том числе от окружающей среды. Обратное тоже верно – иногда наши мысли, чувства и поведение и правда проблематичны, но у этого могут быть разные причины – совокупность разных черт, каждая из которых «в пределах нормы», однако их уникальное сочетание порождает идеальный шторм.

В этой книге я определю некоторые такие оси функционирования мозга в надежде помочь вам оценить, какое место вы занимаете в многомерном пространстве различий. Ведь недаром мистер Фред Роджерс, сыгравший важнейшую роль в формировании моего юного мозга, как-то заметил: «Наша жизненная цель как человеческих существ – помогать людям понять, насколько редок и ценен каждый из нас, понять, что у каждого из нас есть что-то такое, чего нет и никогда не будет больше ни у кого»[31]. Поэтому, когда тот же самый мозг прочитал слова Стивена Пинкера, что «у всех нормальных людей одинаковые физические органы, и именно поэтому у нас неизбежно должны быть одинаковые органы мышления»[32], он подумал: «Ну надо же, какая чушь!»[33]

Ведь, как говорит рэпер Фаррел Уильямс, «похоже, да не то же».

Какая разница?

Признаться, я не думаю, что Пинкер пытался убедить читателей, будто мы все и вправду в точности одинаковы. Думаю, он скорее имел в виду другое – вопрос, стоит ли обращать внимание на наши различия, особенно на фоне всех общих черт. «Различия между нами, как бы бесконечно завораживающе они ни проявлялись в нашей жизни, – пишет Пинкер, – имеют очень мало значения, когда речь идет о том, как работает наш мозг[34]»[35]. Если на минуту забыть, что в этой «малозначительной» области лежит вся моя профессиональная деятельность, я вижу в этом здравое зерно.

Добавим к нашим размышлениям научное обоснование, для чего обратимся к результатам исследований мозга[36], и я, с вашего разрешения, познакомлю вас с нервной системой, принадлежащей нематоде[37] Caenorhabditis elegans, для краткости C. elegans. Нервная система C. elegans состоит аж из 302 нервных клеток, то есть нейронов[38]. Эти нейроны, в свою очередь, взаимодействуют с 132 мускулами и 26 органами[39]. Пожалуй, всем нам очевидно, что C. elegans устроена довольно незатейливо. И хотя я думаю, что даже Пинкер сумел бы признать, что мысль о различии между устройством нервной системы C. elegans и нашего мозга довольно-таки увлекательна, если нас интересует работа разума, все же большинство знаний об устройстве нашего мозга получено на простых моделях. Иначе говоря, разница между людьми и круглыми червями не так уж интересна, если мы изучаем работу мозга – по крайней мере, на каком-то уровне.

Пожалуй, надо объяснить.

Обе нервные системы – это машины по выявлению информации, созданные, чтобы собирать данные об организме и его окружении и на их основе принимать оптимальное решение, что делать дальше[40]. Для этого они часто применяют одни и те же механизмы. Базовая единица обработки информации, нейрон, – это изумительная клетка, которая ловко умеет накапливать данные о том, что происходит в окружающем ее мире. При этом она отправляет свой «краткий отчет» о положении вещей дальше по цепочке коммуникации. На принимающем конце каждого нейрона расположен пучок ответвлений – дендритов[41], которые тянутся к соседним клеткам и пытаются подслушать их версию обстановки в мире. Нейрон накапливает данные ежемоментно на основании количества и типа получаемых сигналов – и так до тех пор, пока не достигнет порога. А тогда – бабах! – он присоединяется к тесной компании сплетников и выпускает свои химические сигналы в пространство, где его подслушивают другие нейроны. Если вам хочется по-настоящему, по-олдскульному разобраться в специфическом процессе, в ходе которого химические сигналы открывают и закрывают физические каналы, которые, в свою очередь, меняют электрическое напряжение внутри нейрона[42] и заставляют открываться новые каналы, попробуйте вбить слова action potential (потенциал действия) в поисковую строку на YouTube – там много отличных анимационных роликов[43]. А пока достаточно сказать, что у C. elegans и у человека этот процесс в общем и целом проходит одинаково.

На самом деле между физиологией нейронов человека и нематоды настолько много общих черт, что на изучение C. elegans выделяют сотни миллионов долларов государственных субсидий. Все то, что мы узнали благодаря этим исследованиям, описано в десятках книг[44] с названиями вроде «Нейробиология генома Caenorhabditis Elegans» и «Старение: чему нас учит C. Elegans» (мое любимое – «Книга червей»). Естественно, если задаться вопросом о различиях между мозгом разных людей на фоне того, сколько у нас общего с круглым червем, то легко прийти к выводу, что эти различия совсем несущественны.

Перейдем к другому концу спектра – поговорим о разнице между ментальной жизнью людей и шимпанзе, наших ближайших ныне живущих родственников. Как можно представить, наш мозг поразительно похож на мозг шимпанзе. Это вполне логично, особенно если вспомнить, что участки ДНК, в том числе определяющие устройство мозга человека и шимпанзе, перекрываются на 95 %[45]. Однако функциональные следствия этой пятипроцентной разницы позволяют мне написать книгу на общем символьном языке, который вы можете понять, в то время как дикие шимпанзе по-прежнему проводят большую часть времени за добыванием пищи и выискиванием друг у друга вшей ради поддержания социальных связей.

Это сравнение помогает проиллюстрировать, что маленькие различия могут привести к большим последствиям, особенно когда речь идет об отношениях между сознанием и мозгом. Но, поскольку вы никогда не были шимпанзе, приведу несколько более близких нам примеров. Помните, что вы чувствовали, как мыслили и как вели себя, когда были подростком?[46] С тех пор время оставило на вашем мозге много шрамов, а череда нейрофизиологических изменений наверняка оказала сильное воздействие на вашу ментальную жизнь. Вот вам еще более тонкое различие: сравните, как вы себя чувствуете сразу после пробуждения и поздно вечером. В пределах суточного цикла изменения нейрохимических сигналов органа, который руководит ритмами вашего мозга, – супрахиазматического ядра – может оказать крайне зрелищное воздействие на работу ваших внутренних механизмов. Есть надежда, что размышления о диапазоне состояний, в котором может находиться ваш мозг и сознание, поможет вам подступиться к мысли, как на самом деле релевантны мелкие различия. Но, прежде чем вы решите, насколько они важны, позвольте мне добавить научных фактов.

Возьмем, к примеру, мои ранние исследования того, как сотрудничают полушария мозга, чтобы помочь вам понять истории, которые вы читаете или слушаете. Чтобы лучше разобраться, какую работу выполняет для вас мозг в этих ситуациях, рассмотрим следующее предложение:

Стог сыграл важную роль, поскольку ткань порвалась.

Это совершенно законное, грамматически верное предложение, однако вы, вероятно, несколько растерялись, прочитав его. Дело не в том, что вы не поняли предложение как таковое. Вероятно, вы знаете значение всех слов. И можете воспользоваться своими лингвистическими познаниями, чтобы понять, как соотносятся значения разных слов друг с другом. В частности, на основании порядка слов и их грамматических форм вы знаете, что важную роль сыграл именно стог, а не ткань. Кроме того, вы понимаете, что эта роль имеет какую-то причинно-следственную связь с действием, описанным глаголом порвалась. Но вы все равно не можете взять в толк, что здесь, черт возьми, происходит.

Дело вот в чем: когда мы сталкиваемся с письменной или даже устной речью, мы понимаем ее на разных уровнях. На первом уровне, который мы только что обсуждали, наше понимание основано исключительно на лингвистической информации, заключенной во фразе. Но на втором мы уже толкуем эту информацию в широком контексте всего, что мы знаем о окружающем мире и о том, что происходит вокруг нас в данный момент.

Причина, по которой предложение про стог кажется каким-то странным, состоит в том, что оно вырвано из контекста. Насколько иначе вы поняли бы его, если бы я сказала вам, что это фрагмент истории о прыжке с парашютом? Надеюсь, все тут же сложилось бы с приятным щелчком, и вместо совокупности разрозненных идей вы увидели бы сценарий, который можете вообразить, словно коротенький видеоролик, проигрывающийся у вас в мозге. Если так, значит, мозг соединил точки между тем, что вы уже знаете о реальном мире (гравитация, устройство парашюта), и тем, что было написано на странице. Поэтому вам стало понятнее, почему стог мог сыграть важную роль.

В этих двух способах понимания речи важно то, что исследования, проведенные на людях после черепно-мозговых травм, по-видимому, указывают, что в этих процессах задействуются разные участки мозга. До моих исследований было принято считать, что за понимание идей, напечатанных на странице, отвечает левое полушарие, которое, как правило, занимается переработкой лингвистической информации[47], в то время как правое полушарие, которое, как правило, занимается скорее зрительными и пространственными образами, реконструирует сценарий[48]. Однако эти представления, как и бо́льшая часть того, что нам известно об устройстве и работе мозга, основаны на данных, усредненных по группам испытуемых.

При этом первопроходцы в области исследования чтения, в том числе мой университетский научный руководитель Дебра Лонг, учат нас, что не все люди понимают прочитанное одинаково[49]. Мне стало интересно, не зависят ли эти различия от того, как именно происходит распределение труда между мозговыми полушариями у конкретных людей. Чтобы проверить эту гипотезу, я провела исследование, в ходе которого наблюдала, что запоминает из одной и той же истории каждое полушарие более чем 200 испытуемых с разными уровнями навыков чтения[50].

Вот как были устроены эксперименты: участников просили прочитать и попытаться запомнить короткие, на одну-две фразы, истории, которые появлялись перед ними по центру экрана компьютера. После того, как они прочитали эти истории, им показывали последовательности слов, которые появлялись либо в центре экрана, либо немного левее или правее того места, где их просили сосредоточить взгляд. Задача была простой: нажатием кнопки как можно быстрее показать, что слово, вспыхнувшее на экране, встречалось в одной из историй. Например, если я дам вам прочитать предложение про стог, а потом на экране появится слово «роль», вам необходимо нажать кнопку, потому что это слово было в предложении.

На основании закономерностей ответов участников мы смогли методами обратной инженерии отчасти определить, каким способом каждое из полушарий обрабатывало истории. Скажем, иногда мы вставляли слова вроде «парашют», которые в историях не встречались, но тематически были с ними связаны. Если участники не сразу отвергали эти слова или по ошибке говорили, что видели их, у нас появлялись надежные данные, что они поняли широкий контекст сценария. Лингвистический тип этого понимания мы определяли, проверяя, не быстрее ли испытуемые опознают слова вроде «роль», если показывать их после слов, лингвистически связанных с ними, (после слова «стог»), чем после слов из других грамматических частей того же предложения (после слова «ткань»).

Последний хитрый прием мы использовали, чтобы определить, как именно каждое полушарие участвует в разных способах понимания. Поступление информации от глаз в мозг устроено так, что все, что исходит с левой стороны от места, куда мы смотрим, сначала попадает в правое полушарие, и наоборот. Хотя оба полушария здорового мозга в дальнейшем делятся информацией друг с другом, разница в скорости и закономерностях реакции на слова, показанные на экране слева или справа, снабжает нас важнейшими сведениями о том, как каждое полушарие обработало прочитанные фразы.

Хотя все участники нашего исследования были студентами без диагноза «неспособность к чтению» (иначе говоря, все они попадали в категорию «типичных»), разница в навыках чтения у них привела к тому, что у каждого мозг решал задачи по-своему, особенно правое полушарие. В результате мы выяснили, что за понимание лингвистической структуры текста у всех наших чтецов и правда отвечало левое полушарие (то есть именно оно понимало, что важную роль сыграл стог, а не ткань), и это можно было предсказать по исходным данным испытуемых. Однако у участников с относительно неразвитыми навыками чтения восприимчивым к лингвистическим связям оказалось и правое полушарие. А вы говорите, язык – целиком и полностью функция левого полушария! Более того, когда надо было понять сценарии историй, оба полушария относительно неумелых читателей спотыкались на словах вроде «парашют», что показывало, что они восприимчивы не только к лингвистическим аспектам, но и к сценариям. С другой стороны, у самых умелых чтецов восприимчивым к сценариям оказалось только левое полушарие. Парадокс в том, что, как выяснилось, у самых умелых чтецов правое полушарие словно Джон Сноу из «Игры престолов»: оно ничего не знает. Их реакция не меняется, когда слова вроде «роль» появляются после «парашют» и после «ткань» (да и после слова «ворона»). И хотя наши испытуемые не спотыкались на словах вроде «парашют», связанных с историями лишь тематически, их смущали слова, которые не имели к историям никакого отношения.

В итоге ни один испытуемый в ходе моего эксперимента не показал результатов, которые можно было бы предсказать на основании данных, получаемых, когда усредняешь группы испытуемых с разными навыками чтения. Это как взять целую комнату людей и сказать, что их средний возраст – 42 года, хотя на самом деле никому из них нет 42 лет. Однако в нашем случае неспособность понять, что у разных людей разный мозг, не просто дала бы неполные данные, но и натолкнула бы на неверные выводы о том, как два полушария участвуют в понимании прочитанного.

Если вам по-прежнему непонятно, зачем все это изучать, представьте, что было бы, если бы вы травмировали правое полушарие мозга. Что бы сказал вам доктор о возможных изменениях в вашей жизни и здоровье? Как бы он оценил все за и против хирургической операции, на которую вам предложили бы согласиться?

На протяжении своей карьеры я отстаивала ту точку зрения, что, хотя внимание к средним показателям выборки позволило специалистам в нашей области быстрее узнать, сколько всего у нас общего (в частности, выявить многие механизмы, лежащие в основе процессов сенсорного восприятия), но из-за этого сложнее определить, что же делает нас уникальными (в частности, каким образом мы понимаем истории, шутки, да и друг друга, если уж на то пошло). Из такого «безразмерного» подхода, кроме всего прочего, следует, что подавляющее большинство того, что мы знаем о человеческом мозге, заставляет человеческое сознание либо игнорировать, либо сглаживать все то, что делает нас разными[51]. К примеру, многие нейрофизиологи и даже врачи до сих пор считают понимание языка делом левого полушария. В результате ученые так и не достигли согласия по вопросу, как и у кого правое полушарие участвует в разных способах понимания речи, – а ведь проблемы с речью после травм правого полушария начали описывать еще 150 с лишним лет назад[52].

Но, прежде чем я надену белое пальто и разверну транспарант «Все различия нужны, все различия важны», пожалуйста, позвольте сделать признание: если люди, интересующиеся нейрофизиологией человека, не изучают индивидуальные различия, на то есть веские практические причины. Первая – пресловутый парадокс «мозг изучает мозг». Мозг человека настолько невероятно сложен, что на протяжении моей жизни мы совершенно точно не разберемся в нем до конца[53], даже если оставим в стороне все, что делает нас разными, и сосредоточимся только на общих чертах. На самом деле мы даже устройство C. elegans до конца не поняли! Хотя у нас есть идеальная карта всех ее нейронов и всех их связей, мы не можем предсказать со стопроцентной точностью, как поступит C. elegans в той или иной ситуации. Мы можем быть близки к разгадке, но всей картины все равно не поймем[54]. Теперь увеличьте масштаб и вместо 302 нейронов возьмите 86 миллиардов, и у вас сложится адекватное представление о том, сколько всего мы еще не знаем о вашем мозге.

А это подводит меня ко второй причине, по которой изучать индивидуальные различия в человеческом мозге так сложно. Есть много интересных переменных, манипулировать которыми в лаборатории неэтично. Напротив, когда человек приходит на тестирование, он приносит с собой все особенности устройства своего мозга – как врожденные, так и сформированные жизненным опытом. Однако, как вы узнаете из этой книги, это часто взаимосвязано. Пытаться распутать клубок различий, чтобы понять, почему человек именно таков, какой он есть, очень трудно даже при самых благоприятных обстоятельствах. Эта задача всегда возвращает нас к одному из древнейших вопросов психологии: какая часть того, что делает вас вами, заложена в ДНК, а какая сформирована жизненным опытом?

Наследственность и среда: непонятое противостояние

Что же было раньше – лингвистически невежественное правое полушарие или способность умело читать? Сегодня большинство из тех, кто изучает поведение человека, понимают, что наши биология и жизненный опыт настолько переплетены, что едва ли имеет смысл «обвинять» то или другое, пытаясь понять, что делает вас вами. Ответ – это всегда сочетание одного и другого. Во-первых, каждое жизненное переживание меняет мозг. Иногда изменения обходятся без последствий, а иногда идут по нарастающей. Однако в редких случаях одно-единственное событие может изменить – к добру или к худу – наше устройство навсегда.

Это важно отметить, прежде чем углубляться в особенности вашей нейрофизиологии. То, что иногда ваш мозг вынуждает вас думать, чувствовать и поступать определенным образом, не обязательно означает, что вы такими родились, и это не изменится. На самом деле ваш мозг – ускользающая мишень. Большинство исследований, которые ищут связь между мозгом и поведением, в том числе и моя работа по изучению двух полушарий и навыка чтения, рассматривают только одну ситуацию за раз – так сказать, стоп-кадр. При таких экспериментах попросту невозможно сказать, насколько то или иное устройство мозга у вас врожденное, а насколько сформировано опытом.

Один из способов отделить генетические «чертежи» (то есть наследственность, или натуру) от среды (культуры) – проделать лонгитюдное исследование. При такого рода экспериментах исследователи оценивают один и тот же мозг в разных ситуациях на протяжении длительного времени, чтобы проверить, как его меняют общее созревание или конкретный опыт.

Именно это и проделали Кэтрин Вуллетт и Элеонора Магуайр в хитроумном эксперименте над лондонскими таксистами[55]. Цель исследования была проста – выяснить, родились ли они такими, с более крупными «хвостами» гиппокампа, или же эта область у них выросла благодаря усилиям по подготовке к экзамену.

Для этого они дважды, с промежутком в три-четыре года, просканировали мозг 110 человек. Большинство из них (79) только готовились стать таксистами, и первый раз их сканировали, когда они начали учиться, но еще не сдали экзамен, а остальные (31) были контрольной группой, отобранной в соответствии с параметрами вроде возраста и коэффициента интеллекта, которые тоже могли повлиять на форму и размеры мозга. Поскольку более половины обучающихся не сдают итоговый экзамен, ученые планировали сделать по своим данным две оценки. Во-первых, они хотели сравнить мозг тех, кто в конце концов сдал экзамен, и тех, кому это не удалось, чтобы проверить, нет ли между группами каких-то наблюдаемых различий в структуре мозга. Во-вторых, они хотели посмотреть, нет ли каких-то заметных изменений в результате подготовки к «Знаниям», когда человек до отказа набивает себе мозг картами.

Результаты лонгитюдного исследования Вуллетт и Магуайр обеспечили совершенно очевидные доказательства причинно-следственной связи между мозгом таксистов и тем, что их просили сделать. До обучения не было никакой возможности определить, кто сдаст «Знания», а кто нет. Когда абитуриенты только записывались на курс, между мозгом тех, кто в дальнейшем попадал в группу «сдавших», и тех, кто оказывался среди «провалившихся», не наблюдалось никаких значимых различий: ни в размерах гиппокампа, ни в других участках мозга, если уж на то пошло. В сущности, единственная разница между теми, кто сдал и не сдал экзамен, заключалось в том, сколько времени они уделяли занятиям каждую неделю. В группе сдавших учащиеся в среднем посвящали обучению 34,5 часа в неделю, а те, кто не сдал, как правило, занимались меньше 17 часов в неделю! Через три года интенсивное обучение оставило след – но только в мозге тех, кто сдал. После того, как будущие таксисты втиснули в свой мозг все нужные знания, «хвосты» их гиппокампов выросли[56]. То есть исключительные особенности мозга лондонских таксистов возникли из-за предъявляемых к ним требований. Дело закрыто.

Другой вариант, позволяющий распутать хитросплетения воздействия натуры и культуры тем ученым, у которых нет времени, денег или желания отслеживать своих испытуемых на протяжении всей жизни и много раз измерять параметры их мозга, – это исследования близнецов. Именно на них в общем и целом строится генетика поведения – на попытках отделить наследственность от среды, изучая тех, у кого разные пропорции того и другого: ученые опираются на то, что монозиготные (однояйцовые) близнецы рождаются из одной яйцеклетки и сперматозоида и на момент рождения почти идентичны[57], а дизиготные (разнояйцовые) – из двух разных яйцеклеток и двух сперматозоидов, поэтому генетическое сходство между ними такое же, как между любыми неидентичными братьями и сестрами в одной семье.

Много исследований посвящено наследуемости: ученые выясняют, в какой степени некоторые измеряемые параметры обусловлены генетикой – на основании того, насколько эти характеристики схожи у монозиготных близнецов по сравнению с дизиготными. Если монозиготные близнецы больше дизиготных похожи друг на друга по определенным параметрам (например, по способности запоминать ориентиры на местности), значит, различие между близнецами связано с генетикой. Такой тип анализа опирается на предположение, что условия, в которых растут близнецы из одной пары (и монозиготные, и дизиготные), одинаковы примерно в одной и той же степени.

У этого предположения есть один недочет: некоторые свойства, на которые влияет генетика, в том числе экстраверсия (о которой вы прочитаете в главе «Коктейль»), влияют на то, какие условия и какой опыт человек предпочитает. Другие генетически обусловленные факторы, скажем, рост и внешняя привлекательность, влияют на опыт, поскольку определяют, как к человеку относятся окружающие. Чтобы еще больше подлить масло в огонь дискуссии «наследственность против среды», стремительно развивающаяся наука эпигенетика показывает, что влияние среды может приводить к химическим изменениям в ДНК! В результате один и тот же ген, попадая в разную среду, оказывает разное влияние на производимые на его основании белки, в мозге или в остальном организме. Эти механизмы «биологически кодируют» наш жизненный опыт[58]. Иначе говоря, если поместить один и тот же участок ДНК в разную среду, он может создать разных людей.

Но иногда результат получается не такой уж и уникальный.

Создатели документального фильма «Три одинаковых незнакомца» (2018) проделали поистине фантастическую работу, чтобы это показать. Фильм основан на удивительной подлинной истории тройняшек, которых при рождении усыновили три разные семьи, а друг о друге они узнали случайно, когда им было уже 19 лет. Если вы вдруг не видели этот фильм, то я не буду портить удовольствие от неожиданных (и иногда скандальных) поворотов сюжета. Достаточно будет сказать, что эти юноши были похожи друг на друга даже в том, чего в принципе невозможно себе представить, сколько бы мы ни ломали себе голову над биологией, которая делает вас вами. Да, конечно, они одинаково выглядят, говорят и ходят – но курить одну и ту же марку сигарет? Дичь какая-то! Или все-таки нет?

Беда с такими частными случаями состоит в том, что мы так увлекаемся историей, что не в состоянии объективно судить о фактах. Прежде всего сходство сразу привлекает внимание, а различия можно и не заметить. Никого не потрясло открытие, что тройняшки любят разные марки пива[59], а вот то, что все они курят Marlboro, бросается в глаза. Что и подводит меня ко второму соображению касательно статистики и совпадений: чтобы понять, насколько удивительно наблюдать общие черты у разлученных близнецов (и двойняшек, и тройняшек), надо задать себе вопрос: «Насколько вероятно, что два случайно столкнувшихся на улице совершенно чужих человека тоже будут в этом схожи»? Когда речь идет о том, какое пиво вы пьете и какие сигареты курите, ответ зависит от того, насколько они популярны. Согласно маркетинговому исследованию, которое я нашла, в 1980 году, когда тройняшки познакомились, Marlboro были самыми популярными сигаретами у их возрастной группы и занимали около 40 % рынка[60]. Так что это все равно примечательный факт, но не настолько примечательный, как если бы все они курили Camel Lights. Чтобы дать научный ответ на вопрос, влияет ли генетика на выбор марки сигарет, надо рассмотреть большую выборку монозиготных близнецов, разлученных при рождении, и узнать, действительно ли вероятность, что они курят одни и те же сигареты, значительно выше, чем вероятность того же самого у двух случайно выбранных первых встречных[61][62].

Да, я зануда.

Но есть и хорошие новости: что касается дискуссии «наследственность против среды», мне уже приходилось пробуждать в себе такого рода научный скептицизм, когда 7 апреля 2020 года я познакомилась с жутко похожей на меня незнакомкой по имени Майя. Сижу я, значит, пишу книгу о том, как ваш мозг делает вас вами, и вдруг получаю электронное письмо от 20-летней незнакомки с кликбейтной темой «Совпадение на 49,5 %! Только не упадите!»

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я читала письмо, – его тон: Майя «говорила» совсем как я. Слова она выбирала тщательнее, чем я, но они тоже были немножечко дурацкие и симпатичные – в том смысле, что очень знакомые. Если с вами никогда такого не бывало, вы, наверное, и представить себе не можете, что можно узнать себя в том, как другой человек расставляет восклицательные знаки. Но я узнала![63]

Второе, что меня поразило, – сходство в том, что Майя сочла нужным рассказать о себе. Она не знала, как я отнесусь к письму от незнакомого человека, поэтому стратегически сделала его коротким и теплым. Живо представляю себе, что она много думала о том, что хотела бы сообщить мне о себе на случай, если у нее больше не будет возможности со мной пообщаться. При таких условиях она решила поделиться со мной восемью фактами: (1) она любит петь и училась на преподавателя музыки, (2) она любит животных, особенно лошадей, пункты (3–6) состояли из кратких упоминаний о хобби, в число которых вошли пешие походы, живопись, путешествия и игра в Mario Kart, (7) в школе ее всегда считали «классным шутом», (8) в закусочной Taco Bell она всегда заказывает большой хрустящий ролл с пряной картошкой и гуакамоле.

В этот момент ощущение, что я говорю с самой собой в 20 лет, было просто ошеломляющим. Как вы, скорее всего, сами поймете, когда дочитаете книгу, я просто обожаю животных! Надеюсь, вы понимаете, что тут можно призвать меня к ответу, и думаете: «Стоп. Какова вероятность того, что двое случайных встречных окажутся большими любителями зверушек?» И вот это будет крайне разумным замечанием. Но я думаю, что я все-таки особенный любитель животных. Ну, скажем, я до сих пор хожу в контактные зоопарки, хотя моему ребенку уже 26, и торчу там до закрытия. Когда я была маленькой, я притащила домой утенка из зоомагазина, где его продавали на корм хищникам, просто потому что он был милашкой. Назвала его Квакерс и налила воду в тачку во дворе, чтобы ему было где плавать[64]. Повзрослев, я стала печально знаменита тем, что постоянно нахожу потерявшихся или раненых животных, в том числе Хьюго, крошку-енота, которого я обнаружила в сточной канаве умирающего от жажды и растила в гараже, пока он не окреп достаточно, чтобы выпустить его. За свою жизнь я держала дома 20 разных видов животных, не меньше: начала я с рачков артемий и муравьиной фермы, к студенческим годам уже имела опыт общения с рыбами и ящерицами, а когда мне исполнилось 30, я, наконец, исполнила детскую мечту и купила себе скаковую лошадь, закончившую карьеру.

Так каковы же шансы? Согласно самой релевантной статистике, какую я смогла найти, верховой ездой в качестве хобби или спорта занимаются 4,6 миллиона американцев[65]. Так что шансы случайно встретить на улице человека, который увлекается верховой ездой, приблизительно 1: 71. Но, возможно, это не очень честная оценка, поскольку популярность конного спорта зависит от демографического слоя[66].

А как же остальные семь пунктов? Любовь к музыке? Я играю на ударных, но как дилетант, однако моя дочь Жасмин в старших классах выступала в музыкальном театре. Походы? Безусловно. Живопись? Мне не хватает терпения, но моя мама, тетя, бабушка и прабабушка – знаменитые художницы, прямо-таки звезды. Путешествия? Конечно, но это очень распространенное увлечение среди тех, кому оно по средствам. А Mario Kart? Я играла в эту игру всего несколько раз, но всегда проигрывала; наверное, дело в том, что в качестве транспортного средства я всегда выбирала ванну. Меня ни разу не называли «классным шутом», однако, как можно догадаться по выбору транспортного средства в игре Mario Kart, особой серьезностью я не отличаюсь. Более того, мы с мужем – у нас с ним общее чувство юмора, достойное детсадовцев, – считаем себя настоящими гениями по части тупых шуток.

А вот что в Майином списке «интересных фактов» действительно странно, если вдуматься, – это ее заказ в Taco Bell. Нет, я вовсе не хочу сказать, что всегда ем там большой хрустящий ролл с пряной картошкой и гуакамоле[67] – это была бы и правда какая-то мистика. Но всякий, кто общался со мной, когда я была в возрасте Майи, знает, что закусочная Taco Bell была важной частью моей культуры. Поясню: меня огорошило не то, что мы обе любим Taco Bell[68]. Дело в том, что я бы тоже, наверное, включила любимый заказ в Taco Bell в «список того, что нужно знать, чтобы понимать меня». Достаточно сказать, что читать электронное письмо от Майи, а затем смотреть слайд-шоу, которое сделали для меня ее родители, было незабываемым переживанием. Я знала, что она существует, – но смотреть, как на моем экране разворачивается картина жизни человека, получившегося из моей ДНК, – это совсем другое.

История рождения Майи началась тем летом, когда я поступила в магистратуру. Я решила стать донором яйцеклеток[69]. И горжусь этим решением, поскольку оно дало мне возможность помочь невероятно симпатичной паре, которой не удавалось зачать ребенка самостоятельно, и при этом получить немного денег на то, чтобы растить собственного ребенка, которому тогда было четыре года.

Вот тут моя личная история о наследственности и среде приобретает любопытный оборот. Что касается обмена впечатлениями о жизни, то мы с моей дочкой Жасмин необычайно близки: я родила себе лучшую подругу. Мы вместе выросли. Поскольку мне было всего 19 лет, когда она родилась, и потом я 12 лет была матерью-одиночкой, пока не встретила Андреа, у нас с Жасмин было общим буквально все. Мы иногда физически не расставались по нескольку месяцев подряд, пока она была еще малышкой. Когда мы с ней проходили процесс взросления, причем она обычно опережала меня на несколько шагов, многие замечали, как мы с ней похожи на девочек Гилмор из известного сериала о юной маме-одиночке и ее дочери[70]. Я и сама это вижу, с поправкой на то, что я совсем не такая крутая, как Лорелай, а Жасмин чуть менее зануда-отличница, чем Рори. Ах да, еще мы настоящие, а не героини сериала.

Мы с Жасмин, совсем как девочки Гилмор, разделяем множество «лайков» (тупые сериалы, зумба, ирландская кухня, хип-хоп 1990-х – это навскидку) и «дизлайков» (все хоть сколько-нибудь страшное, медленные водители, артхаусные кинофильмы[71] и когда затекают ноги – и это только начало списка), однако темперамент у нас совершенно разный. Жасмин хладнокровная (когда не за рулем), а я нет. Она мыслит глубоко и внимательно, а я – быстро, спонтанно и порывисто. Когда она была маленькой, мне ни разу не приходило в голову, что Жасмин якобы моя копия. Я всегда думала: мы отличная команда.

Майя же обладает темпераментом, который похож на мой просто до безобразия. Даже если закрыть глаза на количество восклицательных знаков в ее письме, которые выдавали ее с головой, большинство ее фотографий так или иначе указывают на общие черты наших характеров. Мы обе явно находимся очень высоко на шкале экстраверсии – я бы сказала, что мы «душа компании», но современные подростки предпочитают слово «экстраверт». Достаточно сказать, что ни я, ни она не умеем сливаться с местностью. Позавчера Майя прислала мне фото, как она рассекает в компании Пеппер, своей ручной бородатой ящерицы, сидящей в гигантском розовом рюкзаке с прозрачными вставками, который Майя купила, чтобы брать Пеппер с собой на поиски приключений. Супер-мега-круто!

Что же говорит мое сходство и различие с этими двумя чудесными девушками, с которыми у меня еще и половина общих генов, о том, какую роль играют в формировании нашего мозга генетика и среда? На следующих страницах я опишу, как именно влияют на устройство нашего мозга наследственность и среда по отдельности и как они взаимодействуют. В части I я сосредоточусь на биологических особенностях. Однако, как вы вскоре узнаете, среда влияет даже на мельчайшие аспекты нашей биологии. Когда это будет уместно, я расскажу о наследуемости разных черт или о проценте вариабельности, которая, по оценкам, объясняется влиянием генетики, в частности на основании исследований близнецов. Затем, когда мы перейдем к части II, мы обратимся к тому, какие задачи мы поручаем мозгу, и к тому, как жизненный опыт и биология совместно формируют наш подход к их решению. Несомненно, в процессе вы задумаетесь, как так получилось, что вы занимаете нынешнее «пространство различий», а я постараюсь снабдить вас соответствующими подсказками. Но прежде чем мы отправимся в путь, я бы добавила еще несколько слов о том, чего вам стоит и чего не стоит ожидать от следующих страниц.

Наверное, вы думаете, что это книга о вас?

Сейчас самое время указать мне на очевидное – на то, что я так и не сказала вам ничего конкретного о том, как устроен ваш мозг. Но вы по-прежнему со мной, а это, надеюсь, говорит о том, что я по крайней мере заставила вас задуматься об этом. На следующих страницах я планирую снабдить вас основными понятиями нейрофизиологии вашей личности: они описывают и различия между биологическим устройством мозга у разных людей (часть I), и то, как исполняемая мозгом работа дает нам возможность провести исследования, чтобы выявить различия между нами (часть II). Разумеется, чтобы впихнуть в одну книгу все то, что я узнала за 20 с лишним лет, и при этом не сломать вам мозг, как на экзамене «Знания», мне пришлось не раз принимать трудные решения о том, о чем следует написать, а что можно и опустить.

Решения о том, что включить, я принимала в основном по поводу тех аспектов устройства мозга, которые легче всего подвергнуть обратной инженерии. В результате мы часто будем говорить о характеристиках вроде праворукости и леворукости или особенностей характера – того, что вы о себе уже знаете и что можно измерить при помощи тестов, которые вы найдете в книге. Но не забывайте: как только вам захочется больше узнать о том, как работает ваш мозг, сразу загляните в раздел Research на моем сайте chantelprat.com. Там вы найдете много ссылок на разные игры для мозга, в которые можно поиграть, чтобы получить более точные оценки особенностей устройства вашего мозга в тех случаях, когда это зависит от времени выполнения заданий.

Кроме того, я при любой возможности рассказываю о тех вопросах, которые досконально изучены с разных сторон и подтверждены разными методами, давшими один и тот же результат. К сожалению, для исследований индивидуальных различий в нейронауке это скорее исключение, чем правило. Многие эксперименты, которые я описываю, проведены в последние пять лет. Постарайтесь не забывать об этом, когда будете читать. Это новая область, и сразу за передовой линией исследований лежит самая настоящая неизведанная земля. Думаю, еще через пять лет наши знания заметно изменятся. По крайней мере, надеюсь, что так и будет, поскольку мы еще так много не знаем! Учитывая, чем занимаются исследователи мозга, я ставлю себе цель не дать вам ответы на все вопросы, а снабдить инструментами, которые позволят вам всесторонне обдумать все то, что мы понимаем и не понимаем в устройстве мозга у разных людей.

О чем я точно не буду рассказывать в книге, так это о том, какие свойства делают один мозг лучше или хуже другого, хотя вопрос серьезный. Просто мне кажется, это полная чушь, хотя я родилась до эпохи «Каждый мозг достоин награды». Как показывают эксперименты с таксистами, на самом деле надо думать о совпадении мозга и среды и решать, насколько хорошо они друг другу подходят, а не говорить, что будто бы та или иная структурная особенность мозга абсолютно «хороша».

По тем же причинам я не собираюсь тратить много времени на советы, как изменить свой мозг. Я всей душой за личностный рост, однако убеждена, что многим из нас пошло бы на пользу, если бы мы могли сделать паузу, чтобы понять и даже, посмею сказать, принять устройство собственного мозга. У него есть веские причины делать все так, а не иначе, даже если он тем самым доводит нас до истерики (в буквальном или переносном смысле). Разумеется, я поговорю с вами о разного рода опыте, который сделал вас такими, какие вы есть, и раз-другой поделюсь мелкими полезными советами, позволяющими справляться с тем, с чем нам всем не помешала бы помощь, скажем, противодействовать влиянию хронического стресса на мозг. Надеюсь, что в конце концов ваши представления о «хорошем» и даже «нормальном» расширятся и приобретут новые измерения в пространстве наших различий.

Еще я не стану говорить с вами о различиях между группами – в том числе о различии между мозгом мужчины и женщины. Это ведь не более чем способ перейти от «безразмерного» подхода к подходу «этот размер подходит всем в такой-то и такой-то выборке». Так ничем не лучше и даже гораздо хуже, если делать это недостаточно вдумчиво, поскольку «женственность» и «мужественность» и тому подобные понятия очень прочно вплетены во взаимодействие наследственности и среды. В частности, с момента рождения ребенка окружающие обращаются к нему разными словами в зависимости от того, мальчик это или девочка[72]. Биология ребенка с первых секунд жизни влияет на его опыт в зависимости от того, чего ожидают от него другие люди.

Даже если вы можете отделить наследственность от среды, когда речь идет о различиях между полами, то те различия между мужским и женским мозгом, о которых упоминают чаще всего (например, что у женщин мозг симметричнее, чем у мужчин), не находят систематического подтверждения в научной литературе. Если вы спросите меня, что это значит, отвечу, что все очень просто: какая бы особенность мозга ни заинтересовала ученых, всегда оказывается, что у разных людей все по-разному, и точка. А чтобы решить, различаются ли группы между собой (скажем, мужчины и женщины), нужно задействовать статистику и показать, что различия внутри выборки меньше, чем различия между выборками. Это зависит, причем сильно, от того, сколько людей в выборке и насколько они репрезентативны. Как вы, должно быть, уже заподозрили, я не из любителей распределять людей по выборкам, – вот и не будем туда соваться.

Наконец, два слова о том, как я решила излагать в этой книге научные данные и рассказывать об ученых, которые за них отвечают. Надеюсь, я уже убедила вас, что мозг устроен очень сложно, а следовательно, труд исследователя мозга крайне тяжек. Я считаю, что люди, которые проводят эти исследования, изо всех сил стараются решать исключительно сложные задачи, и это достойно уважения само по себе. В результате я решила по возможности не приводить почетных титулов и не упоминать университеты, где работают эти ученые. Отчасти у этого есть практическая причина: не всегда легко определить, обладал ли автор научной статьи высокой академической степенью на момент ее написания или же он проделал эти поразительные исследования, когда еще был студентом. Мне бы не хотелось ошибиться, но еще сильнее мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто, если у автора научной статьи нет докторской степени, то статья не заслуживает доверия[73]. По той же причине я не буду сообщать вам, что автор такой-то и такой-то работы – из Лиги плюща[74] (или нет). По-моему, это неважно, если не имеет прямого отношения к делу. Почти все исследования, о которых пойдет речь, прошли рецензирование. Конечно, это не значит, что они безупречны, зато значит, что другие ученые с соответствующими профессиональными знаниями согласились, что научная основа статей достоверна. К тому же большинство исследований проведены группами ученых, и хотя каждый в группе внес свой вклад, думаю, вам будет очень скучно читать целый абзац фамилий каждый раз, когда я описываю какое-нибудь исследование. Поэтому я приняла решение: пусть вся слава достанется первому автору статьи, который к тому же, как принято в научном сообществе, больше всего занимался собственно составлением текста. Некоторые авторы предпочитают ссылаться на самого маститого или самого знаменитого ученого в группе, но я хочу, чтобы мои методы признания заслуг были предельно прозрачными.

Иногда я упоминаю разные подробности, скажем, сколько испытуемых участвовало в исследовании. Это действительно важно. При прочих равных условиях, чем больше участников исследования, тем выше вероятность, что его результаты выдержат проверку временем. Кстати, о прочих равных условиях: хотя я была бы счастлива указывать, насколько репрезентативны были изучаемые выборки, у меня редко будет возможность сообщить о каких-либо демографических параметрах помимо возраста и пола. Скорее всего, я вообще не буду останавливаться на характеристиках испытуемых, кроме тех случаев, когда налицо какой-нибудь вопиющий перекос (скажем, исследование охватывало только мужчин без каких-то веских на то оснований). Тем не менее в этой области, очевидно, моей науке предстоит еще совершенствоваться.

Итак, мы заложили основу для того, чтобы стать ответственными потребителями данных нейронауки. Ну что ж, засучим рукава и приступим к изучению вашего мозга. Как сказала психолог и писательница Брене Браун: «Трудно ненавидеть тех, кто близко. Подбирайтесь к людям поближе»[75]. И я невольно задаюсь вот каким вопросом: если я проведу вас близко-близко к тому месту, где все мы одинаковые – розовощекие и с милыми складочками, – поможет ли это вам понять тонкости своего устройства и тонкости устройства тех, кто от вас отличается? Дело в том, что я сотни раз говорила о своих исследованиях с друзьями, родными и незнакомцами, и во всех этих беседах прослеживались две темы: во-первых, почти все интересуются нейронаукой именно потому, что она позволяет заглянуть в собственную голову. Фразы типа «Я для такого не приспособлен» – это и есть представления непрофессионала о том, что устройство мозга делает вас вами. А во-вторых, многие из нас чувствуют себя немного странненькими. Вы себе не представляете, сколько раз я слышала от совершенно незнакомых людей, только что узнавших, кем я работаю: «Уж о моем-то мозге вы могли бы написать целую книгу!» Оказывается, они были правы.

Часть I

Устройство мозга

Как различия в устройстве мозга влияют на то,

что вы думаете, чувствуете и делаете

Автобусные поездки – чудесный повод потренировать воображение. По пути на работу и с работы мысли витают где-то далеко-далеко и нередко уносят меня за пределы физического окружения. Они подобны снам, которые я вижу по ночам: их содержание может быть и совершенно фантастическим (Джейсон Момоа подносит мне коктейль с бумажным зонтиком, и я прямо-таки чувствую теплые лучи солнца на лице), и уныло-рутинным (не забыть написать имейл тому-то и тому-то про то-то и то-то), и кошмарным (кто-то хватается за руль автобуса и резко выворачивает его, мы вот-вот врежемся в ограждения моста и рухнем в реку). В каждом из этих сценариев содержание моих осознанных мыслей, так сказать, моя ментальная реальность, имеет очень мало отношения к физической реальности, где пребывает мое тело.

Хотя я довольно долго изучала в лаборатории нейробиологическую основу блуждающих мыслей, мне отнюдь не сразу удалось осознать, к каким последствиям в реальном мире приводит эта способность «отпустить тормоза» и отправить разум в вольное плавание, обрубив контакт с реальностью. Когда до меня наконец дошло, что же это значит, я как раз ехала в автобусе. По дороге на работу я вдруг поймала себя на том, что мысленно репетирую встречу с одним моим студентом, которая, как я опасалась, могла пройти не лучшим образом. Студент был отстающим, и я хотела понять, в чем дело, чтобы придумать, как ему лучше всего помочь. Мысленно я пробовала разные подходы к обсуждению проблемы, надеясь найти способ «подобраться поближе», который был бы воспринят как забота, а не как критика.

Примерно на третьем мысленном повторе этой «мотивационной речи» я вдруг заметила, с каким выражением смотрит на меня женщина напротив. Ее рассеянный взгляд подсказал мне, что то, что она сейчас видит, едва ли имеет отношение к нашей общей окружающей обстановке. Мысли о предстоящем разговоре тут же развеялись, и я увлеклась своим открытием: хотя наши тела находились более или менее в одном и том же месте на земной поверхности в одно и то же время, наши мысли пустились в совершенно разные путешествия. Я попыталась представить себе, о чем она думает, и утешалась, что мои тревоги, которые всего несколько секунд назад были для меня центром мироздания, ей совершенно неведомы.

Мы словно бы ехали в автобусе с огромными пузырями на головах. На внутренней поверхности наших пузырей шел закрытый показ нашего личного реалити-шоу. Естественно, в своем пузыре я была звездой и играла роль полного благих намерений научного руководителя, правда, иногда излишне строгого. В ее пузыре я была, самое большее, зрительницей, занимавшей место в автобусе напротив исполнительницы главной роли. Украдкой оглядевшись, я осознала, что этот момент был частью другой сцены в другом сценарии для каждого из пассажиров. Когда я поняла, насколько автономен внутренний опыт каждого из нас, меня переполнило то же чувство, какое бывает, когда смотришь в звездное небо и удивляешься, насколько мал человек и насколько велико мироздание. Это ощущение собственной незначительности напомнило мне, какая гигантская пропасть лежит между моей реальностью и реальностью как таковой.

Надеюсь, если изучение собственной нейробиологии оставит в вас какой-то след, это будет следующее соображение: вы в своей реальности не актер и не пассивный зритель. Вы ее творец. Более того, если бы нужно было определить ваше сознание как фильм, который показывают внутри вашего пузыря, то ваш мозг был бы и проектором, и режиссером, и съемочной группой, и зрителями – всем сразу! Хотя мое озарение касалось в основном фантастических миров, создаваемых блуждающими мыслями, в части I этой книги я описываю, как мозг разных людей создает разные сюжетные линии, даже если исходят они из одной и той же «базовой истины».

В этой части я расскажу о некоторых биологических особенностях, которые определяют, как ваш мозг создает и разрабатывает сюжеты, которые вы воспринимаете как свою личную реальность. Сначала, в главе 1 «Однобокость», мы поговорим о том, как два полушария каждого мозга создают немного разные истории о том, что происходит в мире и как это внутреннее разделение может сказываться на различиях между людьми. Если вы левша, что это говорит о том, как видят окружающую действительность две половины вашего мозга? В этой главе я расскажу всю правду, которая стоит за распространенными мифами о том, что это такое – быть «левополушарным» или «правополушарным» мыслителем. Затем мы перейдем к главе 2 «Коктейль» и узнаем, какие роли играют ингредиенты нашего коктейля для нейронов в коммуникационной системе мозга. Если вы хотите узнать, что общего у экстраверсии с чашкой кофе или чая, эта глава будет вам интересна. Наконец, в главе 3 «Синхронизация» мы разберем, как ваш мозг задействует нейронные ритмы, чтобы координировать весь хор сигналов, который ежесекундно звучит в вашей голове. Как вы узнаете, в каких-то из этих хоров особенно много басов. В этой главе – последней, где речь идет об устройстве мозга, – я опишу, как нейронные ритмы, которые предпочитает именно ваш мозг, влияют на то, как он выбирает образцы для исследования во внешнем мире и создает свои сюжеты, соединяя точки.

В совокупности из этих глав вы узнаете много важного и удивительного о том, как ваш мозг рассказывает историю о вас. Ведь, как пишет Брайан Левин в статье об автобиографической памяти и о личности, «хороший рассказчик сплетает сцену, актеров, экспозицию, сюжетную линию и следствия в один изысканный узор»[76]. А ваш мозг – хороший рассказчик, и еще какой. Цель первой части книги – снабдить вас кое-какими сведениями о том, как устройство вашего мозга формирует его манеру рассказывать истории.

Глава 1

Однобокость

Двуликий мозг

Если бы я могла показать вам, как выглядит ваш мозг, пожалуй, первое, что бросилось бы вам в глаза, – что он точь-в-точь огромный грецкий орех (без обид), состоящий из двух по большей части независимых половинок – так называемых полушарий, – соединенных высокоскоростным кабелем. Как ни странно, такое устройство мозга вообще-то не уникально. Более того, у всех позвоночных мозг «разделен» посередине, и такое строение возникло, вероятно, еще сотни миллионов лет назад[77].

Человеческий мозг выделяется среди себе подобных тем, насколько мы все в среднем перекошены. Правое и левое полушарие настолько отличаются друг от друга по размерам, форме и характеру коммуникационных связей, что симметричными нас никак не назовешь. И, как вы узнаете из этой главы, эти структурные различия определяют, каким образом каждое полушарие перерабатывает полученную информацию.

Однако, вопреки распространенному убеждению, что будто бы левополушарные личности склонны к анализу, а правополушарные к творчеству, самое поразительное различие между мозгом разных людей состоит вовсе не в том, какое полушарие «рулит»[78]. Различия в мышлении, поведении и эмоциональной сфере зависят от степени перекошенности – от того, насколько велики различия между двумя полушариями нашего мозга.

Так что эта книга о различиях между мозгом разных людей начнется с разговора о фундаментальном расколе внутри самого мозга. Но, прежде чем мы углубимся в подробности того, как выглядит ваш мозг, поговорим о том, почему эволюция создала разные варианты. В сущности, все сводится к вопросу о специализации.

Специализация мозга: затраты и выгоды

Чтобы лучше понять все плюсы и минусы уравновешенного и перекошенного устройства мозга, представим себе, что ваш мозг – это команда из двух человек. С одной стороны, если оба члена вашей команды гармонично развиты и обладают сопоставимыми наборами навыков, легче всего – и экономичнее всего – будет распределять между ними задачи случайным образом. С другой стороны, если один обладает необычайно мощными вербальными навыками, а другой – великолепный графический дизайнер, общие результаты команды будут лучше, если систематически давать задания тому, кто больше подходит для этой работы.

Приблизительно так и происходит распределение задач между полушариями. Если бы два полушария были по-настоящему одинаковы, не было бы ни малейшей разницы, какие функции они исполняют. Но, как только они начинают различаться, даже совсем чуть-чуть, у каждого полушария возникает возможность лучше приспособиться к тем или иным типам задач. Следовательно, можно проводить более систематическое разделение труда между полушариями. А поскольку задачи, поручаемые одному и тому участку мозга, становятся все более типовыми, этот участок адаптируется и обретает специализированную структуру, которая позволяет ему еще лучше выполнять те задачи, которые ему поручают.

Преимущества специализации, мне кажется, очевидны. При прочих равных условиях многие из нас предпочтут держать в своей команде необычайно талантливого графического дизайнера, а не какую-нибудь посредственность. Но вдруг этот графический дизайнер больше вообще ничего не умеет? Если ваша команда состоит из людей с неперекрывающимися навыками, что будет, если кому-то понадобится помощь или он приболеет? Так что у специализации в мозге есть недостатки, которые можно измерить: в частности, процесс оттачивания навыков, который и обеспечивает специализацию того или иного участка мозга, приводит к тому, что этот участок все лучше и лучше подходит для исполнения все меньшего и меньшего количества задач.

Штефан Кнехт с коллегами показали эту усугубляющуюся уязвимость мозга, связанную с его перекошенностью, в исследовании языковой латеральности[79]: этим термином нейрофизиологи называют степень зависимости той или иной мозговой функции от какого-то одного полушария. Для этого они сначала измерили колебания скорости кровотока[80] в обоих полушариях у 324 добровольцев, которые в лабораторных условиях называли изображенное на картинках. Затем они отобрали 20 участников, у которых оказались разные закономерности речевой латеральности – приблизительно поровну тех, кто полагался при порождении речи только на правое полушарие, только на левое или на оба.

Далее, чтобы изучить, насколько навредила бы испытуемым черепно-мозговая травма, исследователи применили инструмент под названием транскраниальная магнитная стимуляция (ТМС). ТМС при помощи магнитных полей безопасна и временно стимулирует отдельные участки мозга, причем неинвазивно[81]. Если стимулировать один участок много раз подряд на протяжении достаточно продолжительного времени, у него кончается топливо[82], и создается так называемый эффект виртуального повреждения. Если у вас когда-нибудь возникало слепое пятно после того, как вы посмотрели на источник яркого света, – вы знакомы с подобным явлением.

Как и ожидалось, когда Кнехт с коллегами создавал виртуальные повреждения в том полушарии, от которого зависела речь испытуемого, участники выполняли языковые задания существенно медленнее обычного. Однако чем лучше сбалансирован был речевой профиль испытуемого, то есть чем сильнее были у него задействованы оба полушария, тем меньше сказывалось на их речевой функции ослабление какого-то одного из полушарий, вызванное ТМС. Это все равно что отправлять на скамейку запасных то одного, то другого члена команды и затем измерять, насколько от этого падает продуктивность. Хорошо сбалансированное устройство мозга – как хорошо подобранная команда, которая остается относительно устойчивой, даже если кто-то из игроков получит травму.

Но даже большинство из нас, кому повезло в течение жизни не повредить слишком уж много мозговых клеток, вынуждено расплачиваться за специализацию полушарий. В частности, эта плата связана с тем, как наши полушария стали такими разными. Несмотря на то что во введении я довольно много писала о том, как эволюция постаралась запихнуть нам в голову как можно больше вычислительной мощности, механизмы, из-за которых наши полушария стали специализированными, вероятно, служат исключением из этого правила. Согласно теории «правого сдвига», которую предложила Мариан Аннетт, склонность к перекосу у человека, вероятно, вызвана генетической вариацией, которая уменьшает отдельные части правого полушария[83]. По мнению Аннетт, наш мозг в ходе эволюции изобрел такой гандикап именно для того, чтобы усовершенствовать разделение труда между полушариями[84]. Результаты, полученные Аннетт, подтверждают ее теорию: обладатели более «сбалансированного» мозга, вероятно, не настолько хорошо владеют теми человеческими функциями, которые появились в ходе эволюции относительно недавно, в том числе языком. Зато они задействуют больше ресурсов в правом полушарии, которое, как вы вскоре узнаете, играет важную роль во многом другом, в том числе в зрительно-пространственной ориентации. При этом Аннетт утверждала, что люди с сильным перекосом реже страдают недостаточностью навыков, связанных с языком и речью, зато чаще сталкиваются с трудностями в решении задач, которые обычно поручают правому полушарию, наподобие той же зрительно-пространственной ориентации.

Есть и еще одно обстоятельство, которое я просила бы вас учитывать при рассмотрении всех плюсов и минусов специализации двух наших полушарий. Как вы узнаете из этой главы, мозг стал специализированным в том числе благодаря применению высокопрофессиональных центров переработки информации – так называемых модулей. Эти модули сосредоточены исключительно на порученной им задаче и во время работы над ней не рассматривают данные, поступающие из других участков мозга. Это приводит к тому, что более специализированный мозг склонен перерабатывать данные из внешнего мира не в виде картины в целом, а в виде специфических деталей. Иначе говоря, при переходе от баланса к перекошенности переработка информации переходит от сосредоточенности на более глобальных чертах («уровень леса») на более конкретные («уровень дерева»). Во второй половине главы мы поговорим об этом подробнее, а сейчас проделаем эксперимент, который покажет, насколько вы перекошены.

Оценка латеральности

Один из лучших способов определить, насколько у вас перекошен мозг, – оценить целый ряд разных функций в каждом из полушарий по отдельности. Если левое и правое полушарие исполняют их одинаково хорошо, значит, ваш мозг, скорее всего, относительно сбалансирован, а если одно полушарие склонно лидировать при их исполнении, скорее всего, ваш мозг относительно перекошен.

Начнем с едва ли не самой очевидной асимметрии, которую мы наблюдаем у большинства из нас: с предпочтения правой или левой руки. Те из вас, кто зарабатывает на жизнь ручным трудом или в результате травмы не могут делать этого с прежней легкостью, скорее всего, уже знают, какой ловкости требуют точные движения рук. Остальные, возможно, и не подозревают, сколько пользы им приносят длинные большие пальцы на руках – одна из важнейших особенностей, которая генетически отличает нас от шимпанзе[85]. Мы можем соединить кончики больших пальцев с кончиками всех остальных пальцев, тонко регулируя при этом силу давления, и это позволяет нам совершать самые разные движения – и снимать ресничку с чьей-то щеки, и бить молотком по шляпке гвоздя. И эти простые действия, возможно, требуют гораздо больше силы мысли, чем вы думаете.

На самом деле нейронные сети, контролирующие движения ваших рук, так многочисленны, что в совокупности составляют так называемую шишку «руки» – выпуклость в виде буквы U[86]. Если вы немного потренируетесь, у вас получится найти эту выпуклость на картинке с изображением мозга[87], похожего на грецкий орех. Она находится ближе к верхушке моторной коры, полосы, которая идет от виска до виска (именно туда попадают очки, если сдвинуть их на макушку) и контролирует движения всех частей тела. Почти всегда можно узнать, левша человек или правша, просто сравнив размеры этих выпуклостей в каждом полушарии[88]. Именно с этого мы и начнем процесс обратной инженерии вашего мозга.

Хотя большинство из нас причисляет себя либо к правшам, либо к левшам, это небинарная категория. Напротив, каждый из нас находится в какой-то точке континуума – от крайней праворукости до крайней леворукости. Если вы поймете, куда попадаете на этой оси, это станет первым шагом к пониманию, насколько перекошен ваш мозг. Для начала предлагаю вам пройти анкету, которую я сформировала на основе Эдинбургского опросника[89]. Этот простой чек-лист с вопросами о том, как вы пользуетесь руками в повседневной деятельности, – самый распространенный инструмент, при помощи которого ученые измеряют, в какой степени человек правша или левша[90].

Чтобы составить представление о том, где вы находитесь по оси от правшей до левшей, прочитайте приведенный список из 10 повседневных действий, которые может выполнять и правая, и левая рука, и оцените каждое действие по шкале от +2 до −2: если вы предпочитаете выполнять это действие исключительно правой рукой и даже не будете пытаться задействовать левую, отвечайте +2; если вы предпочитаете пользоваться правой рукой при выполнении этого действия, но иногда пользуетесь и левой, отвечайте +1; если вам совсем все равно и вы при выполнении этого действия пользуетесь обеими руками одинаково хорошо и одинаково часто, ставьте 0; если вы предпочитаете выполнять это действие левой рукой, но иногда пользуетесь и правой, отвечайте –1; а если вы предпочитаете выполнять это действие исключительно левой рукой и никогда не пользуетесь правой, отвечайте –2. Оставить вопрос без ответа можно, только если у вас нет опыта описанной деятельности (если вы никогда в жизни не брали в руки метлу или зубную щетку, я изо всех сил постараюсь не осуждать вас, поскольку это противоречит моим целям при написании этой книги).

Оценка праворукости и леворукости

1. Какой рукой вы пишете карандашом или ручкой.

2. В какой руке вы держите молоток.

3. Какой рукой вы бросаете предметы (чаще всего мяч, но подходит любой другой предмет).

4. В какой руке вы держите спичку, когда зажигаете ее.

5. В какой руке вы держите зубную щетку, когда чистите зубы.

6. В какой руке вы держите ножницы, когда что-то режете.

7. В какой руке вы держите нож (не когда едите ножом и вилкой, а когда нарезаете что-то во время приготовления пищи).

8. В какой руке вы держите ложку во время еды.

9. Какая рука у вас сверху, когда вы подметаете пол метлой (если вы так давно этого не делали, то скорее хватайте метлу, пора мести пол во имя науки!).

10. Какой рукой вы открываете крышку коробки.

Теперь подсчитаем индекс праворукости и леворукости. Чтобы вычислить свой «средний» ответ, сложите ответы на все 10 вопросов и поделите на 10. Проверьте арифметику: результат должен попадать в диапазон между –2 (строгий и последовательный левша) до +2 (строгий и последовательный правша). Чем ближе вы к предельным значениям, тем сильнее перекошен ваш мозг. У тех из вас, кто попал в середину (между −1 и +1), то есть практически одинаково владеет обеими руками, способности полушарий, скорее всего, сбалансированы. При этом вы, вероятно, считаете себя правшой или левшой на основании ответов на первые несколько вопросов. Чем ниже стоит пункт в списке, тем меньше точности требуется для выполнения движений, что дает возможность менее умелому полушарию выполнять эту задачу «достаточно хорошо».

Итак, что же говорит степень праворукости и леворукости о том, насколько перекошен ваш мозг? Прежде всего следует отметить, что моторная кора левого полушария вашего мозга контролирует правую половину тела и наоборот[91]. Если вы явно правша, скорее всего, моторная кора левого полушария, особенно в районе «шишки руки», у вас больше. Обратное верно для гораздо меньшей доли населения, которую составляют явные правши. Мы еще поговорим о том, что это значит и что из этого следует в более широком смысле. А пока давайте проверим некоторые другие функции, чтобы посмотреть, насколько последовательны сбалансированность и перекос вашего мозга при выполнении задач.

Для начала проверим, что там с ногами. Хотя ноги у нас далеко не такие ловкие, как руки, у большинства «перекошенных» есть и предпочтение одной ноги при выполнении сложных движений. Какой ногой вы обычно пинаетесь? Какая нога у вас, как правило, ведущая, когда вы поднимаетесь по лестнице? А если я попрошу прикоснуться кончиком большого пальца ноги к монетке – какую ногу вы инстинктивно выберете для этой задачи? Или вам все равно? Для большинства подобные фокусы не предполагают жесткого выбора той или иной стороны, но, если вы на все эти вопросы ответили одинаково, это лишний раз подтверждает, что навыки распределены между вашими полушариями не поровну.

Теперь перейдем к еще более неочевидной функции – к разнице между тем, как вы пользуетесь правым и левым глазом. Хотя оба глаза доставляют в мозг информацию о мире, некоторые из нас больше полагаются на информацию от одного глаза, чем от другого. Интересный факт[92]: большинство предпочитает информацию, полученную от правого глаза![93] Можно выявить доминирующий глаз, как и доминирующую руку: задать вопросы вроде «Каким глазом вы смотрите в микроскоп или в видоискатель фотоаппарата?». Но еще можно измерить это несколько объективнее при помощи следующего «зрительного» эксперимента: выберите какой-нибудь предмет метрах в трех-четырех от вас и поднимите указательный палец так, чтобы он отчасти закрывал его. Если вы будете смотреть на этот предмет обоими глазами, возможно, вы словно бы «увидите предмет сквозь палец», а может быть, увидите два пальца (зависит от того, на чем вы сфокусируете зрение). Постарайтесь по возможности сфокусироваться на предмете и поставьте палец так, чтобы он был на прямой между вами и предметом. Теперь закройте левый глаз. Что произошло? Если теперь вы видите, что ваш палец перекрывает объект, у вас доминирует правый глаз. Если палец в стороне от предмета, попробуйте закрыть правый глаз. Ну как, теперь палец заслоняет предмет? Если да, у вас доминирует левый глаз. А если ваш палец не заслоняет предмет, какой бы глаз вы ни закрывали, значит, у вас смешанное доминирование глаз.

Должно быть, вы уже заметили закономерность. Те из вас, у кого наблюдается сильный перекос, с большей вероятностью обнаружат, что постоянно предпочитают пользоваться одной стороной тела. А те, у кого мозг более сбалансирован, с одной стороны, более склонны выбирать, скажем, то правую, то левую руку, а с другой – могут предпочитать, например, левую руку, но правый глаз. А теперь мы попробуем измерить совершенно другой параметр: оценить, в чем ваши полушария понимают мир одинаково, а в чем по-разному.

Взгляните на эти два лица. Какое из них кажется вам более веселым?

Вы, наверное, думаете, что этот вопрос с подвохом: видно же, что это одно и то же лицо, просто в зеркальном отражении. Что ж, вы правы, но все-таки попробуйте – причем поменьше думайте и побольше чувствуйте. Если вы сосредоточите взгляд на середине каждого лица, не покажется ли вам, что одно лицо веселее, а другое печальнее?

Эти химерические лица исследователи часто используют, чтобы определить, как два полушария реагируют на выражения лица, отражающие эмоции. Они опираются на анатомию зрительных путей (о чем я писала во введении). Вся информация, которая исходит с левой стороны от вашего носа, сначала попадает в правое полушарие, и наоборот. Поэтому, если вы выбрали лицо внизу, ваш мозг при принятии этого решения в первую очередь опирался на информацию, переработанную правым полушарием. А если вы выбрали лицо вверху, ваш мозг для выполнения таких задач полагается скорее на левое полушарие. Естественно, те из вас, у кого мозг относительно сбалансирован, решат, что ощущения от этих двух лиц совершенно одинаковы, и сказать, какое из них веселее, можно разве что наугад. Когда похожие рисунки применяют в качестве лабораторных тестов для оценки латеральности, испытуемым обычно показывают много разных лиц, чтобы установить, насколько последовательно человек полагается на то или иное полушарие[94]. Пока вам придется опираться на интуицию, какой бы она ни была несовершенной.

В совокупности информация, полученная в результате таких тестов, может дать неплохое представление о том, насколько разными кажутся два полушария вашего мозга. В следующих разделах мы обсудим некоторые исследования, в ходе которых ученые пытались выяснить, как разная степень перекошенности соотносится с тем, как ваш мозг осознает окружающий мир. Но прежде поговорим немного о том, как часто наблюдаются те или иные закономерные наборы результатов. Помимо всего прочего, эти сведения позволят вам понять, насколько вероятно, что те или иные исследования «среднестатистического мозга», которые вы можете встретить, имеют отношение к работе вашего мозга.

Насколько вы типичны?

Хотя правшами считают себя 90 % населения, последовательно проявляют праворукость при выполнении двигательных задач лишь 60–70 % людей. Те из вас, кто входит в это число, по данным нашего теста относятся к явным правшам (получили оценку, близкую к +2) и, скорее всего, пользуются правой ногой и правым глазом при выполнении заданий, требующих большой точности. Если вы относитесь к этой категории, то, вероятно, выбрали нижнее лицо как более веселое[95]. Я могу это предположить, поскольку таких, как вы, большинство, а следовательно, основная часть того, что мы узнали о разделении труда между двумя полушариями человеческого мозга, относится и к вашему мозгу тоже. Но не обязательно. Как вы, наверное, помните по моим исследованиям чтения, иногда выводы, которые мы делаем на основании средних показателей группы, не обязательно описывают кого-то конкретного.

Во вторую по величине группу, то есть в группу с относительно сбалансированным мозгом, входят от 25 до 33 % людей. Если тесты на латеральность вводят вас в ступор, вы ломаете себе голову над тем, какую руку и ногу вы предпочтете при выполнении тех или иных действий, и обнаруживаете, что ваш треклятый палец скачет туда-сюда, какой бы глаз вы ни закрывали, то можете с уверенностью отнести себя к таким людям[96]. Приношу свои извинения, но продолжаю думать, что знать такое о себе полезно. В конце концов, всем нам предстоит еще многое прояснить о работе своего мозга, особенно потому, что нейрофизиологи, в том числе и я, из рук вон плохо придумывают, как вас обнаружить, ведь многие из вас считают себя правшами. Дело в том, что мир в основном устроен для удобства правшей, поэтому, если левое полушарие способно контролировать правую руку, вы, скорее всего, отлично его натренировали. Однако одни исследователи мозговой деятельности причисляют к левшам всех, у кого не наблюдается сильного доминирования правой руки, а другие, наоборот, считают правшами всех, кто не проявляет стабильной леворукости, то есть сдвигают группу смешанного доминирования в сторону правшей. Слишком уж часто ученые проводят произвольную линию раздела где-то посередине или считают, что о различии в латеральности мозга можно судить только по тому, какой рукой вы пишете. Чуть ли не каждого третьего в ходе исследований праворукости и леворукости относят к той или иной группе случайным образом – прямо мороз по коже!

Несмотря на всю эту непоследовательность, исследователи вроде Штефана Кнехта, считающие, что латеральность надо изучать как континуум, склонны полагать, что у людей со смешанным доминированием, особенно у тех, кто для большинства задач пользуется правой стороной тела, мозг напоминает средний по группе, но с несколькими пикантными сюрпризами. То есть, например, если за обработку изображения лица отвечает в основном правое полушарие, вероятно, что и ваше правое полушарие участвует в распознавании лиц в большей степени, чем левое. В результате большинство из вас, вероятно, сочли, что из двух лиц на рисунке веселее то, что внизу. Однако так же вероятно, что ваше левое полушарие лучше умеет распознавать выражение лица, чем левое полушарие большинства людей, у которых перекос выражен особенно сильно. Поэтому вам, вероятно, было труднее решить, какое лицо выбрать[97]. Если бы я проводила этот тест в лаборатории, то, скорее всего, обнаружила бы, что у вас ушло на принятие решения больше времени. А если у вас сбалансированный мозг, который все-таки немного (но не очень сильно) предпочитает левое полушарие, все это относится к вам в еще большей степени. Короче говоря, чем сбалансированнее ваш мозг, тем вероятнее, что к решению задач привлекаются в той или иной степени оба полушария. Скоро мы поговорим подробнее о том, что это означает лично для вас.

Все это подводит меня к самой редкой группе – к последовательным левшам, коих всего 3–4 %. Мозг тех, у кого по результатам теста сильно доминирует левая сторона тела (результат близок к −2), вероятно, так же перекошен, как и у последовательных правшей. Кроме того, вы, скорее всего, предпочитаете левую ногу и левый глаз и с большей вероятностью, чем представители двух других групп, считаете более веселым лицо вверху. Не хочу никого делать любимчиком, но эта группа особенно близка и дорога моему сердцу, и не только потому, что я люблю изучать, какие люди разные. Оказалось, что тот мозг, от которого я получаю особенно много данных, принадлежит последовательной левше, которую я имела возможность постоянно тестировать последние 24 года, – моей дочери Жасмин.

Более того, моя первая работа по нейрофизиологии требовала, чтобы я надевала на детишек противные шапочки, как для бассейна, но со вшитыми электродами, которые позволяли нам записывать электрическую активность их мозга. Между тем всякий, кто пытался заставить малыша, едва научившегося ходить, надеть на голову хоть что-то, да ту же деталь карнавального костюма, и не снимать, знает, что это едва ли не самый хитроумный фокус во всей нейрофизиологии! Большим моим преимуществом было то, что опыт общения с маленькими детьми у меня был гораздо больше, чем у большинства старшекурсников Калифорнийского университета в Сан-Диего – у меня был такой дома![98] А поскольку у Жасмин был очень легкий характер, я часто приводила ее в лабораторию потренировать свои навыки надевания шапочек[99].

Однако, когда я в первый раз посмотрела, какие данные записали электроды с шапочки Жасмин, я решила, что где-то напутала. Когда она слушала знакомые и незнакомые слова, различия в мозговой активности (так называемые потенциалы N400, то есть отрицательные отклонения в электрической полярности, которые происходят приблизительно через 400 миллисекунд после того, как слово было услышано), с правой стороны ее головы были больше, чем с левой. Некоторые дети, которых мы изучали, особенно совсем маленькие или с задержкой речевого развития, были склонны показывать такие отклонения с обеих сторон, но мне еще ни разу не доводилось видеть такой избирательной чувствительности правого полушария к словам[100]. Чтобы проверить мою находку, моя начальница Дебби Миллс, нейрофизиолог и специалист по когнитивному развитию, предложила провести еще некоторые тесты, в том числе тест OddBall, когда испытуемому дают послушать череду звуков одной высоты, которая иногда прерывается звуком другой высоты. У большинства испытуемых это вызывает изменения электрической активности мозга, которые называются «потенциал P300» (положительные изменения полярности, которые происходят приблизительно через 300 миллисекунд после того, как звук был услышан), более заметные в правом полушарии. У Жасмин и это было наоборот.

Пожалуй, самое потрясающее во всем этом – то, что мозг Жасмин сказал мне, что она левша, еще до того, как об этом сообщило ее тело! Хотя предпочтения можно заметить и раньше: большинство детей начинают проявлять последовательную праворукость или леворукость года в полтора-два. Жасмин впервые прошла запись электрической активности мозга в год и пять месяцев, а как только я увидела, что у нее мозг-перевертыш, я почти сразу заметила, что она упорно предпочитает пользоваться левой рукой. С тех пор я продолжаю наблюдать ту же закономерность в структуре и функционировании мозга Жасмин. Задачи для ее полушарий распределяются не случайно. Напротив, ее мозг склонен демонстрировать специализацию, противоположную той, которую большинство из нас назвало бы «нормальной».

Увы, последовательные левши нередко выпадают из нейрофизиологических исследований вследствие безразмерного подхода к нейрофизиологии. В оправдание этой практики утверждают, что левши (в нестрогом смысле слова) более «разнообразны», поэтому, если усреднить данные испытуемых вроде Жасмин с данными типичных испытуемых, получится каша. В итоге мы практически ничего не знаем о тех из вас, кто не рос в нейрофизиологической лаборатории[101]. Однако немногочисленные опубликованные исследования, подошедшие к этой проблеме систематически, дали те же результаты, что и мои наблюдения над Жасмин: хотя обратная латерализация мозга при решении задач встречается редко, обычно она наблюдается именно у последовательных левшей[102].

Поскольку я набиралась опыта как нейрофизиолог и как мать параллельно, мне нередко приходило в голову, сколько странностей в поведении Жасмин имеет отношение к редкой организации ее мозга: скажем, она смотрит телевизор, повернув голову влево, то есть правыми уголками глаз (отчего больше информации поступает сначала в левое полушарие), а еще она очень умна, но при этом довольно медленно обрабатывает информацию. В следующем разделе мы обсудим, что нам известно о том, почему те или иные задачи поручаются тому или иному полушарию и что это может означать для тех из вас, у кого мозг не такой, как у большинства.

От структуры к функции.

Как распределяются задачи между двумя полушариями

Чтобы объяснить, как сложны отношения между тем, как выглядит мозг и как он работает, я хотела бы рассказать о том, в чем мои коллеги нередко путаются: о разнице между функционированием мозга и его операционными способностями. Если мы вернемся к метафоре разделения труда между членами команды, можно считать, что функция – это порученное задание, а операционные способности – это набор навыков, который позволяет качественно выполнить это задание. Когда речь идет о понимании, как устроен и работает мозг, и ученые, и обыватели очень часто описывают отдельные участки мозга в терминах функционирования, не понимая, какие более фундаментальные операционные способности позволяют участкам мозга вносить свой вклад в эту функцию. Но, если вы хотите понять, какое отношение степень вашей праворукости или леворукости имеет к тому, на какую половину лица вы обращаете больше внимания, нам придется заглянуть немного глубже и разобраться, какие операции связывают структурное устройство мозга с функциями, которые он исполняет.

В качестве примера возьмем язык – одну из самых важных и бросающихся в глаза функций мозга. Хотя я почти всю жизнь изучала, как участвуют в языковых процессах оба полушария, большинство полагает, что это прямо эталон латерализованной функции, которая в первую очередь поручается левому полушарию. Сама идея, что за те или иные ментальные функции отвечают конкретные участки мозга, зародилась, когда французский врач Поль Брока́ описал случай пациента, который после травмы левого полушария утратил только способность говорить[103]. Со времени этого открытия прошло больше 150 лет, и почти все учебники, где говорится о речевых центрах в мозге, указывают на область в левой лобной доле, которую теперь называют зоной Брока́, и называют ее зоной речи, а другую зону – немного выше и за левым ухом – наделяют функцией «распознавания языка».

Но вот в чем дело. Способность пользоваться языком, то есть система, дающая возможность переводить идеи в произвольные символьные формы, которыми мы пользуемся для их передачи другим, зависит от множества разных типов операций. На то, какие типы операций нужны мозгу, чтобы выполнять эту функцию, влияют самые разные факторы, например, отправляете вы языковое сообщение или получаете и какими символьными системами пользуетесь – письменными или устными. В какой степени речь и понимание языка в действительности задействует те или иные участки мозга зависит от того, какие именно из множества стоящих за ними операционных процессов вас интересуют.

Возьмем способность порождать речь, которая пострадала у пациента, описанного Брока́, поскольку именно она и запустила процесс картирования функций мозга по областям. При повреждении зоны Брока́ большинство обладателей традиционного перекоса сталкиваются с трудностями в порождении речи. Но ведь из этого не следует, что порождение речи и есть функция зоны Брока́! Если у вас спустила шина, вы не можете мчаться по шоссе на полной скорости, но ведь из этого не следует, что заставлять автомобиль двигаться вперед – это функция шины. Чтобы речевой аппарат выдал осмысленное высказывание, мозгу нужно произвести сложную последовательность операций, которые сначала переведут идею, зародившуюся у вас в голове, в лингвистические символы, которые используются для выражения этих смыслов в вашем языке. Затем ему потребуется связать эти лингвистические символы с программами, генерирующими сложные последовательности движений и создающими артикуляционный балет, в котором ваш язык, губы, зубы, нос[104] и голосовые связки совершают определенные действия в нужной последовательности, чтобы преобразовать выдыхаемый воздух в форму, которую собеседник сможет «понять», когда возникшие в итоге вибрации достигнут его барабанных перепонок[105].

Как подтвердят те из вас, кому случалось водить подержанные автомобили, существует масса разных условий помимо сдувшейся шины, которые мешают машине двигаться вперед. Более того, относительно точная модель работы автомобиля подскажет, что для того, чтобы ваша машина мчалась по шоссе безо всяких происшествий, требуется сочетание множества разных факторов. К речи это тоже относится, и ученые, в том числе Нина Дронкерс с коллегами, доказали, что, вероятно, в рождении беглой речи даже более важную роль, чем зона Брока́, играет совсем другой участок мозга – островок, или островковая кора[106],[107].

Чтобы все еще сильнее запутать, добавлю, что спущенная шина мешает не только движению вперед, но и влияет на иные возможности, например, становится труднее поворачивать, теряется плавность езды. Подобным же образом, если вы будете достаточно внимательны, то заметите у больных с повреждением зоны Брока́ много самых разных нарушений, как лингвистических, так и нелингвистических: кто-то теряет способность анализировать порядок слов[108] и перестает понимать смысл фразы, а кому-то становится трудно определить, какие действия изображены на картинках[109]!

Всем этим я хочу сказать, что спустя 160 лет после того, как Брока́ сделал свое наблюдение, львиная доля всего, что мы знаем о работе своего мозга, по-прежнему относится к функциям, которые нарушены у большинства людей при повреждении мозга, или к заданиям, которые усиливают мозговую активность в ходе лабораторных экспериментов над здоровым мозгом. Но, если мы хотим основательно понять, как работает наш мозг, нужно иметь возможность говорить обо всей механике. Какие именно особенности устройства правого и левого полушария позволяют одному полушарию исполнять ту или иную функцию лучше, чем другому?

С кем я сейчас разговариваю?

Две стороны языка в мозге

Одна из главных подсказок, позволяющих судить, почему те или другие задачи поручаются тому или другому полушарию, – отношения между доминантностью той или другой руки и латеральностью языковых возможностей. То обстоятельство, что большинство из нас предпочитает пользоваться правой рукой, которую контролирует левое полушарие, и при этом опирается на то же самое левое полушарие при порождении речи, указывает, что эволюция каким-то образом лучше приспособила левое полушарие для операций, на которых основаны обе функции. Поскольку зона Брока́ находится по соседству с участком мозга, отвечающим за движения губ, челюсти и языка, многие предполагают, что общие операционные способности связаны с координацией моторики – с тем, насколько точно мозг управляет телом, словно марионеткой.

Однако не каждый пользуется для речевой деятельности тем же полушарием, которым он «предпочитает» контролировать ведущую руку. Чтобы это продемонстрировать, Штефан Кнехт с коллегами изучили, как 326 испытуемых с разной степенью леворукости и праворукости полагались на свое правое и левое полушария при порождении речи[110]. В ходе этого исследования, предшествовавшего эксперименту с ТМС, о котором мы говорили в начале главы, участников разделили на семь групп – от последовательно праворуких до последовательно леворуких – на основании того же опросника на латеральность, который вы недавно проходили. Поскольку Кнехт хотел именно понять левшей, а не отсеять, в его выборку вошло больше последовательных левшей (57) и обладателей относительно сбалансированного мозга (101), чем следовало бы ожидать, если бы испытуемых отбирали случайно. А когда он сравнил у семи групп изменения кровотока в двух полушариях, связанные с речью, различия оказались поразительными. В группе последовательных правшей у 96 % испытуемых в процессе разговора кровоток в левом полушарии был сильнее, чем в правом. Иначе говоря, почти все, кто уверенно предпочитает пользоваться правой рукой, также пользуются левым полушарием больше, чем правым, когда нужно описать изображение на картинке. У последовательных левшей эта доля снизилась до 73 %, а обладатели относительно сбалансированного мозга показали среднее значение – 85 %[111].

В этих результатах есть кое-что примечательное. Во-первых, чем ярче выражена ваша праворукость, тем больше вероятность, что ваше левое полушарие будет обладать уникальной квалификацией для тех операций, от которых зависит речь. Но, как вы, возможно, помните по описанному выше исследованию с помощью ТМС, при этом типе перекошенного порождения речи меньше устойчивость к травмам и повреждениям. Более сбалансированному мозгу тратить силы на разделение труда между полушариями не с руки[112], поэтому и распределение способностей между полушариями у него более равномерное. Это означает, что правое полушарие у левшей и представителей смешанного типа лучше умеет не только обеспечивать мелкую моторику, но и порождать речь. В результате, когда одно из полушарий искусственно ослабляется при помощи ТМС, последствия у этого менее значительные.

Однако вот что еще стоит отметить: вероятность, что правое полушарие у вас, как у Жасмин, особенно «разговорчивое», гораздо меньше 50 %, даже у левшей. Это служит отличным напоминанием, что у подавляющего большинства из нас мозг хоть немного, да перекошен, и различия между нами – это вопрос степени. Если за речь у человека отвечает в большей степени левое полушарие, чем правое (даже у большинства обладателей наименее перекошенного мозга), это говорит о том, что различия в структуре между двумя полушариями для речи, вероятно, даже важнее, чем для контроля над рукой, притом что язык – функция мозга, возникшая в ходе эволюции относительно недавно. Но, если у 73 % последовательных левшей за речь и контроль над предпочитаемой рукой отвечают разные полушария, это, со своей стороны, указывает, что их общие операционные навыки, вероятно, связаны не только с контролем движения. Более того, есть крайне примечательные различия и в том, как два полушария понимают язык, что позволяет составить представление о том, как полушария – вместе и по-отдельности – вносят свой вклад в то, как вы воспринимаете мир.

Первые признаки доминирования левого полушария в понимании речи и языка могут наблюдаться в слуховой коре – в той части мозга, которая отвечает за анализ звуков[113]. Большое количество исследований показало, что при прослушивании речевых звуков слуховая кора в левом полушарии активнее, чем в правом (у большинства испытуемых)[114]. Напротив, правое полушарие активнее левого, когда испытуемые слушают музыку! Некоторые исследователи, в том числе Дэвид Пеппель[115] и Роберт Заторре[116], утверждали, что левое полушарие задействовано в понимании речи по той причине, что оно очень хорошо умеет проводить операции, позволяющие выявить быстрые изменения в реальном времени[117]. Музыка, конечно, тоже может быть быстрой. Если вы хотите наглядно представить себе, как музыка связана с контролем над движениями, задумайтесь о том, что Сиддхарт Нагараян, самый быстрый барабанщик за историю наблюдений, за минуту отбивает ни много ни мало 2109 ударов[118] (тогда как мой метроном не может выйти за пределы 250).

Но, чтобы понять разницу между слогами «ба» и «па» в словах «бабочка» и «папочка», вашему мозгу нужно различать промежуток в 10 миллисекунд между тем, как у собеседника начинают вибрировать голосовые связки, и тем, когда он размыкает губы. Это все равно что слышать разницу между 5999 и 6000 ударами в минуту, а оба этих числа значительно превышают рекорды даже самых знаменитых метал-рок-соло всех времен. Можно ли связать выдающиеся операционные таланты левого полушария со способностью координировать или замечать очень быстрые перемены?

Короткий ответ – «ну, типа того». Возьмем уже известный нам эксперимент с предложением со словом стог, о котором я рассказывала во введении. Наверное, вы помните, что некоторые функции, приписываемые какому-то одному из полушарий, проявляются медленнее[119]. Так что же объясняет, почему конкретная лингвистическая функция у конкретного человека опирается именно на правое или на левое полушарие?

На сей счет есть несколько гипотез, и одна из них, предложенная в начале 1980-х годов Элхононом Голдбергом и Луисом Костой, состоит в том, что за специализацию двух полушарий отвечает радикальное различие в их структуре[120], так сказать, их прошивка: ученые предположили, что у каждого полушария по-своему организована коммуникация между отдельными участками[121]. Согласно Голдбергу и Косте, левое полушарие состоит из множества мелких «информационно инкапсулированных» участков. Это и есть специализированные модули, о которых я писала в начале главы, – они приспособлены для выполнения специфических операций над особыми входными данными, и на них не влияет все то, чем заняты их соседи. Это означает, что у большинства из нас, обладателей типично-перекошенных мозгов, участие левого полушария в исполнении той или иной функции зависит от того, насколько для нее годится подход «разделяй и властвуй». С точки зрения языка это, например, пересчет последовательности звуков в слова, последовательности слов в идеи, а последовательности идей – в сюжеты.

Структура правого полушария, по Голдбергу и Косте, напротив, предполагает, что связей между отдельными участками гораздо больше, поэтому она лучше приспособлена для задач, требующих интеграции разного типа информации в одно непротиворечивое целое. Это объясняет, почему правое полушарие у большинства из нас склонно выполнять функции вроде распознавания лиц (я уже упоминала об этом). Чтобы отличить одно лицо от другого, нужно учесть тонкие различия между множеством разных черт и понять, где они расположены относительно друг друга. Если не верите, попробуйте различить фотографии собственных друзей по какой-нибудь одной черте – только по носу или по одному глазу. Если у вас не будет возможности опереться на окружающие черты, задача окажется неожиданно сложной.

Вернемся к эксперименту со стогом, чтобы посмотреть, как идеи Голдберга и Косты объясняют наши данные о том, как два полушария делят обязанности по пониманию прочитанного. Должно быть, вы помните, что левое полушарие у всех чтецов в моем эксперименте оказалось чувствительным к локальной структуре предложения. Из этого следует, что по крайней мере у тех, кто умеет читать настолько хорошо, чтобы учиться в колледже, специализированные модули обработки информации в левом полушарии вовлечены в извлечение смысла из предложений на основании их лингвистических особенностей.

С другой стороны, правое полушарие участвует в чтении по-разному и зависит от квалификации чтеца. У тех, кто читает хуже всех, правое полушарие восприимчиво и к локальной структуре предложения, и к глобальному сценарному контексту, а правое полушарие самых умелых чтецов не проявляло никаких признаков ни того, ни другого процесса. Что же из этого следует?

Наши результаты соответствуют той части теории Голдберга и Косты, о которой я еще не говорила. Ученые описали, как специализированные модули левого полушария пришли к своей специализации. Согласно их теории, сложные задачи почти всегда сначала поручаются правому полушарию. Коротко говоря, мысль Голдберга и Косты состоит в том, что, пока не поймешь, из каких основных частей состоит задача, надежнее всего задействовать всю доступную информацию, чтобы понять, что, собственно, от тебя требуется. Когда перед тобой стоит принципиально новая задача, утверждают ученые, полезнее применять подход «большой картины» или «леса» – это и делает правое полушарие.

Если вам когда-то приходилось осваиваться в стране, где вы не знали ни языка, ни обычаев, вероятно, вы понимаете, как это устроено. Можно многое узнать по подсказкам вроде жестов и выражений лиц, чтобы выяснить, что вам полагается делать, на основании контекста, в котором вы находитесь. Но, когда вы набираетесь опыта, вам становится понятно, какие из мелких деталей – «деревьев», составляющих лес, – важны для решения насущной задачи, а какие нет. И когда это происходит, мозг вырабатывает более быстрые и действенные стратегии, которые поручаются специализированным обрабатывающим модулям. Тогда ему все легче и легче становится понять, что происходит, без опоры на картину в целом.

В соответствии с теорией Голдберга и Косты с опытом все больше функций делегируется левому полушарию. Скажем, в самые первые месяцы жизни младенцы обычно пользуются обеими руками одинаково плохо. Только около полутора лет они начинают стабильно предпочитать какую-то одну руку[122], поскольку у них накапливается опыт обращения с предметами[123]. То же самое происходит и с языком, который первоначально обрабатывается обоими полушариями и переходит под юрисдикцию левого полушария (у большинства) по мере овладения[124]. Хотя у билингвов все сложнее[125], целый ряд исследований указывает, что второй язык у человека больше опирается на правое полушарие[126], особенно если его изучают уже взрослыми и если говорящий владеет им не так свободно, как первым. Несколько относительно небольших исследований даже показали, что, если сравнить человека с большим музыкальным опытом и новичка, окажется, что у специалиста музыка обрабатывается скорее левым полушарием[127].

Подытоживая наш разговор о языковых способностях вашего мозга, я хотела бы донести до вас два факта. Во-первых, согласно Голдбергу и Косте, разница в операционных способностях между двумя полушариями во многом зависит от того, как организована коммуникация между их участками. В случаях, когда в мозге наблюдается особенно резкий перекос, левое полушарие берет на себя подход «разделяй и властвуй» и задействует специализированные модули, которые сосредоточены на подробностях деревьев, а правое полушарие работает в целом с лесом. Правда, остается неясным, как обстоят дела у людей с обратной латеральностью вроде Жасмин – наблюдается ли у них такое же деление на специализированные модули в правом полушарии (поскольку исследований последовательных левшей в принципе очень мало). Пока достаточно сказать, что способность видеть и деревья, и лес есть в каком-то из полушарий у каждого мозга, но чем более перекошен ваш мозг, тем больше вероятность, что вы при решении сложных задач будете сосредотачиваться на конкретных чертах и деталях, а обладатели более сбалансированного мозга будут больше полагаться на картину в целом.

Не забывайте, что независимо от типа мозга опыт в решении конкретной задачи позволит вам сдвинуться в сторону более детальной переработки информации. На самом деле опыт влияет даже на предпочтение правой или левой руки[128]. Например, одно исследование, в ходе которого изучался мозг переученных левшей – тех, кто в раннем детстве предпочитал левую руку, но его заставляли пользоваться правой, чтобы соответствовать социальным нормам, – показало, что моторная кора у них неотличима от «природных» правшей[129]. Выходит, среда, то есть личный опыт, в какой-то степени способна пересилить наследственность – природную предрасположенность мозга[130].

А чтобы лучше понять, к чему приводит перекошенность или сбалансированность мозга, давайте выйдем за пределы лаборатории и посмотрим, как функции двух полушарий выполняются, так сказать, в поле, когда вам нужно разобраться, как устроен мир, в котором вы живете обычной жизнью.

Однобокие функции.

О чем рассказывает мозг

До сих пор речь в этой главе шла в основном о механических объяснениях того, как работают ваши два полушария. Но если вы хотите получить более точное представление о том, как ваш мозг, сбалансированный или однобокий, формирует ваше мышление, поведение и эмоции в реальном мире, нам придется вернуться к вопросу о том, почему у людей вообще два полушария, которые работают по-разному. Это заставляет нас вновь обратиться к идее специализации функций, которая, как вы, наверное, помните из начала главы, представляет собой очень старое инженерное решение с эволюционной точки зрения. Согласно Джозефу Дину, структурные различия между полушариями человеческого мозга возникли в ходе эволюции для решения задач гораздо более древних, чем язык и речь.

В сущности, Дин предполагает, что однобокий мозг – тот, который может понять мир сразу несколькими способами – имеет важнейшее эволюционное преимущество[131]. Он способен одновременно смотреть в двух направлениях. Дин назвал свою модель в честь древнеримского бога Януса, которого принято изображать двуликим – одно лицо смотрит вперед, другое назад. Ученый предполагает, что в результате эволюции нашего мозга одно полушарие (левое)[132] сосредоточено в основном на предсказании будущего, чтобы вы могли принимать правильные решения, что делать дальше, а задача другого (правого) полушария – понять, что происходит прямо сейчас. Эта идея связана с другим различием между полушариями по их функциям: левое полушарие инициирует действия, нацеленные на «приближение», а правое – на «избегание»[133]. Так или иначе, вывод состоит в том, что чувства, мысли и операции, в которых задействован мозг, – и чтобы предсказать будущее, и чтобы найти что-то хорошее, – иногда противоречат мыслям, чувствам и поступкам, необходимым, чтобы понять, что происходит в настоящем, или избегать того, из-за чего можно погибнуть. Кроме того, следует помнить, что хотя эти теории сосредоточены на функциях, то есть на возможных причинах того, откуда у ваших полушарий взялась структурная специализация, они вполне совместимы с описаниями структурных различий между полушариями по Голдбергу и Косте. Вполне возможно, что механизмы на основе модулей, умеющие хорошо перерабатывать информацию, возникли в ходе эволюции именно потому, что с их помощью можно быстро производить специфические операции, необходимые для предсказывания будущего, а процессоры, перерабатывающие интегрированную общую информацию, нужны для проведения сложных операций по выявлению закономерностей, которые позволяют понимать, что происходит сейчас, и сверяться с жизненным опытом, чтобы распознавать опасность.

Что же все это говорит о том, как работает сбалансированный или однобокий мозг в природных условиях? Представьте, что вы хорошо владеете родным языком и читаете довольно простое предложение:

Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня.

На самом деле смысл этого предложения неоднозначен, но я готова ручаться, что большинство из вас, прочитав его, не ощутили ни малейшей растерянности. Это потому, что у вашего мозга настолько обширный опыт понимания подобных предложений, что левое полушарие отправило слова со страницы перерабатываться в специализированные модули. Эти модули разобрали слова по отдельности и приняли решение, что означает это предложение по мере его развертывания по времени. Если мозг не сталкивается с доказательством противоположного – например, с несоответствием между контекстом фразы и первой интерпретацией, – он просто напролом предсказывает самое вероятное значение предложения на основании собственного опыта. Честно говоря, готова поспорить, что большинство из вас интерпретировало предложение «Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня»[134] как утверждение, что некто был вынужден употребить в пищу свою лошадь, и об этом говорится в прошедшем времени (поэтому, наверное, речь идет о каком-то историческом или легендарном сюжете), и вам и в голову не пришло, что понять это предложение можно иначе. Другой вопрос в том, предложит ли ваш мозг иную интерпретацию фразы, если ему предложить более богатый контекст:

Кто-то рассказывает о сеансе одновременной игры в шахматном клубе по соседству и в восхищении описывает ловушку, в которую гроссмейстер поймал его соседа: «Оказавшись в безвыходном положении, он съел коня, и следующим ходом гроссмейстер поставил ему мат»[135].

Ба-бах! Теперь, наверное, мозг большинства из вас предлагает другую интерпретацию той же фразы. На сей раз становится ясно, что конь – это шахматная фигура противника, а съесть его пришлось в переносном смысле.

Да, я понимаю, языковые игры – это восхитительно.

Но на самом деле я хочу подчеркнуть, что человеческий язык дает массу возможностей для разной интерпретации одних и тех же вводных данных. Как я показала в эксперименте со стогом, степень использования контекста для интерпретации деталей высказывания у всех разная, в зависимости от особенности мозга. Поэтому тот, кто придумал печально знаменитый газетный заголовок времен Первой мировой French Push Bottles Up German Rea[136], вероятно, не отдавал себе отчета, что его понимание этой фразы не единственное[137]. Наверняка у него был либо очень сбалансированный мозг, и он видел только «лес», либо он был так погружен в контекст театра военных действий, что даже не заметил, что фразу можно прочитать совсем иным способом[138].

На что бы ни опирался ваш мозг, чтобы выяснить, что происходит, – на лес или на деревья, – я считаю, что здесь самое поразительное – что мы все-таки не круглые сутки ходим с разинутым от изумления ртом, хотя постоянно сталкиваемся с неполной или неоднозначной информацией. Дело в том, что мозг попросту заполняет пробелы и реконструирует происходящее на основании разного рода информации и операций. Как вы узнаете в дальнейшем, это открывает широчайшие возможности для различной интерпретации одной и той же информации. Мозг применяет для познания мира свои разнообразные механизмы и составляет более конкретную и полную историю, чем позволяют имеющиеся данные. Я говорю не только о том, как мозг толкует рассказы и отдельные предложения, которые он читает. Речь идет и об историях, которые он сочиняет, обеспечивая вам восприятие реальности.

Разница в том, как участвуют в этом процессе создания сюжета два полушария, лежит в основе давнего мифа из области популярной психологии, согласно которому левое полушарие якобы «аналитическое», а правое – «творческое». Сама идея дихотомии «аналитическое – творческое» не слишком логична и опирается на наблюдения Роджера Сперри, Джозефа Богена и Майкла Газзаниги над совершенно удивительной группой пациентов, у которых связь между полушариями была нарушена из-за хирургического вмешательства (пациенты подверглись процедуре под называнием «каллозотомия», которая применяется для лечения тяжелой эпилепсии)[139]. Каллозотомия мешает судорогам перекидываться с одного полушария на другое, но при этом не позволяет полушариям больного обмениваться информацией. Это дает редкую интереснейшую возможность спросить у каждого полушария, что оно знает, лишив его доступа к данным из другого полушария.

Исследователи применяли тот же прием, что и я, когда проводила свой эксперимент по изучению навыков чтения. Сперри, Боген и Газзанига показывали испытуемым слова или картинки на какой-нибудь одной стороне экрана в течение непродолжительного времени, памятуя о том, что зрительная информация передается в другое полушарие. В соответствии с идеей доминирования левого полушария во всем, что касается языка и речи, большинство больных после каллозотомии могли говорить только о тех словах и картинках, которые вспыхивали на правой стороне экрана, то есть о тех, которые видело их левое полушарие. Но тут-то и начинается самое интересное. Если показать картинку на левой стороне экрана, чтобы ее увидело только правое полушарие, а потом спросить у пациента после каллозотомии, что он видел, чаще всего он ответит: «Ничего». Это потому, что отвечает его левое полушарие, а оно и правда ничего не видело. Но, если дать пациенту в левую руку карандаш и попросить правое полушарие нарисовать, что оно видело, оно нарисует! С ума сойти, правда? Погодите, дальше будет еще удивительнее.

В процессе этих исследований Майкл Газзанига, который начал эти исследования еще студентом, и Роджер Сперри отметили один поразительный факт. Иногда, когда пациент видел, что делает его левая рука (обоими полушариями), он спонтанно сочинял историю, которая исправляла несоответствие между тем, что он, по его собственным словам, видел (то есть «ничего»), и тем, что он рисовал. В одном случае, который Газзанига заснял на видео, на экране вспыхнули одновременно две разные картинки: на правой стороне экрана – солнце, на левой – песочные часы.

– Что вы видели? – спрашивает он пациента.

– Солнце, – отвечает тот на основании информации, доступной левому полушарию (говорящему).

– Можете нарисовать? – просит Газзанига и дает пациенту карандаш в левую руку.

Тот рисует песочные часы, потому что именно это видело правое полушарие, контролирующее левую руку. Теперь левое полушарие видит, что нарисовала левая рука, и начинает придумывать историю, почему так вышло.

– Что вы видели? – снова спрашивает Газзанига.

– Солнце, – отвечает пациент. – Но я нарисовал песочные часы, потому что подумал о солнечных часах, – прибавляет он, досочинив правдоподобное недостающее звено между тем, что знает его левое полушарие, и тем, что оно наблюдает. Вуаля: мозг пациента пойман, что называется, с поличным – на сочинении историй[140].

Во время этих экспериментов Газзанига случайно открыл, что говорящая часть мозга вдобавок еще и генерирует причинно-следственные объяснения, которые связывают события между собой. После этого Газзанига и другие исследователи, в том числе и я, перешли к экспериментальному изучению различий в процессе таких логических умозаключений[141] между двумя полушариями как у пациентов после каллозотомии, так и у здоровых испытуемых[142]. В целом все согласны, что у большинства людей левое полушарие формулирует гипотезу о том, как связаны два события, на основании деталей, которые оно считает релевантными. За эту способность Газзанига назвал левое полушарие «интерпретатором». И на основании этих наблюдений журналисты и исследователи и создали идею «аналитического полушария».

Как вы, наверное, уже подозреваете, такой специфический анализ – своего рода обратная инженерия, позволяющая восстановить мнимую или действительную связь между наблюдаемыми событиями, – очень полезен для предсказания будущего. Подчеркну для ясности, что ваш здоровый мозг занимается этим постоянно. Примерно как левое полушарие пациента с разделенным мозгом сочиняет истории, чтобы заполнить пробелы, когда оно наблюдает деятельность, которую не контролирует, так и ваш собственный мозг постоянно генерирует личный нарратив, подводящий причинно-следственные объяснения под те ваши действия, которые он наблюдает. Вероятно, ваши полушария надежно связаны друг с другом, но интерпретатору все равно необходимо заполнять пробелы по поводу того, почему вы совершаете подавляющее большинство действий, которые при всей своей актуальности вызваны подсознательными мозговыми процессами[143]. Но это происходит до того часто и плавно, что в целом мы совершенно не осознаем, что в нашем мозге идет процесс сочинительства.

Если вы еще сомневаетесь, что ваш мозг что-то выдумывает, попытайтесь вспомнить случай, когда вы внезапно понимали, что не помните, что было только что. Со мной самый поразительный случай такого рода произошел в магистратуре[144]. Кратчайшая версия моей истории начинается с того, как я обнаружила, что лежу на пороге собственной квартиры. Первую мысль, которая пришла в голову, произнес мой внутренний голос, который утверждал: «Наверное, я задремала»[145]. Практически сразу после этого мозг подверг эту интерпретацию проверке реальностью. Из этого последовал вывод в духе: «Наверное, я очень устала, раз заснула прямо на пороге». А затем, столкнувшись с противоречащей информацией: – «Нет-нет, я все-таки никогда не сплю на полу у двери!» – мозг начал рыться в памяти в поисках других вариантов. Тогда ему удалось вспомнить, что у меня покраснела и зачесалась кожа, и я позвонила врачу, а левое полушарие на основании этих новых данных сочинило новую, более соответствующую действительности историю: я упала в обморок[146].

Хотя этот процесс становится заметным в необычных ситуациях вроде моей, иногда случается, что полушарие-интерпретатор берется за дело даже после сна. Чаще всего мы обращаем на это внимание, когда происходит что-то неожиданное, скажем, вы просыпаетесь не дома, и сонному мозгу приходится додумывать, почему вы видите и слышите не то, что он ожидал. В таких случаях иногда прямо «слышно», как интерпретатор пытается сообразить, куда вас занесло. В эти мимолетные секунды, когда точки еще трудно соединить, вы можете осознать, как мозг сочиняет свою историю. И хотя это изучалось в основном применительно к чтению, есть некоторые данные, что люди с более сбалансированным мозгом больше полагаются на широкий контекст, когда надо понять, что происходит, а более перекошенный мозг сначала сосредотачивается на отдельных деталях.

Я прекрасно понимаю, как странно это сейчас для вас звучит, но, честное слово, если ваш мозг не рассказывает вам историй, плохо ваше дело. Например, в том темпе, в каком происходит обычная беседа, если вы будете тратить даже по пять секунд на каждую реплику, чтобы поразмыслить, что еще имеет в виду собеседник, когда говорит: «Он съел коня», – вы пропустите следующие 10 его слов. А уж после этого пытаться понять, что происходит, задача не из легких!

В связи с этим меня давно интересует один вопрос, который никто систематически не исследовал: насколько тесно связан наш сознательный процесс сочинения историй с речью. Согласно одному посту в соцсетях, ставшему в январе 2020 года вирусным[147], опыт, который я описала, – когда «слышишь», как твои мысли выражаются в сознании вербально, – не универсален. Очень многие (в том числе мой муж Андреа) вообще не воспринимают собственные мысли в словесной форме. Это заставляет меня задуматься, не может ли быть такого, что в уравновешенном мозге функции речи и интерпретации поручены разным полушариям. Если это так, насколько фундаментально это меняет ваш личный нарратив? Какой может быть не-нарративная версия этого нарратива?[148]

Есть некоторые данные, полученные в результате наблюдений над больными после каллозотомии. Многие из них, по-видимому, сильнее «отождествляются» с тем, что происходит у них в левом, а не в правом полушарии. Одна пациентка по имени Викки в первое время после операции жаловалась на досадные сложности при выполнении простых повседневных задач – когда она покупала продукты или выбирала, что надеть: «Я протягиваю правую [руку] за чем-то, а левая ей мешает, и они словно борются… совсем как отталкивающиеся магниты»[149]. Из таких жалоб пациентов можно сделать два вывода. Во-первых, при хирургическом разделении двух полушарий у них возникают разные представления о том, как надо себя вести, потому что у каждого свое мировосприятие. Во-вторых, субъективный опыт, о котором вербально рассказывают эти пациенты, соответствует поведению их левого полушария.

К счастью, у большинства из нас полушария соединены перемычкой из отростков 150 миллионов высокоскоростных нейронов, которая называется corpus callosum, «мозолистое тело». Так что полушария могут быстро делиться друг с другом своими представлениями о мире. Поэтому, хотя нам все равно бывает трудно решить, что надеть, мы принимаем такие решения, исходя из ощущения единого и неделимого «Я», которое имеет доступ к совокупным данным обоих полушарий. Принципы устройства нейронных сетей, которые позволяют нам контролировать поток информации из одного участка мозга в другой, мы подробно обсудим в следующих двух главах.

Подведем итоги

Наш мозг выполняет операции, ориентированные в разной степени на «лес» и «деревья»,

и эта степень формирует наше мировосприятие

Прежде чем двинуться дальше, вспомним некоторые основные понятия, которые были освещены в этой главе. Их было много, и я буду опираться на них в следующих главах, когда стану рассказывать вам, как работает ваш мозг. В частности, мы обсудили одну очень важную тему – отношение между структурой правого и левого полушария и разными операциями, которые они выполняют. У большинства из нас левое полушарие, по-видимому, оптимально приспособлено для подхода «разделяй и властвуй» – то есть оно использует не взаимодействующие друг с другом специализированные модули для выполнения специфических операций. Это словно составлять представление о лесе, рассматривая деревья по одному. Правое полушарие, напротив, предпочитает подход «картина в целом», то есть интегрирует как можно больше информации из разных перерабатывающих центров в непротиворечивую историю о событии или сценарии, который разворачивается вокруг нее. Это все равно что сказать: «Я знаю, что я сейчас в лесу, поэтому вон та вертикальная штуковина на переднем плане – это, должно быть, дерево!»

Вероятно, существует совсем небольшая доля популяции, у которой эта структурная асимметрия зеркально перевернута. Так или иначе, главное различие между мозгом у разных людей – это степень специализации между полушариями. И хотя иметь в своем распоряжении два полушария, которые смотрят на мир по-разному, – явное преимущество, иначе эволюция не подтолкнула бы нас к этому, у сильно однобокого мозга есть и недостатки, в том числе – сниженная устойчивость к травмам, а также потенциально более слабое функционирование в тех случаях, когда нужно смотреть на картину в целом.

Еще мы говорили о том, что поручение конкретной функции вроде речи или чтения предложений только одному полушарию зависит не только от того, насколько полушария отличаются друг от друга, но и от того, насколько человек опытен в решении такого типа задач. Однако есть и более тонкие различия, о которых мы еще не говорили, и эти различия динамически влияют на вклад того или иного полушария в выполнение той или иной функции.

В частности, Касагранде и Бертини в ходе своего замечательного исследования измеряли закономерности мозговой активности и относительное владение мелкой моторикой у небольшой группы из 16 здоровых добровольцев-правшей в разных фазах циклов сна и бодрствования[150]. Оказалось, что у всех участников во время бодрствования было больше активности в левом полушарии и лучше мелкая моторика правой руки, но сразу после засыпания и сразу после пробуждения у них были более активными правые полушария и более ловкой левая рука! Значит, у каждого из нас в начале и конце каждого дня есть возможность почувствовать, как «думает» другая половина нашего мозга, хотя «говорить» об этом у нас, может быть, и не получится.

Если вы думаете, что это все какая-то дичь, отмечу, что проведено множество экспериментов, которые показали, что даже совсем простое действие, – скажем, если вы сожмете руку в кулак и подержите так достаточно долго, – влияет на ваши мысли, чувства и поведение, поскольку меняет уровень активации одного из полушарий. Одно исследование показало, что если сжать левую руку в кулак (то есть активировать правую моторную кору), можно повысить ощущение «избегания» – с большей вероятностью вы отвергнете предложение, или вам не понравится то, что вам предлагают, – а если вы сожмете правую руку и активируете левую моторную кору, это повысит мотивацию «приблизиться», то есть увеличится вероятность того, что ваша реакция будет положительной[151]. Такие находки ученых напоминают нам, что индивидуальная степень однобокости мозга более или менее постоянна, однако перемены внутри нас все-таки происходят – как медленно, когда мы набираемся опыта в тех или иных процессах на протяжении жизни, так и относительно быстро, когда мы проходим разные стадии пробуждения или реагируем на разные факторы среды, которые заставляют одно полушарие активироваться сильнее другого. Поэтому, если вы «не узнаете себя» по утрам, едва проснувшись, или по вечерам, когда ложитесь спать, полезно помнить, что в это время мозг и в самом деле работает принципиально иначе. В следующей главе мы обратимся к более тонким аспектам устройства мозга и обсудим, как биохимические процессы в нем влияют на то, какого типа информацией обмениваются отдельные участки мозга и в пределах одного полушария, и между ними.

Глава 2

Коктейль

Химический язык мозга

В этой главе мы сосредоточимся на самых маленьких особенностях устройства вашего мозга – на нейромедиаторах. Говоря простыми словами, нейромедиаторы – это химические вещества, при помощи которых нейроны общаются друг с другом. Нейромедиаторы есть у всех живых существ, у которых имеется мозг[152], однако у человеческого мозга в распоряжении целые сотни разных нейромедиаторов[153][154]. И в каждый момент времени ваш мозг плавает в коктейле, созданном из неповторимой смеси этих ингредиентов.

Если вам случалось на каком-нибудь празднике побаловать себя бокалом или тремя спиртного (или вы знаете, что такое марихуана), вы, вероятно, уже знаете о некоторых важнейших особенностях коктейля вашего мозга. Первая – вещества, которые меняют биохимию мозга, способны влиять на то, что вы думаете, чувствуете и делаете, причем иногда очень зрелищно. Вторая – они оказывают на всех разное воздействие. Оба явления связаны с тем, как мозг применяет те или иные химические соединения в своей системе коммуникаций. Из этой главы вы узнаете, почему эти мельчайшие фрагменты вашего организма так сильно влияют на то, как этот организм работает.

Возьмем, к примеру, кофеин – самый популярный наркотик в мире[155]. Когда вы выпиваете чашку кофе, чая или другого кофеиносодержащего напитка, это влияет на химический коктейль в вашем мозге сразу несколькими способами[156]. Самое чудесное, на мой взгляд, – что кофеин повышает в мозге доступность нейромедиатора под названием дофамин[157]. Дофамин – один из важнейших ингредиентов мозгового коктейля, поскольку это химическое вещество используют для коммуникации сети удовольствия. А поскольку всякий мозг мотивирован чувствовать себя хорошо, дофаминовые взаимодействия принимают самое деятельное участие в процессах обучения и принятия решений. Их цель – влиять на решения, большие и малые, и вести вас по миру так, чтобы получать как можно больше очков удовольствия. Так что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему напитки с кофеином так популярны.

Теперь представьте, что разница в базовом уровне дофамина между двумя разными мозгами может превышать разницу, которую вы ощущаете до и после утренней чашки кофеина. Кто-то в своем базовом состоянии сознания чувствует себя так, как вы после дозы эспрессо, а для кого-то личный рекорд – это ваш утренний мозг до кофе или чая.

Чтобы лучше понять, как влияют на ваши мысли, чувства и поступки разные ингредиенты вашего мозгового коктейля, рассмотрим подробнее связь между структурой, операциями и функциями, о которой мы начали говорить в главе «Однобокость». Для начала вспомним о том, что операционные различия, которые мы обсуждали в главе «Однобокость», возникают из-за того, что в решении той или иной задачи участвует сеть из миллионов и даже сотен миллионов нейронов. Однако, как мы знаем из введения, когда речь идет об отдельных нейронах, они все, в сущности, делают одно и то же. Их операции состоят в том, чтобы послушать «сплетни» окружающих нейронов и решить, достаточно ли они правдивы, чтобы передать этот сигнал дальше по линии.

Какой именно вклад отдельный нейрон вносит в ту или иную функцию (например, языковую функцию), в большой степени зависит от того, где именно в мозге он расположен. Местоположение – один из главных факторов, определяющих, какие сплетни слушает нейрон. Иначе говоря, функция нейрона практически полностью зависит от тех входных данных, на основании которых он производит вычисления.

В 1988 году группа нейрофизиологов продемонстрировала это весьма наглядно, изменив хирургическим путем мозг новорожденного хорька так, чтобы нейроны, переносящие сигналы от глаз, соединялись с нейронами, перерабатывающими информацию от ушей[158]. В результате они создали хорька, который научился видеть при помощи слуховой коры – участка мозга, которому обычно поручается задача распознавать звуковые сигналы. В дальнейшем слуховая кора этого хорька смогла взять на себя функцию зрения[159], получая соответствующие вводные данные[160].

Однако мы можем наблюдать поразительные последствия такой же путаницы нейронных сигналов и в естественных условиях – у людей с так называемой синестезией[161]. Это явление наблюдается у 2–4 % людей и заключается в том, что в мозге и в сознании сливаются два несвязанных потока сенсорной информации[162]. Последствия бывают разными: у кого-то возникает ощущение геометрической формы (круга или квадрата) в связи с теми или иными вкусовыми ощущениями, а чаще всего люди видят цвета, когда слышат или читают те или иные слова или буквы. Мораль такова: когда у тебя в мозге сплетничают между собой 86 миллиардов нейронов – а это чудовищно много, – нужна строгая система, которая регулирует, кто с кем разговаривает и кто кого слушает.

В контексте темы книги эта инженерная проблема – необходимость отслеживать перекрывающиеся сигналы между нейронами, чтобы упорядочивать их функции, – допускает несколько разных решений. Как ни парадоксально, эта относительно масштабная проблема относится к крошечному участку физического пространства – к синапсам между нейронами. Синапс – это промежуток в 0,02 микрона, в 2000 раз меньше диаметра волоска, отделяющий нейроны друг от друга. Именно здесь играет важнейшую роль ваш мозговой коктейль, который определяет функции нейронов и регулирует, как они общаются друг с другом.

Чтобы представить себе, какой механизм за этим стоит, воспользуемся моделью нейронной коммуникации под названием «испорченный телефон» – это такая игра, в которую я играла в детстве. Все садятся в кружок, и водящий шепчет на ухо ближайшему соседу секретное послание. Затем сосед шепотом передает, что услышал, следующему в цепочке, и так пока сообщение не совершает полный круг и не возвращается к отправителю. Самое смешное в игре в том и состоит, что к этому времени послание обычно изменяется до неузнаваемости. При каждой передаче от человека к человеку сочетание слабого сигнала (шепота) и внешнего шума (обычно все происходит в комнате, набитой хихикающими детьми) требует, чтобы слушатель так или иначе интерпретировал услышанное и импровизировал. В результате фраза «Сколько будет трижды два?» запросто превращается в «Велика ли борода».

Как ни трудно в это поверить, но мозг работает приблизительно так: нейроны играют в испорченный телефон и перешептываются при помощи нейромедиаторов. Послание, передаваемое от человека к человеку, временно приобретает физическую форму звуковой волны, которая идет ото рта к уху, а послания, которыми нейроны обмениваются в разделяющем их пространстве синапсов, временно принимают физическую форму наборов химических соединений. И тут-то мельчайшие детали устройства вашего мозга – его химические составляющие – и начинают определять, как работает ваш организм.

Для начала отмечу, что способность каждого нейрона шептаться, то есть отправлять послания другим нейронам вашего мозга, не бесконечна. Чтобы достичь своей цели, им нужен доступ к предпочитаемым химическим ингредиентам. В сущности, если нейрон выслушал особенно интересные сплетни, он может выбросить в ваш коктейль все свои химические послания сразу и на время онеметь. Это словно листать Tinder и исчерпать весь свой лимит на свайпы[163]. Пример того же самого из реальной жизни – слепое пятно[164], которое появляется, если посмотреть на солнце или на фотовспышку[165]. Очень яркий свет возбуждает нейроны позади глаза так, что они просто бесятся и выплескивают все свои химические послания, лишь бы рассказать в своих соцсетях об этом из ряда вон выходящем событии. Поскольку смотреть на солнце вредно для глаз, пронаблюдаем этот эффект в ходе безопасного эксперимента, который каждый может проделать дома.

Сосредоточьте взгляд на 10 секунд на центре этой картинки, похожей на виниловую пластинку. Теперь переведите глаза на пустое место рядом на странице, оглядитесь вокруг или зажмурьтесь. Экспериментируйте с этой безопасной временной галлюцинацией как хотите.

Вы должны увидеть «негатив» – яркий диск с темным кружком в середине, немного похожий на Око Саурона. Это происходит потому, что те нейроны, чья задача – обеспечивать вам впечатление, что вы видите яркий свет в центре поля зрения, и те, чья задача – распознавать темное кольцо вокруг, истощают свои запасы нейромедиаторов[166] и уходят из эфира, а связанные с ними нейроны, чья задача – слушать их и передавать дальше свое мнение о положении вещей, трактуют это молчание как свидетельство, что в окружающем мире наблюдается противоположное явление.

Эта галлюцинация позволит вам на собственном опыте ощутить, что бывает, когда ваш мозг интерпретирует неполную информацию, полученную из окружающего мира в зашумленных условиях, – а ведь именно так у него обычно происходит переработка информации. Кроме того, это наглядный (и без помощи расширителей сознания) способ напомнить себе, что ваше восприятие реальности – творение вашего мозга.

А еще у каждого мозга свой изначальный уровень химических ингредиентов, при помощи которых общаются между собой его нейроны. Скажем, если бы мы проделывали эксперимент с «негативом» в лаборатории, то наверняка обнаружили бы, что разным испытуемым нужно смотреть на картинку разное время, чтобы увидеть «негатив», и держится он у всех по-разному долго. Более того, Ричард Аткинсон, бывший директор колледжей Калифорнийского университета и директор Национального научного фонда, обнаружил, что индивидуальные различия в продолжительности восприятия таких образов зависит от гипнабельности[167], которую, в свою очередь, тоже связывают с индивидуальными различиями в биохимии мозга[168].

Чтобы получить более четкое представление о том, как химические ингредиенты вашего коктейля влияют на характерный для вас образ мыслей, чувств и действий, нам нужно подробнее рассмотреть, как это все устроено. В следующем разделе я объясню, какие механизмы регулируют нашу систему химической коммуникации, чтобы показать, в чем преимущества и недостатки разных инженерных решений.

Плюсы и минусы разных уровней нейромедиаторов

Нетрудно представить себе, чем чреват недостаток тех или иных нейромедиаторов. Как видно по эксперименту с «негативом», когда у нейронов «кончается топливо», они перестают передавать сигналы и играть в испорченный телефон у вас в мозге. А когда некоторые нейроны умолкают, фундаментально меняется мировосприятие. Более того, если вы, как и 7,8 % взрослых американцев[169], страдаете депрессией, то не понаслышке знаете, как сильно падает качество жизни, когда в мозге кончается дофамин – «нейромедиатор удовольствия» – и родственные ему соединения.

Тогда, наверное, мозгу надо просто взять и сделать так, чтобы у каждого нейрона был неисчерпаемый запас коммуникационных веществ, которые он предпочитает. Почему же этого не происходит? Самый очевидный ответ – даже мельчайшей молекуле необходимо свое место. А уж мы-то знаем, как его мало. Но на самом деле баланс преимуществ и недостатков коктейля, в котором плавает ваш мозг, гораздо тоньше.

Чтобы понять, почему избыток того или иного ингредиента в коктейле – это тоже плохо, необходимо несколько подробнее обсудить, как ваши нейроны применяют эти вещества для общения друг с другом. Сперва отметим: когда нейрон «шепчет» свое химическое послание соседним нейронам, у него нет способа проконтролировать, кто из соседей получит это послание. В сущности, он просто выливает свои химические сигналы в коктейль, особенно не разбираясь, что к чему. Такое положение дел радикально отличается от детской игры в испорченный телефон, где сообщения передаются по цепочке, от конкретного отправителя конкретному получателю. Любой нейрон в вашем мозге, стоит ему прислушаться, может ознакомиться с посланиями, исходящими от 10 000 одновременно шепчущих нейронов!

У такого устройства один недостаток – оно порождает много шума[170]. И чем больше химических посланий создают этот шумовой фон, тем труднее слушающему нейрону выделить из него шепот соседа. Вдобавок в идеальном мире химическое послание каждого нейрона должно соответствовать какому-то локализованному во времени событию во внешнем или внутреннем мире. Но, если это послание не получено немедленно, оно продолжает эхом отдаваться в мозге. И чем больше проходит времени между отправкой и получением сообщения, тем больше и вероятность, что оно уже не актуально. Наверное, вы и сами понимаете, что это создает шум совсем иного типа. Представьте, что какой-то нейрон у вас в мозге пытается понять, что делать, на основании сочетания того, что происходит вокруг вас сейчас и что было пять минут назад. Для большинства ваших действий, для которых требуется ежемоментная оценка обстановки, это была бы полная катастрофа. Да, недостаток конкретного ингредиента может заставить определенные участки мозга умолкнуть, зато избыток создает в мозге «гвалт», при котором сообщения получают не те нейроны, какие нужно, или те нейроны, но не в то время, и это может страшно запутать ваши представления об окружающем мире.

К счастью, процесс химической коммуникации в вашем мозге не такой принудительный, как может показаться из моего описания. Прежде всего важную роль играет расстояние между нейронами. Соседний нейрон, находящийся на расстоянии в 2000 раз меньше толщины волоска, получит сообщение с большей вероятностью, чем тот, кто пытается подслушать из другого квартала. Если ваш мозг считает, что нейрону Б важнее слушать нейрон А, а не других соседей, он располагает механизмами, которые позволяют нейрону Б отрастить больше ушей (рецепторов) поближе к нейрону А. Вуаля – именно так вы и учитесь!

Кроме того, если в мозге становится до того шумно, что нейроны не слышат предназначенные им послания, у мозга есть два разных способа убавить звук. Первый – обратный захват: нейронам поручается находить и поглощать недоставленные химические послания и использовать их повторно. Если у нейрона хорошо налажен процесс обратного захвата, он может извлечь много пользы даже из крошечного количества того или иного ингредиента, но при этом у получателя оказывается крайне мало времени, чтобы получить сообщение, прежде чем на нем, так сказать, не поставят штамп «вернуть отправителю». Второй метод убавить звук – метаболический. В число важнейших ингредиентов коктейля у каждого из нас входят ферменты, которые расщепляют нейромедиаторы на своем пути, совсем как Pac-Man поглощает шарики. После этого остаточный шепот становится неинтерпретируемым. Но иногда нейроны-отправители поглощают фрагменты сообщений и делают из них новые полноценные нейромедиаторы. В совокупности эти четыре особенности устройства мозга – (1) доступность нейромедиаторов для нейронов-отправителей; (2) эффективность переработки нейромедиаторов нейронами-отправителями, то есть обратный захват; (3) близость нейронов-получателей и количество у них рецепторов-ушей; (4) количество ферментов, которые старательно расщепляют недоставленные послания между нейронами – определяют количество тех или иных ингредиентов в мозговом коктейле.

Однако у мозга есть одна особенность устройства, которая позволяет определить, каков уровень тех или иных важных химических ингредиентов в вашем мозге. Среди важнейших способов, которыми ваш мозг управляет своей сложной и несколько беспорядочной игрой в испорченный телефон, – способность нейронов «говорить» на разных химических языках. И хотя некоторые нейроны способны отправлять двуязычные послания, каждый рецептор нейрона-получателя умеет отвечать только на один конкретный язык[171]. Чтобы выяснить состав собственного мозгового коктейля, необходимо знать, что нейроны, выполняющие одну и ту же задачу, обычно объединяются по принципу одного химического языка. Как вы узнаете из этой главы, доступность определенных типов химических веществ можно сопоставить с конкретными функциями мозга. Это позволит нам начать процесс обратной инженерии, чтобы разобраться, из чего же состоит ваш коктейль.

Оценка биохимии мозга через личностные характеристики

Чтобы подвергнуть ваш мозговой коктейль обратной инженерии, можно начать со списка особенностей образа мыслей, чувств и поведения, которые более или менее характерны лично для вас. Чтобы поспособствовать этому процессу, далее вы найдете список прилагательных, который я несколько адаптировала, заимствовав их из личностного теста Джерарда Сосье на «мини-маркеры»[172]. Как вы узнаете из этой главы, многие из этих характеристик соотносятся с индивидуальными особенностями нейрохимии[173],[174]. Ваша задача – подумать над каждым словом и определить, насколько хорошо оно описывает вас в среднем по сравнению с вашими знакомыми из той же возрастной группы[175]. Затем оцените себя по шкале от −3 (совсем не похоже) до +3 (очень похоже) на основании того, насколько точно каждое прилагательное, по вашему мнению, описывает вас. Скажем, хотя сейчас я совсем не так энергична, как была в 20 лет, все же энергии у меня больше, чем у большинства моих знакомых из той же возрастной группы, поэтому, пожалуй, по характеристике «энергичный» я оценю себя в +2.

Естественно, чем честнее вы будете с собой, тем точнее получится ваша оценка. Если сомневаетесь либо просто чувствуете особенный прилив храбрости или любопытства, попросите кого-нибудь из близких пройти тот же тест за вас, а потом сравните оценки[176]. У одних прилагательных из списка, например, «добрый» и «отзывчивый», положительные коннотации, а у других, например, «неорганизованный» и «эгоистичный» – скорее, отрицательные. Это может привести к перекосу по принципу социального одобрения, то есть к склонности оценивать себя выше по положительным характеристикам и ниже по отрицательным. Многие психологические тесты включают в себя вопросы с подвохом[177], чтобы это скорректировать, но я не стала этого делать. Помните, моя цель – помочь вам познать себя, а это просто следующий шаг! Кроме того, это не тест на словарный запас. Если вы не уверены, что означает то или иное слово, – посмотрите в словаре, а если начнете волноваться из-за тонкостей и оттенков значения слова, скорее всего, вы слишком глубоко копаете.

Оценка личностных качеств

Оцените каждое прилагательное по шкале от −3 до +3 в соответствии с тем, насколько точно оно описывает ваши типичные мысли, чувства и поведение по сравнению с вашими сверстниками:

Результаты теста понадобятся нам, чтобы определить ваше положение в двух измерениях личностных черт. Но сначала я хотела бы немного обсудить с вами научную основу изучения личности. Прежде всего надо отметить, что обширные исследования личности на сотнях тысяч испытуемых показали, что некоторые из этих характеристик идут в связке друг с другом. Возьмем, к примеру, «тревожный» и «ревнивый». Эти прилагательные описывают два разных чувства: тревога – это состояние, когда вам неспокойно, страшно и тяжко на душе, а ревность – это неприятное чувство, вызванное тем, что вашему любимому человеку нравится кто-то другой (или ваш любимый человек нравится кому-то еще). Если бы я попросила вас вспомнить момент, когда вы чувствовали тревогу, но не ревность – или наоборот – вы наверняка легко вспомните подходящий случай. Однако те, кто в целом считают себя тревожнее других, в среднем склонны считать себя и более ревнивыми (и завистливыми). Это указывает на какой-то более фундаментальный фактор, который влияет на оба этих состояния, но у всех по-разному. И хотя специалисты еще спорят, сколько факторов нужно, чтобы описать различия в наших мыслях, чувствах и поведении, по большей части они сходятся[178] на том, что эти факторы связаны с особенностями нашей нейробиологии[179]. Два параметра, которые я выбрала, особенно часто связывают с индивидуальными различиями в нейрохимии мозга.

Чтобы понять, куда вы попадаете по первому параметру, прежде всего сложите свои баллы по четырем прилагательным, положительно связанным с этим фактором: «смелый», «энергичный», «открытый» и «разговорчивый». Затем сложите баллы по следующим четырем прилагательным, которые связывают с отрицательной версией того же фактора: «тихий», «застенчивый», «робкий» и «замкнутый». Сложили? Теперь поменяйте знак второго числа, поскольку эти характеристики противоположны первым. Скажем, если вы вполне согласны, что тихий, застенчивый, робкий и замкнутый – это про вас, у вас получится что-то близкое к –12. А если вы совсем не согласны с такими характеристиками, у вас получится что-то близкое к +12. Теперь сложите два полученных числа и поделите на 8 – и вы получите средний балл по Личностному параметру № 1[180]. Проверьте, правильно ли вы все поняли: это число должно быть в диапазоне от −3 до +3.

Теперь подсчитаем баллы по Личностному параметру № 2. Формула похожая. Сначала сложите баллы по трем прилагательным, положительно связанным с этим фактором: «спокойный», «расслабленный», «независтливый». Теперь сложите баллы по следующим пяти пунктам, связанным с отрицательной версией того же фактора: «тревожный», «ревнивый», «угрюмый», «нервный» и «обеспокоенный». Поменяйте знак у второго числа, поскольку эти качества связаны с исследуемым фактором отрицательно. Теперь сложите два полученных числа, поделите на 8 – и вы получите свой балл по Личностному параметру № 2. Ура! У нас есть первые две подсказки, которые позволят определить ваш мозговой коктейль! Давайте разберемся, что они означают.

Насколько вы типичны?

Прежде чем мы углубимся в подробности того, как различия в нейрохимии проявляются в виде личностных черт, я бы хотела обсудить, что говорят ваши баллы о типичности и нетипичности вашего нейрохимического склада. Помимо всего прочего, это подскажет, насколько точно отражают работу вашего мозга те исследования, которые не учитывают индивидуальные различия в нейрохимии. Личностные черты, как правило, подчиняются «нормальному распределению» – это статистический термин, при помощи которого описывают, насколько типичны разные значения одной переменной. Проще говоря, если переменная подчиняется нормальному распределению, у большинства она принимает приблизительно среднее значение (в нашем случае 0). Если отходить от среднего в ту или иную сторону, количество людей, для которых характерно соответствующее значение этой переменной, довольно быстро снижается. Графическое изображение кривой нормального распределения из-за формы часто называют «колоколообразной кривой». Именно поэтому я ожидаю, что большинство из вас (68–70 %) окажутся в самой середине по каждому параметру, то есть получат где-то от −1 до +1. Далее, если двинуться в ту или иную сторону, разместится вторая по величине группа (25–27 %) – это те, кто набрал от −1 до −2 или от +1 до +2. На обоих концах шкалы я ожидаю обнаружить 4–6 % читателей, набравших либо меньше −2, либо больше +2. Чем ближе вы к концам распределения, тем больше вероятность, что в вашем мозге особенно высок или низок уровень ингредиентов, о которых мы сейчас поговорим.

Принцип удовольствия.

Как дофаминовое вознаграждение способствует экстравертивному поведению

Тех из вас, кто получил высокий положительный балл по Параметру № 1, я, скорее всего, назову экстравертами – этим термином принято обозначать совокупность личностных характеристик, связанных с «обращенностью наружу», то есть экстраверт – это человек, который получает ментальную стимуляцию от внешних обстоятельств. Если вы получили относительно мало баллов по Параметру № 1, вы, скорее всего, можете считать себя интровертом, – так называют тех, кто «обращен внутрь» и предпочитает заниматься собственными мыслями и чувствами, а не внешним миром. Однако, как мы говорили в предыдущем разделе, у большинства показатели будут ближе к середине, что отражает более сбалансированные отношения как с внешним, так и с внутренним миром. Тем не менее, куда бы вы ни попали по этой шкале, исследования все чаще показывают, что за подобное распределение хотя бы отчасти отвечает ваша система дофаминовой коммуникации[181]. Чтобы понять, почему, необходимо обсудить, какая общая цель объединяет все нейроны вашего мозга, которые используют для коммуникации позитивный дофамин: это мотивация для получения награды.

Я познакомила вас с дофамином еще в начале этой главы на примере воздействия кофеина. Но это сравнение неидеально, поскольку кофеин оказывает на нервную систему и другое стимулирующее воздействие, не связанное с дофамином. Кроме того, если вы, как и 85 % американцев, потребляете кофеин ежедневно, у вас он, вероятно, повышает уровень дофамина лишь слегка – а почему, мы скоро узнаем. Пока же позвольте мне подробнее рассказать, как именно дофамин обеспечивает получение удовольствия.

Представьте следующий сценарий. Вы участник новой (и бешено популярной) телеигры под названием «Мозг хочет, чего хочет». Суть игры – выбрать из двух вариантов тот, который приведет к выбросу в ваш мозг большего количества дофамина. Выберете правильный – и приз ваш! За дверью № 1 – полностью оплаченный отпуск в спа-велнес-центре в идиллической горной местности с идеальной погодой. А за дверью № 2 – пропуск за кулисы и ВИП-места на популярнейшем музыкальном фестивале «Коачелла» в Калифорнии[182]. Ну, что выберете?

Если хотите выиграть, вам нужно выбрать приз, который вы особенно хотели бы получить. Причина проста, а вот процессы, которые за ней стоят, немного сложнее. Поскольку мозг хочет, чтобы вы чувствовали себя хорошо, он мотивирует вас принимать решения, которые, по его мнению, принесут вам больше удовольствия. Чем больше дофамина ожидает получить мозг, тем настойчивее он подталкивает вас к тому, чтобы этого хотеть.

Постойте! Мы начали всю эту историю с разговора о веществе, которое повышает количество дофамина в мозге, а теперь обсуждаем сравнительные достоинства курортов и «Коачеллы»?! Дело в том, что уровень дофамина в мозге, по крайней мере временно, повышает абсолютно все, что приносит вам удовольствие[183], от медитации до запрещенных веществ[184]. Какое бы наслаждение вы ни ощущали, чисто телесное или более возвышенное, если вам приятно, значит, в этом участвует дофамин.

Итак, дофамин – это та система очков, которой пользуется мозг, чтобы приписать любому возможному житейскому событию наградную ценность. Иначе говоря, если бы ваша жизнь была компьютерной игрой, количество дофамина в вашем коктейле было бы для вашего мозга способом определить, побеждаете вы или проигрываете. Вот какая пикантная подробность: если не считать препаратов, которые прямо влияют на уровень дофамина в коктейле, у меня нет никаких способов определить, какая система очков принята в вашем мозге, кроме как измерить нейрохимическую реакцию на разные раздражители. Этот индекс «относительной приятности» в каждый момент времени – ваша уникальная черта: лично я в жару предпочту чай со льдом и лимоном, а не простую воду или минералку, – но все это меркнет по сравнению с ванильным мороженым. Искренний комплимент чуть-чуть перевешивает порцию ванильного мороженого, хотя, конечно, многое зависит от источника[185].

Но какое это все имеет отношение к степени экстраверсии и интроверсии? Разумеется, экстраверты и интроверты систематически приписывают различную наградную ценность разным занятиям, особенно если эти занятия предполагают взаимодействие с другими людьми или использование внешней мотивации. А поскольку у этих занятий разная наградная ценность, это подталкивает интровертов и экстравертов к разным решениям. Однако экстраверты и интроверты хотят разного еще и по причинам, которые связаны с дофамином.

Чтобы в этом разобраться, нам надо поговорить о том, как мозг применяет дофамин для мотивации, то есть как делает из него этакую морковку, которая болтается у вас прямо перед носом. Если не вдаваться в подробности, то ваш мозг играет в игру «Мозг хочет, чего хочет» всегда, когда не спит. Главное отличие в том, что вы обычно не знаете, что там за дверью и к каким результатам приведет ваше решение, поскольку ваш мозг не видит будущего. Он может лишь догадываться, исходя из жизненного опыта, какая из дверей принесет вам больше удовольствия – № 1 или № 2[186].

Вот как вкратце все это устроено: когда ваш мозг находит за одной из житейских «дверей» что-то неожиданно приятное, он высвобождает дофамин. Это не просто приносит вам удовольствие, но и создает в мозге условия, способствующие обучению. Дофаминовые сигналы повышают пластичность мозга, и он может расти и меняться – причем таким образом, что повышается вероятность того что, группа нейронов, которая принимала участие в этом решении, в будущем будет общаться еще лучше – все для того, чтобы получать больше вознаграждений. Следовательно, когда вы случайно наткнетесь на эту же дверь снова, даже если пройдет много времени, и вы забудете, что там было в прошлый раз, мозг сделает так, что вы захотите снова открыть ее.

Разумеется, в реальной телеверсии «Мозг хочет, чего хочет» нам нередко приходится открывать очень много дверей, прежде чем мы найдем там что-то вознаграждающее. Представьте, что вы в жаркий день гуляете по незнакомому району. Очутившись на развилке, вы решаете повернуть налево – совершенно случайно, поскольку раньше здесь не бывали. Что за приятный сюрприз! В 30 метрах впереди вы обнаруживаете магазинчик, где продают [впишите название вашего любимого лакомства]! Теперь ваш мозг знает, что будет, ведь вы уже бывали в магазинчиках, где продавали [ваше любимое лакомство]. Вы знаете, что можно купить себе немножко и будет вкусно. Тогда мозг немедленно пробуждает в вас желание: «Открой дверь в магазинчик, – требует он. – Теперь встань в очередь. А теперь скажи, что хочешь купить, и выбери способ оплаты!»

Все это вы, вероятно, воспринимаете как данность, однако каждое из крошечных действий, которое приближает вас к удовольствию, сформировано нейронными сетями в вашем мозге, которые обеспечивают дофаминовое вознаграждение. И как только вы откусываете первый кусочек своей вкусняшки, дофамин прямо-таки дождем проливается в мозге и обеспечивает сигнал, который способствует коммуникации между нейронами, участвовавшими в цепочке верных решений. На биологическом уровне эти изменения постепенно повышают или снижают связность нейронов в вашей сети, а на поведенческом – повышают вероятность, что вы и в будущем станете принимать решения, которые приведут вас к вознаграждению.

Но есть еще одна подробность, которую надо уяснить, чтобы понять, как такая система приводит к экстраверсии или интроверсии. Чем больше дофамина выделяется в мозге при том или ином результате, тем сильнее обучающее воздействие на мозг. Поэтому, если в магазинчике продавали [впишите название лакомства, которое у вас на втором месте в списке любимых], вероятность, что вы на той же развилке снова повернете налево или даже решите прогуляться в том же районе, будет немного ниже.

Вот тут-то и выходят на первый план различия между интровертами и экстравертами. Оказывается, когда экстраверт получает неожиданное вознаграждение, его мозг вырабатывает больше дофамина, чем мозг интроверта в аналогичном случае. Майк Коэн, с которым мы дружим со старших курсов, описывает себя как «интроверта с периодическими проблесками экстраверсии», и он вместе со своими коллегами и научным руководителем Чараном Ранганатом[187] одним из первых продемонстрировал это в лаборатории[188]. Ученые воспользовались инструментом, при помощи которого многие нейрофизиологи, в том числе и я, выясняют, как работает человеческий мозг: речь идет о магнитно-резонансной томографии, она же МРТ. Избавлю вас от сугубо физических подробностей[189], но те из вас, кому врачи назначали МРТ, знают, что это инструмент, который позволяет получить очень подробное трехмерное изображение разных типов тканей в организме. «Обычная» МРТ показывает подробное изображение структуры мозга, но есть и другой способ, еще интереснее, который позволяет посмотреть, как работает мозг. Этот способ изобрели всего лет 30 с небольшим назад.

Проще говоря, ваш мозг требует больших метаболических расходов, и когда он начинает работать, организм питает его, повышая подачу насыщенной кислородом крови. Так вот, аппарат МРТ чувствителен к свойствам разных видов ткани, поэтому он может измерить, сколько именно кислорода в крови. А поскольку ваш мозг настолько дорог в обслуживании, насыщенная кислородом кровь поступает к нему и направляется в те области, которые работают особенно интенсивно. Поэтому, если мы засунем человека в тесную трубу, зафиксируем его голову и дадим что-то послушать в наушниках или посмотреть на компьютерном экране через зеркало, закрепленное у него прямо перед глазами, мы увидим, как работает его мозг. Я провожу подобные эксперименты уже 16 лет – и до сих пор мурашки бегут по спине, как подумаю об этом. Это же так классно!

В ходе исследования Коэна испытуемые в аппарате МРТ выполняли задание, немного похожее на экспериментально контролируемую игру в «Мозг хочет, чего хочет». В ходе каждого испытания участники решают, что выбрать – то, что за «безопасной» дверью (открыв которую, они в 80 % случаев получат 1 доллар 25 центов, а в остальных случаях ничего), или же то, что за «рискованной» дверью (там можно получить 2 доллара 50 центов, но только в 40 % случаев, а в остальных ничего). В отличие от того, что бывает в реальной жизни, испытуемым говорили, каковы их точные шансы. Между тем, как, скорее всего, уже сообразили мои способные к арифметике читатели, в долгосрочной перспективе прибыль будет одинакова, какую бы дверь ты ни открывал. Так что бы выбрали вы?

Оказывается, ни интроверты, ни экстраверты не любят открывать двери, за которыми с большей вероятностью ничего нет, поэтому представители обеих групп чаще выбирали безопасную, а не рискованную дверь. Но даже безопасное решение предполагало некоторую неопределенность, и это-то и заинтересовало исследователей. Знать вероятность чего-то – это далеко не гарантия, что это произойдет или не произойдет[190]. На самом деле Коэна с коллегами интересовали мгновенные изменения в активности мозга сразу после ответа на главный вопрос: выиграл я деньги или нет? Результаты, повторенные в двух независимых группах испытуемых, показали, что чем более человек склонен к экстраверсии, по собственному мнению, тем сильнее у него различалась реакция мозга на награду и на «пустышку». Напротив, чем более интровертным человек себя считает, тем меньше разница между проигрышем и победой с точки зрения его мозга.

Этот эксперимент не имел целью измерить непосредственно нейрохимические реакции, однако обеспечил косвенные данные, что дофаминовая коммуникация у экстравертов и интровертов идет по-разному. Во-первых, известно, что именно те части мозга, которые, получив награду, у экстравертов потребляли больше кислорода, в первую очередь полагаются для коммуникации на дофамин. Главная среди этих частей, их предводитель, пойманный с поличным, – так сказать, с дымящимся пистолетом в руках – прилежащее ядро, nucleus accumbens. Эта часть мозга так тесно связана с переработкой дофаминовых вознаграждений, что в обиходе получила название «центр удовольствия».

Вторая находка была больше похожа на след из хлебных крошек, чем на дымящийся пистолет. В ходе второго эксперимента Коэн и остальные исследователи из его группы провели генетические анализы испытуемых, чтобы найти конкретную версию гена (аллель), которая, как известно, влияет на то, сколько у человека дофаминовых рецепторов конкретного типа[191]. Когда они сравнили реакцию мозга людей с разными версиями этой аллели, полученные результаты очень сильно напоминали разницу между экстравертами и интровертами. Одна группа реагировала на негарантированное вознаграждение сильнее другой. Естественно, все это не стоило бы выеденного яйца, если бы люди с разными версиями гена еще и сильно различались по уровню субъективной экстраверсии. Но, увы, в исследованиях Коэна было мало испытуемых (всего 16 – 9 с одним вариантом гена и 7 с другим), так что никаких надежных выводов в этой области он сделать не мог.

Однако пять лет спустя Люк Смилли и его сотрудники предоставили данные, которые позволили поставить точку в этом вопросе[192]. Они изучали связь того же генетического варианта с экстраверсией, но в их выборке было гораздо больше испытуемых (224). Оказалось, что у 93 участников была та самая версия гена, которую в ходе исследования Коэна связывали с более масштабной реакцией мозга на вознаграждение, а кроме того, они ощущали себя экстравертами в значительно большей степени, чем 131 участник без этой версии гена!

В дальнейшем Смилли с коллегами усердно искали связь экстраверсии с дофамином и по генетическим данным, и по реакции мозга[193]. В ходе этих исследований они применяли и другой популярный инструмент изучения мозговых функций, который дополняет МРТ. Речь об электроэнцефалографии (ЭЭГ)[194]. Для снятия ЭЭГ на кожу головы помещают датчики, достаточно чувствительные, чтобы измерять синхронизированную коммуникацию больших групп нейронов в мозге. Такое возможно, поскольку, когда нейрон накапливает достаточно данных, чтобы отправить свое химическое послание всем, кто желает его выслушать, этот процесс ненадолго меняет электрическую полярность внутри и снаружи клетки. Самое поразительное: если одновременно активируется достаточно много нейронов, можно зафиксировать изменения электрической активности снаружи головы! Трудно определить, из какой именно области мозга исходят эти сигналы[195], зато можно получить исключительно точные сведения об изменении мозговой активности от миллисекунды к миллисекунде.

Поскольку технологии ЭЭГ существуют гораздо дольше, чем МРТ, нейрофизиологи накопили много данных о том, как меняется электрическая активность мозга, когда человек открывает метафорическую дверь и обнаруживает за ней неожиданное вознаграждение или его отсутствие. Если конкретно, то за каждым сообщением об исходе какого-то события следует большой отрицательный сдвиг в электрической полярности, получивший очевидное название – «негативность обратной связи». К тому же ЭЭГ гораздо дешевле МРТ, а значит, ученым проще привлечь к таким исследованиям больше участников, что, безусловно, необходимо для надежного исследования индивидуальных различий.

В 2019 году Смилли с коллегами опубликовали результаты исследования ЭЭГ 100 участников; в ходе эксперимента измерялись индивидуальные реакции мозга, возникающие когда испытуемые узнавали о неожиданном вознаграждении или о его неожиданном отсутствии[196]. Кроме того, каждый участник исследования заполнял три разные анкеты на определение личностных качеств, в том числе тест «Мини-маркеры», который я адаптировала для вас ранее в этой главе. Результаты исследования Майка Коэна и его группы показали, что повышенная мозговая реакция на неожиданное вознаграждение уникальным образом связана с экстраверсией по трем разным анкетам на выявление личностных качеств и при этом не связана ни с какими другими особенностями личности.

Давайте сведем воедино все, что мы узнали о сетях дофаминового вознаграждения, чтобы понять, как устроены вы. Результаты исследований указывают, что, чем больше вы экстраверт, тем сильнее ваш мозг реагирует на обнаружение неожиданного вознаграждения. Это все равно что сказать, что экстраверт получает дополнительные очки удовольствия всякий раз, когда жизнь преподносит ему приятный сюрприз. Значит, мы получили чисто химическое объяснение, почему экстраверты еще и считают себя счастливее и оптимистичнее, чем интроверты[197]. И если приятные случайности приносят экстравертам больше удовольствия, чем интровертам, стоит ли удивляться, что экстраверты постоянно ищут внешней стимуляции? Как вы, наверное, помните, более сильная дофаминовая реакция также усиливает и запоминание, и мотивацию получить вознаграждение снова.

Но что можно сказать о недостатках такого устройства мозга? Что может быть плохого в том, что постоянно чувствуешь себя немного счастливее других? Ответ на эти вопросы следует искать в процессах, необходимых, чтобы преодолеть соблазн всего того, что доставляет вам удовольствие, особенно если это вредно и опасно.

Сила «русалочьей песни» дофамина была продемонстрирована еще в 1950-е годы, когда ученые поместили электрод непосредственно в ту часть мозга крысы, которая выделяет дофамин[198]. Когда крыса нажимала на особый рычажок, в ее мозг поступал слабый электрический импульс, и тот выделял дофамин как бешеный. На основании всего, что мы уже знаем о дофамине, нетрудно догадаться, что крыса очень быстро научилась нажимать на рычажок, ведь у нее для этого была мощная мотивация. По данным статьи об этом исследовании в журнале Scientific American[199], крысы нажимали волшебный рычажок удовольствия по 5000 раз в час, нередко круглые сутки без сна и отдыха!

После этого ученые провели цикл экспериментов и измерили, насколько сильно дофамин манил этих крыс. Если крысам предлагали на выбор пищу или волшебный рычажок, они почти всегда выбирали рычажок, даже если перед этим не ели несколько дней. В этом и кроется главный недостаток слишком сильной дофаминовой реакции на приятное. В игре «Мозг хочет, чего хочет» удовольствие побеждает с огромным отрывом.

Однако в жизни случается (на мой взгляд, слишком часто), что нужно сопротивляться соблазну заниматься чем-то приятным – иногда потому, что это на самом деле вредно, а иногда потому, что терпеливых ожидает на горизонте награда еще соблазнительнее. Тем, у кого дофаминовая реакция сильнее, это дается труднее – вот и все. Лично мне гораздо проще отказаться от чая со льдом, чем от мороженого, а человеку более интровертному с более низкой дофаминовой реакцией проще отказаться и от того и от другого одновременно. Скажу больше: генетический вариант, который, как обнаружил Смилли, преобладает у экстравертов, связан еще и с ожирением[200]. С другой стороны, недостаток дофамина связывают и с ангедонией, неспособностью ощущать удовольствие, которая часто сопутствует депрессивным эпизодам[201].

Тем не менее стоит отметить, что независимо от того, где вы находитесь на этой шкале, дофамин в вашем коктейле – лишь один ингредиент из сотен. Его воздействие на ваше поведение, как и многих других особенностей устройства вашего мозга, зависит от целого ряда других факторов. В следующем разделе мы обсудим серотонин – родственный нейромедиатор, который взаимодействует с дофамином очень любопытным образом.

Серотонин и насыщение.

Как найти баланс между «слишком много» и «слишком мало»

Дофамин, безусловно, правит бал, когда речь идет об удовольствиях, однако насколько счастливее делает человека избыток дофамина, зависит от другого важнейшего ингредиента – серотонина. Без него при приливе дофамина можно стать как Александр Гамильтон в мюзикле Лин-Мануэля Миранды: такие люди вечно хотят большего – и им вечно мало. Дело в том, что серотонин – это нейромедиатор, который обеспечивает сигнал насыщения[202], то самое «инь», которое так нужно дофаминовому «ян». Давно известно, что при целом ряде обстоятельств, чем выше уровень серотонина, тем ниже уровень дофамина, и наоборот. Уровень дофамина повышается, когда человек предвкушает, что за одной из житейских дверей прячется что-то приятное, и это подталкивает вас навстречу всему хорошему. Но потом, когда вы получаете объект желания, серотонин отправляет сигнал, который вызывает чувство насыщения и в буквальном, и в переносном смысле. На самом деле 90 % серотонина в вашем организме вырабатывается в пищеварительном тракте[203]. А когда нейроны в мозге общаются при помощи серотонина, они нередко подавляют воздействие дофамина, что снижает остроту желания. Без сигнала насыщения, который обеспечивает серотонин[204], мы все были бы больше склонны вести себя как золотые рыбки, которые, если не уследить, умирают от обжорства![205]

Что же будет с человеком, у которого нет достаточно сильной системы серотониновой коммуникации? По-видимому, ответ зависит от того, как у него с дофамином. Ученые доказали, что при снижении уровня серотонина и увеличении дофамина[206] повышается импульсивность, то есть склонность действовать не раздумывая, по первому порыву. Здесь стоит отметить, что роль серотонина в том, чтобы помочь человеку (или животному) остановиться и подумать, а уже потом действовать, указывает на то, что его роль шире, чем просто подсказывать, когда вам пора сказать себе «стоп». Многие ученые утверждают, что серотонин участвует в процессе избегания опасностей, примерно так же, как дофамин – в предвкушении вознаграждения.

Однако дофамин и серотонин химически родственны друг другу, поэтому иногда те же условия, которые понижают уровень серотонина, тащат за собой и дофамин. Пример таких условий – высокий уровень моноаминоксидазы (МАО): этот фермент расщепляет и дофамин, и серотонин, отчего они становятся непригодными для коммуникации. Если у человека в мозговом коктейле уровень МАО выше среднего, то у него снижен и дофамин, и серотонин. А когда оба вещества в недостатке, человек одновременно и неудовлетворен, и лишен мотивации, то есть словно бы голоден, но при этом не заинтересован в поиске пищи. Первые препараты для лечения депрессии блокировали МАО и тем самым повышали уровень и серотониновой, и дофаминовой коммуникации в мозге.

Как вы уже догадываетесь, понять, сколько серотонина в вашем мозговом коктейле, непросто из-за его взаимодействия с дофамином. Некоторые выводы можно сделать по тому, сколько баллов вы набрали по Параметру № 2 во время оценки личностных черт: этот параметр связан с тревогой и невротизацией на отрицательном конце спектра и с эмоциональной стабильностью на положительном. Хотя значительное количество исследований связывало с Параметром № 2 сети серотониновой коммуникации, они связаны не так прямо, как дофамин с экстраверсией[207]. С другой стороны, современные рецептурные медикаменты, регулирующие уровень серотонина[208], – «Циталопрам», «Эсциталопрам», «Прозак», «Паксил» и «Золофт», – часто назначаются тем, у кого одновременно и повышенная тревожность, и депрессия. Эти препараты, так называемые селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, действуют благодаря тому, что блокируют способность нейрона-отправителя перерабатывать серотонин, и эхо недоставленных сообщений слышится дольше, а это повышает шансы, что они найдут благосклонного слушателя.

Здесь можно заподозрить, что у тех, кто по Параметру № 2 получил меньше баллов, снижен уровень серотониновой коммуникации. Но даже если мы остановимся на первой же подсказке, вы все равно уже заметили, что связь между уровнем серотонина и субъективным самочувствием какая-то неоднозначная. Как можно одним и тем же лекарством лечить и тревогу, и депрессию, если эти состояния ощущаются настолько по-разному?

На самом деле эти лекарства помогают не всем. По оценкам некоторых исследователей, терапия селективными ингибиторами обратного захвата серотонина не улучшает состояние едва ли не трети больных в зависимости от типа и тяжести симптомов[209]. Надеюсь, вас это не удивляет, раз уж вы дочитали до этого места. Психическое здоровье точно такое же сложное, как и мозг, который его порождает, да и симптомы тревожности и депрессии столь же многолики, как и поведение здорового человека. Подобно тому как отклонения, вызывающие СДВГ, могут быть более или менее тяжелыми в зависимости от широкого контекста, изменение уровня серотониновой коммуникации в мозге по-разному сказывается на том, как вы думаете, чувствуете и ведете себя в зависимости от того, что еще происходит внутри и снаружи вашего мозга. Не забывайте об этом, когда будете читать следующие разделы, где мы познакомимся с исследованиями, которые пытались связать уровень серотонина с определенными особенностями мышления, чувств и поведения.

Учитывая, что одна из главных функций серотониновой коммуникации – сигнализировать дофаминовым сетям, что вы удовлетворены, а повышение уровня серотонина при помощи селективных ингибиторов обратного захвата серотонина, по-видимому, стабилизирует у многих дисфункциональное поведение, велик соблазн предположить, что чем больше в вашем коктейле серотонина, тем лучше. Более того, поскольку сниженный серотонин так часто ассоциируется с депрессией, многие прозвали его «гормоном счастья»! Но это не совсем так. По крайней мере, в пределах типичного (то есть не дисфункционального) диапазона очень высокий уровень серотонина соответствует более низким баллам по Параметру № 2 – то есть большей тревожности.

Есть целый ряд генетических исследований, где личностные черты, связанные с тревожностью или невротизмом, сопоставляются с вариантами гена, который влияет на естественный обратный захват серотонина. Люди с длинной аллелью этого гена создают в 1,7 раз больше белков для обратного захвата серотонина (переносчиков серотонина), чем обладатели короткой версии. Поскольку эти белки утилизируют серотонин и возвращают неотправленные сообщения нейрону-отправителю для использования в будущем, у обладателей короткой версии аллели, скорее всего, в коктейле гуляет больше серотонина в виде эха. При прочих равных условиях можно ожидать, что у носителей этой версии мышление, эмоции и поведение будут более или менее такие же, как у тех, кто принимает селективные ингибиторы обратного захвата серотонина! Однако одно исследование, в ходе которого сопоставлялись личностные черты 505 человек с разными версиями этого гена, выявило, что носители короткой аллели в среднем считали себя гораздо тревожнее[210], чем носители длинной аллели![211] Правда, несмотря на большое количество участников эксперимента, его результаты не удалось убедительно повторить в других исследованиях связи между генами обратного захвата серотонина и тревожностью[212].

О чем же все это нам говорит?

Отчасти эти несоответствия можно объяснить тем, что свойства, которые охватывает Параметр № 2 и ему подобные по другим тестам, измеряющим черты, связанные с тревожностью, подобраны довольно приблизительно. Может быть, в итоге окажется, что ревность и тревожность порождаются разными факторами, влияющими на мозговую деятельность, а не каким-то одним. Один метаанализ 26 исследований, которые связывали гены обратного захвата серотонина с личностными характеристиками, ассоциированными с нейротизмом, показал, что результаты зависели от конкретной черты, которую исследовали в каждом случае[213]. Следовательно, степень влияния уровня серотонина на личностные факторы зависит от вопросов, при помощи которых ученые оценивали те или иные черты, связанные с тревожностью или нейротизмом. Еще наблюдаемые несоответствия можно объяснить тем, что отношение между генами обратного захвата серотонина и личностными чертами, связанными с тревожностью, может быть разным в зависимости от уровня дофамина, который в такого рода исследованиях, как правило, игнорируется. Как обсуждалось в начале этого раздела, очень может быть, что люди с высоким уровнем дофамина воспринимают колебания уровня серотонина иначе, чем обладатели низкого уровня дофамина. Третий вариант – зависимость отношений между тревожностью и серотонином от внешних условий, точнее, от количества стрессогенных стимулов в жизни испытуемого. В следующем разделе мы изучим эту третью возможность подробнее и для этого проведем обзор исследований реакции мозга разных людей на стресс[214].

Что будет, если добавить стресса в коктейль?

Прежде всего хочу подчеркнуть, что стресс – это не обязательно плохо. У большинства из нас это слово ассоциируется с неприятным душевным состоянием, однако с точки зрения нейрофизиологии стресс – естественная реакция мозга и остального организма на целый ряд различных изменений окружающей среды. Конфликт с другим человеком, физический стрессогенный фактор вроде холода или голода, просто новая неожиданная ситуация – так или иначе, мозговая реакция стресса предназначена для того, чтобы подготовить тело и разум к адекватному ответу. Однако, как вы наверняка догадываетесь на основании всего прочитанного, а также собственного жизненного опыта, реакция мозга на стресс у всех разная. Многие ученые[215] считают депрессию следствием того, что мозг реагирует на внешние стрессогенные факторы нетипично или нефункционально[216].

Здоровый мозг отвечает на стресс[217] самыми разными способами, однако все типичные реакции на стресс предполагают нейрохимические изменения. Первая линия обороны – это обычно эпинефрин и норэпинефрин (они же адреналин и норадреналин), которые готовят вас к реакции «бей или беги». Когда эти вещества попадают в мозг и кровоток, они вызывают в организме целый каскад событий – от повышения частоты сердцебиения и уровня сахара в крови до снижения мышечного тонуса в легких для облегчения дыхания. Когда вы чудом избегаете опасности или вдруг пугаетесь, а потом у вас слегка кружится голова и дрожат руки и ноги, – это воздействие эпинефрина и норэпинефрина.

Увы, эволюция не готовила наш мозг к такому длительному воздействию стрессогенных факторов, которые присутствуют в нашей жизни, и реакция «бей или беги» для этого не годится. В ответ на затяжной стресс наш мозг выпускает «марафонца» среди гормонов стресса – кортизол. С эволюционной точки зрения механизмы, которые запускает в организме кортизол, должны помогать экономно расходовать энергию в тех редких случаях, когда продолжительного стресса не избежать. Для этого кортизол замедляет метаболизм, блокируя инсулиновый сигнал организму перерабатывать сахар в крови в энергию. Но на самом деле, если вы не Форрест Гамп, вряд ли вам удастся просто взять и убежать от продолжительного стресса, который мы сейчас испытываем, – когда, скажем, пытаемся обеспечить финансовую стабильность семьи или выжить во время пандемии[218]. А поскольку ни мозг, ни остальной организм не приспособлены к тому, чтобы выдерживать хронический стресс, затяжное повышение уровня кортизола приводит к целому ряду негативных последствий для организма.

Как же индивидуальные отличия в уровне серотонина влияют на нейрохимическую реакцию на стресс? Болдуин Уэй и Шелли Тейлор провели остроумный эксперимент, который показывает, что гены, связанные с обратным захватом серотонина, влияют на то, как мозг человека реагирует на стресс[219]. В ходе эксперимента были собраны сведения о генетических особенностях 182 здоровых молодых взрослых, чтобы определить, какая именно у них версия аллели транспортера серотонина – короткая (низкий обратный захват серотонина) или длинная (высокий обратный захват серотонина). Затем все участники были случайным образом распределены на группы, которые подвергались либо слабой, либо сильной стрессовой нагрузке. Участникам давали пять минут на подготовку речи, в которой они должны были доказать, что подходят на некую воображаемую должность. Разница между высокой и низкой стрессовой нагрузкой заключалась в том, что при низком стрессе участник просто записывал свою речь на аудио, находясь в одиночестве в комнате, а в группе высокого стресса им нужно было произнести ее перед слушателями, которые строго оценивали выступление[220]. Чтобы количественно измерить реакцию участников на стресс, исследователи замеряли уровень кортизола в слюне в начале эксперимента, а потом через 20, 40 и 75 минут, причем последнее измерение делалось, когда «собеседование» было уже далеко позади. Как и ожидалось, при низком стрессе уровень кортизола в среднем менялся не так сильно, как при высоком стрессе. Однако в рамках нашей дискуссии важно, что у носителей короткой аллели (у тех, у кого серотониновые сигналы остаются в синапсах дольше, поскольку серотонин медленнее утилизируется) в условиях сильного стресса кортизол повышался значительно сильнее, чем у носителей длинной аллели. В ситуации небольшого стресса уровень кортизола у обеих групп был примерно одинаковым. В совокупности эти результаты указывают на то, что отношения между индивидуальными различиями в обратном захвате серотонина и субъективной оценкой качеств, связанных с тревожностью, вероятно, более заметны в обстановке сильного внешнего стресса[221].

Мораль, наверное, уже проясняется: особенности устройства вашего мозга существуют не в вакууме. Наоборот: каждая из них приспособлена для того, чтобы обеспечивать надлежащую реакцию на тот или иной класс внешних триггеров. В главе «Однобокость» мы обсуждали крупномасштабную организацию двух полушарий вашего мозга и то, как разница между ними совместно с вашим жизненным опытом влияет на методы, которыми ваш мозг решает сложные задачи. В этой главе мы говорили о том, как разные нейроны организуются в функционально специализированные сети на основании химического языка, на котором они разговаривают, и о том, как разные факторы среды обостряют индивидуальные особенности в коммуникации этих нейронов. В следующей главе пойдет разговор о последней особенности устройства мозга, которое влияет на общение нейронов и, следовательно, на то, как вы интерпретируете окружающий мир. Именно оно определяет, насколько гибко ваш мозг реагирует на одни и те же внешние триггеры в разных обстоятельствах. Но прежде перечислим кратко основные идеи этой главы и вспомним, что они говорят о работе вашего мозга.

Краткие итоги

Различия в системе химических сдержек и противовесов влияют на то,

как вы принимаете решения и реагируете на давление среды

Прежде чем я напомню некоторые подробности того, о чем мы говорили в этой главе, позвольте мне очертить широкий контекст, чтобы вашему правому полушарию было на что опереться, когда оно будет разбираться, что к чему. Прежде всего не забывайте, что характерное для вас мышление, чувства и поведение определяются воздействием нескольких сотен нейромедиаторов, а я сколько-нибудь подробно говорила только о трех – дофамине, серотонине и кортизоле[222]. Но даже при такой предельно простой постановке задачи вы с легкостью заметили, как быстро все запутывается, поскольку влияние каждого ингредиента коктейля зависит не только от среды, в которой вы находитесь, но и от функционирования коммуникационных систем в вашем мозге.

Есть еще одно обстоятельство, о котором я не упоминала, однако оно еще сильнее усложняет это хрупкое равновесие: у вашего мозга есть способы адаптироваться к изменениям в нейрохимии, поддерживая предпочитаемый уровень различных веществ. В начале главы я рассказала и о четырех особенностях устройства мозга, которые обеспечивают работу ваших коммуникационных систем: (1) количество нейромедиаторов, доступное нейронам-отправителям, (2) количество рецепторов («ушей»), готовых выслушать химические сообщения определенного типа, (3) объем обратного захвата (утилизации), на который способен нейрон-отправитель, и (4) доступное количество ферментов, расщепляющих это вещество. Есть одна вещь, о которой догадываются лишь немногие: если изменять состав коктейля искусственно (пить много кофеиносодержащих напитков, принимать лекарства вроде «Прозака»), мозг нередко в ответ меняет другие приспособления, чтобы уравновесить эффект от внешних стимуляций[223]. В частности, чтобы скомпенсировать воздействие препаратов, повышающих уровень дофамина в коктейле, мозг может снизить количество рецепторов для дофаминовых сообщений либо повысить уровень ферментов, которые делают дофамин непригодным для коммуникации. Это не просто создает сопротивление лекарствам, постепенно меняющим коктейль, но и может вызвать всевозможные симптомы отмены при прекращении приема препарата. Если организм приспособился к воздействию нескольких чашек кофе или чая в день, мозг перенастраивается так, что уже не может «нормально» функционировать без определенного количества кофеина. В результате у тех, кто резко снижает потребление кофеина, нередко возникают самые разные жалобы, в том числе на головную боль, рассеянность, подавленное настроение[224]. Это показывает, как мозг приспосабливается к химическому вмешательству в свою работу. К счастью, все это проходит за несколько дней (в среднем от двух до девяти), поскольку в большинстве случаев мозг перестраивается под новую норму, как только лишается соответствующего химического вещества.

Без самого общего представления об этой механике невозможно понять, как различия в нейрохимии коммуникационных систем определяют ваши представления об окружающем мире. В этой главе я познакомила вас с циклами дофаминового вознаграждения и рассказала, что мозг у тех, кто считает себя скорее экстравертом, с большей вероятностью вырабатывает больше дофаминового вознаграждения, когда в их жизни происходят приятные неожиданности. Это, в свою очередь, повышает вероятность, что они будут повторять те действия, которые привели к приятным неожиданностям. Но если у человека слишком много дофамина, особенно при низком серотонине, который говорит «стоп, мне хватит», это может подтолкнуть его к нездоровым поступкам и патологической зависимости. С другой стороны, если дофамина слишком мало, снижается мотивация и способность ощущать удовольствие, что, в свою очередь, лежит в основе многих случаев депрессии. В главах «Фокусируйся» и «Ориентируйся» мы подробнее поговорим о роли дофамина в мотивации, внимании и принятии решений.

Кроме того, мы обсуждали, как дофамин с серотонином в идеальных обстоятельствах действуют сообща, словно инь и ян вашего мозга. Чтобы вы не вели себя как дофаминозависимая крыса, которая сутки напролет жмет на рычажок, чтобы получить вознаграждение, не прерываясь на еду и отдых, в процесс может вмешаться серотониновая система и отправить сигнал насыщения, который подавляет дофамин и притупляет желание получить еще. Однако парадокс в том, что избыток серотонина связывают с повышением тревожности, особенно в стрессогенной обстановке. Однако мозг способен сопротивляться воздействию любых веществ, при помощи которых вы пытаетесь его изменить. Как же тогда вернуть равновесие, если ваши инь и ян вышли из-под контроля?

Прежде всего пересмотрите рацион, поскольку некоторые питательные вещества, необходимые мозгу, чтобы вырабатывать нейромедиаторы, организм не производит самостоятельно. Их необходимо получать с пищей. Пример – триптофан, аминокислота, которая в относительно больших количествах содержится в яйцах, рыбе, молоке и мясе домашней птицы. Триптофан – один из прекурсоров, без которых невозможно выработать серотонин, а наш организм его не производит. Более того, именно так ученые и исследуют влияние сниженного уровня серотонина на поведение[225] – сажают участников на диету, в которой много разных аминокислот, но совсем нет триптофана[226]. Такой же прекурсор есть и для выработки в мозге дофамина – это тирозин. Его в больших концентрациях обнаружили в сыре[227], но он есть и в других молочных продуктах, а также в вышеупомянутых рыбе и домашней птице. Тирозин – распространенный ингредиент во всякого рода спортивных или энергетических напитках, а еще он прекурсор норэпинефрина. Но с ним нужно быть осторожными: исследования воздействия тирозина на артериальное давление и уровень тревожности[228] дают неоднозначные результаты[229].

Не сомневайтесь (как бы вам этого ни хотелось), что уменьшить уровень стресса и скорректировать состав коктейля помогут и занятия физкультурой и спортом. В частности, доказано, что умеренная аэробная нагрузка повышает уровни и серотонина, и дофамина, причем эффект возникает сразу и сохраняется надолго[230]. Саския Хейнен и ее коллеги в своей обзорной статье, опубликованной в 2016 году, приводят результаты целого ряда разных исследований, что физический стресс при занятиях физкультурой (так называемый хороший стресс[231]) и продолжительный психологический стресс («плохой стресс») приводят в долгосрочной перспективе к совершенно разным последствиям для мозга, причем последствия «хорошего стресса», естественно, приятнее и полезнее. Механизмы, которые связывают физическую нагрузку и нейрохимические изменения, сложны и многогранны, и ученые продолжают их исследовать и на людях, и на животных. Скажем, повышение уровня серотонина в мозге может наблюдаться отчасти потому, что активные мышцы забирают из кровотока аминокислоты с длинными цепочками и тем самым повышают для триптофана возможность перейти гематоэнцефалический барьер. А повышение уровня дофамина связывают с тем, что после физической нагрузки наблюдается выброс эндоканнабиноидов – это естественные нейромедиаторы, воздействию которых на мозг подражают вещества вроде ТГК (тетрагидроканнабиола), содержащиеся в каннабисе[232].

Ученые называют и другие занятия, которые снижают стресс и влияют на нейрохимию. В частности, желаемого воздействия на мозговой коктейль можно добиться при помощи лечебного массажа[233]. Мало того что массаж, как уже неоднократно было доказано, снижает уровень кортизола в мозге – иногда на целых 50 %, – он еще и повышает уровни дофамина и серотонина, причем увеличение доходит до 40 %. Снизить уровень кортизола и повысить уровень серотонина помогают медитация и практики осознания[234]. Одно исследование даже обнаружило, что снизить уровень кортизола и поднять настроение помогают упражнения на глубокое дыхание[235]. Не будем забывать основную тему нашей книги и оговоримся: воздействие подобных «вмешательств» на ваш мозг и их способность сколько-нибудь значимо изменить коктейль зависит и от остальных условий жизни. Различия в житейских обстоятельствах, как и базовый уровень нейрохимических веществ, нередко противодействуют влиянию подобных практик на мозг.

Меня, конечно, несколько тревожит, что вы, наверное, уже устали слушать ответы, которые сводятся ко «все зависит от того и от этого», но дело в том, что подобного рода взаимозависимость мозговых процессов и обеспечивает суперсилу вашего мозга. Ведь если бы устройство вашего мозга не было приспособлено к тому, чтобы по-разному реагировать на перемены во внешней и внутренней среде, вы были бы более предсказуемы, не так интересны, а главное – добились бы гораздо меньших успехов в эволюционном смысле. В следующей главе мы поговорим о последней особенности устройства мозга, от которой очень сильно зависит ваша способность вести себя гибко в зависимости от обстоятельств: о нейронной синхронизации.

Глава 3

Синхронизация

Нейронные ритмы, координирующие гибкое поведение

Следующая особенность устройства мозга, о котором мы с вами поговорим, – это координация мозговых процессов. Нет, я не прошу вас «похлопать себя правой рукой по голове, а левой одновременно помассировать живот» – речь пойдет о другой координации, о внутренних механизмах синхронизации, из-за которых эта незатейливая на вид задачка становится такой сложной. Чтобы лучше понять, как все это устроено, вернемся к игре в испорченный телефон. Как вы, наверное, помните, одна из важнейших особенностей той версии игры, в которую играет ваш мозг, состоит в том, что все происходит на фоне очень громкого фонового шума, который создают тысячи тесно расположенных нейронов, когда отправляют свои химические послания. В главе «Коктейль» мы говорили о том, как наш мозг использует разные сочетания химических языков как способ упорядочить всю эту лавину перекрывающихся сигналов между нейронами. В этой главе мы обсудим другой способ, при помощи которого мозг управляет тем, какие нейроны разговаривают друг с другом, а какие молчат. Этот способ позволяет нейронам, говорящим на одном языке, переходить из команды в команду динамически, в зависимости от задачи.

Говоря простыми словами, чтобы повлиять на то, какие сигналы будут «слышны» на фоне шума, ваш мозг пользуется еще одной уловкой: он координирует время отправки сообщений. Чтобы лучше понять, как это устроено, подумайте о том, насколько различаются звуки веселой вечеринки и звуки хора. Когда вы приходите на вечеринку, какофония десятков голосов, участвующих в разных разговорах, бьет по барабанным перепонкам, и разобраться в ней невозможно. Настроиться на какую-то одну беседу при таком оглушительным фоне – задача, мягко говоря, трудная. Теперь сравните это с голосами в хоре: сливаясь, они порождают звучание, которое гораздо легче выслушать и понять даже на фоне шума, исходящего от публики.

Обмен сигналами в мозге устроен приблизительно так же. Если два сообщения доставляются одновременно, принимающий нейрон услышит их и, соответственно, попадет под их влияние с большей вероятностью, чем в случае, если они попадут к нему несинхронно. Как выяснилось, ваш мозг, как и многое в природе, – мощный генератор ритмов[236]. Отдельные нейроны не посылают непрерывные сигналы[237], а проходят циклы из фаз «шепота» и «молчания» на разных частотах. Принимающие нейроны тоже можно настроить на конкретную частоту – совсем как вы, выбирая радиостанцию на приемнике в машине, слышите только те волны, которые передаются по воздуху на конкретной частоте. И хотя человеческий мозг в принципе задействует частоты, работающие в диапазоне от меньше одного до больше ста сигналов в секунду, у каждого мозга своя склонность вести коммуникацию в более низких или более высоких диапазонах частот.

Устройство этого оркестра нейронной коммуникации мы изучаем в лаборатории уже довольно давно и применяем для этого те же шапочки с электродами, которые я тренировалась надевать на Жасмин 25 лет назад[238]. Однако, в отличие от экспериментов, о которых мы с вами говорили раньше, где измерялись изменения в электрической активности мозга в связи с какой-то задачей, мы исследуем электрическую активность мозга в отсутствие любых задач. Мои испытуемые получают простое (хотя не самое легковыполнимое) указание – закрыть глаза и расслабиться, но не спать. При этом они могут думать о чем угодно (как я в автобусе). В это время мы и записываем в течение 5–10 минут все всплески и спады электрической активности, создаваемые мозгом, которому не задали никакого направления мыслей.

Затем, чтобы понять, как устроена оркестровка мозга каждого испытуемого, мы математически раскладываем изменения электрической активности на коже головы по разным полосам частот. Все равно что слушать хор, поющий в вашем мозге, и подсчитывать, сколько в нем сопрано, меццо-сопрано, теноров и басов. Есть несколько способов анализировать данные ЭЭГ таким образом, но результаты всегда одинаковы: мы получаем оценку, насколько активность, записанная на том или ином участке кожи головы, исходит от нейронов, чья коммуникация синхронизирована в конкретном диапазоне частот. Для примера покажу, как это выглядит на основании данных, которые записали при исследовании моих рассеянных мыслей и затем разложили по частотам от 2 до 40 Гц, то есть колебаний в секунду.

Высота линии на графике показывает, какая доля коммуникации в моем мозге, по оценкам, проходит на конкретной частоте. Чем выше линия, тем больше доля коммуникации на этой частоте. Как видите, эта доля сначала растет, потом снижается при движении по графику слева (где отражены минимальные частоты) направо (к максимальным частотам), а на частоте около 12 Гц наблюдается острый пик. Этот пик, отмеченный ромбиком, – канал, который предпочитает мой мозг, когда он хочет отпустить мысли на волю. Высота этого пика показывает, что в моем мозге гораздо больше нейронов, которые посылают примерно по 12 сообщений в секунду, чем, скажем, нейронов, которые посылают по 10 или 15 сообщений в секунду. В этой главе мы еще обсудим, что это означает. Для понимания устройства вашего мозга главное, что эти параметры оркестровки мозга в отсутствие задач – своего рода нейронные отпечатки пальцев. У каждого из нас они относительно постоянны, но у разных людей сильно различаются. Однако, поскольку мы не можем (пока не можем) прислать вам шапочку с электродами прямо домой, нам придется полагаться на свои знания о том, как эти частотные отпечатки соотносятся с тем, как мозг выполняет разные операции.

Но прежде должна признаться, что сильно синхронизированный мозг – это не всегда хорошо (хотя это признание дается мне нелегко). Яркий пример – эпилептический припадок, который возникает, когда ритмичная активность нейронов на одном участке мозга запускает каскад безудержной электрической бури, которая охватывает весь мозг. Вообще-то просто удивительно, что это происходит так редко, поскольку каждый нейрон в вашем мозге может связаться с любым другим нейроном плюс-минус через шесть прямых связей (согласно тем же принципам, что и теория социальных связей[239], которая позволяет нам проследить цепочку знакомств кого угодно с кем угодно максимум через шесть рукопожатий)[240]. Чтобы помешать одной компании нейронов-сплетников устроить в вашем мозге массовую истерию, им надо помешать распространять активность – и это нередко не менее важно, чем достижение синхронизации.

Чтобы показать, как это важно в здоровом мозге, расскажу еще об одном эксперименте над собственным мозгом, который можно проделать и дома. Сядьте и начните крутить стопой доминирующей ноги так, чтобы пальцы описывали круг по часовой стрелке. Потом, продолжая крутить стопой, рукой с той же стороны напишите в небе или на воображаемой доске большую цифру 6 (как будто пишете ответ на вопрос «Сколько в среднем прямых связей между двумя нейронами в мозге?»).

Что получилось?

У большинства из нас траектория руки мешает движению ноги и заставляет ее вращаться в противоположную сторону.

Теперь повторите эксперимент. На этот раз вращайте стопой против часовой стрелки. Затем напишите рукой цифру 6. Что произошло на этот раз?

Большинству из вас такая задача покажется несколько более простой. И я готова спорить, что рука и нога у вас будут синхронно описывать круг, завершающий шестерку[241]. Этот эксперимент – пример того, что бывает, когда послание вашего мозга, которое координирует движение руки, мешает посланию, которое получают участки, контролирующие движение ноги.

Чтобы такая путаница не возникала постоянно, мозг применяет другой инструмент для синхронизации взаимодействия между нейронами, особенно между теми их группами, которые физически далеко друг от друга. Для этого он применяет «связки» из длинных нейронов, которые служат «супер-кабелями» для передачи информации и создают мосты между отдаленными областями мозга. Эти «кабели» – белое вещество – названы так, поскольку покрыты миелином[242], богатым жирами изолирующим слоем[243], который ускоряет процесс передачи сигналов и снижает вероятность, что информация потеряется по пути. Сигналы, передаваемые по таким изолированным нейронам, достигают скорости свыше 400 км/ч, что позволяет им перемещаться через весь мозг всего за восемь миллисекунд. Для сравнения, неизолированные нейроны – серое вещество – передают сигналы со скоростью от 1,5 до 6 км/ч. Это медленнее, чем бег трусцой, так что хорошо, что этим сигналам недалеко идти!

Надеюсь, что вы уже понимаете меня достаточно хорошо, чтобы догадаться, что быстрая коммуникация в мозге – это не всегда преимущество, хотя и выглядит соблазнительно. Но ведь эти «супер-кабели» – белое вещество с его скоростью и производительностью – составляют больше половины мозга взрослого человека, зачем тогда эволюции было возиться с более медленными и шумными «ритмическими» способами координации мозговых сигналов?

Если кратко, все дело в гибкости.

Устройство мозга позволяет быстро и автоматически передавать сигналы из одной области в другую, но при этом изменить конфигурацию потока информации практически невозможно. Прекрасный пример – чтение. Когда человек учится читать, что для зрячих требует тысяч часов тренировок, прежде чем закорючки на странице начнут соотноситься со своими эквивалентами в языке и речи, его мозг создает в белом веществе связь, которая соединяет нейроны, отвечающие за распознавание изображений[244], с нейронами, отвечающими за осмысление слов. Примечательно, что стоит один раз проложить эту связь, и люди, умеющие бегло читать, уже не могут запретить себе распознавать слова, когда видят их.

Волшебное воздействие чтения слов[245], которое манит нас, словно русалочье пение, можно показать на примере простой задачки на называние цветов[246]. Большинство маленьких детей с нормальным цветовым зрением учатся определять цвета значительно раньше, чем читать. Так что можно предположить, что взрослому человеку с нормальным цветовым зрением будет совсем несложно назвать цвет типографской краски, которой напечатано слово, в условиях лабораторного эксперимента. Оказывается, эта задача чудовищно трудна при одном условии: когда слово обозначает один цвет, а напечатано оно другим. Скажем, если я попрошу назвать вам цвет краски, которым напечатано на этой странице слово «СИНИЙ», вам будет гораздо сложнее сказать «черный», чем в случае, если бы я показала вам последовательность XXXXХ и спросила, каким цветом напечатана последовательность из букв Х[247].

В лаборатории мы измеряем, насколько быстро и точно испытуемые называют цвета последовательностей букв, которые не составляют осмысленных слов (XXXXХ, или слов вроде «ШТАНГЕНЦИРКУЛЬ»[248], которые не называют цветов, а потом сравниваем полученные данные с тем, насколько быстро и точно они называют цвет букв в словах наподобие «СИНИЙ», напечатанных другой краской. Самый простой способ выполнить эту задачу – вообще не учитывать сами слова, поскольку их смысл не имеет отношения к условиям задачи. Но большинство из нас, умеющих бегло читать, этого просто не могут. Хотя есть некоторые любопытные индивидуальные различия, к которым мы вскоре вернемся, почти все произносят цвет слова, которое называет другой цвет, медленнее, чем цвет слова, которое не обозначает цвет. Стоит один раз проложить этот информационный «суперкабель», как данные, поступающие от зрения, начинают приходить прямиком в область, распознающую смысл слов, и с этим уже ничего не поделать.

Тут-то и выходят на первый план ритмы нейронных сетей. Ведь едва ли не самая примечательная черта нашего человеческого мозга – его гибкость. Во многих обстоятельствах мы все-таки способны реагировать по-разному на одни и те же вводные данные в зависимости от своей цели.

Возьмем хотя бы чтение этого абзаца – я думаю, это один из самых важных абзацев во всей книге. Надеюсь, теперь, когда я предупредила вас, что это важный абзац, вы читаете его несколько иначе. Возможно, вы сильнее сосредотачиваетесь на смысле моих слов и на том, что они скажут вам об устройстве вашего мозга. Но что, если бы я начала с другого – с того, что попросила бы вас вычитать абзац на предмет пунктуации? Тогда ваше внимание было бы нацелено на другое – его привлекли бы, неправильно расставленные, запятые или неуместная точка с запятой;[249] а вовсе не передаваемые идеи (все, хватит вычитывать, я хочу, чтобы вы следили за моей мыслью!). Я бы даже могла дать вам указания иначе читать слова на этой странице – каждый раз, когда вам попадается «Л» или «Р», читайте их мысленно как «В». Большинству из вас это удалось бы безо всякого труда, даже если раньше у вас не было никаких причин заниматься подобной ерундой. Зато теперь у вашего внутреннего голоса-чтеца появился умильный акцент!

Я рассказываю все это для того, чтобы подчеркнуть, как замечательно ваш мозг умеет перепрограммировать себя на лету, если у него меняется цель или он получает другие указания. Тем самым я хочу сказать, что после того, как завершается высокоавтоматизированный процесс чтения слов, ваш мозг может воспользоваться передаваемым через них смыслом, чтобы перестроить порядок операций и сделать что-то другое. Такая динамическая перестройка нейронов в другие группы в зависимости от насущной цели или указаний попросту невозможна, если пользоваться только «кабелями» белого вещества. Для нее нужна тщательная оркестровка хора ваших нейронов, чтобы он стал слышен на фоне разных ритмов мозга. В следующем разделе мы обсудим все, что узнали о разных ритмах мозга при такого рода гибкой координации, и поговорим о плюсах и минусах того, как предпочитает думать ваш мозг – быстро или медленно[250].

Плюсы и минусы разных скоростей нейронной синхронизации

Прежде чем говорить о том, что мы узнали о разных методах нейронной оркестровки у разных людей, нам нужно обсудить разные типы операций, для которых лучше подходят быстрые и медленные ритмы. Прежде всего следует отметить, что поддерживать синхронизацию нейронов в группе проще на низких частотах, чем на высоких. Если вернуться к сравнению с хором, очевидно, что, чем медленнее песня, тем проще удерживать группу голосов достаточно близко друг к другу, чтобы они звучали как единое целое. Что будет, если попытаться собрать хор из самых быстрых рэперов планеты, многие из которых способны выговаривать больше 12 слогов в секунду[251]? Даже если разлад между ними будет всего в долю секунды, звучание всей группы быстро превратится в неразборчивую какофонию. По схожим причинам низкочастотные мозговые волны обычно возникают при координации относительно больших групп нейронов. В частности, когда вы находитесь в фазе самого глубокого сна, основная часть вашего мозга синхронно осциллирует в самом низком диапазоне частот – менее четырех сигналов в секунду.

Кроме того, следует отметить, что низкочастотные волны способны распространяться дальше высокочастотных и к тому же меньше искажаются при отражении от разных препятствий во внешней среде. Именно поэтому, когда слон трубит приблизительно на той же частоте, которую предпочитает мой мозг (около 12 Гц), другие слоны слышат этот низкий гул на расстоянии больше двух с половиной километров! Сравните с этим щебет птички в диапазоне от 1000 до 8000 Гц – его издали едва ли различишь.

Как вы думаете, что бывает, когда рокот большой группы нейронов, которые сообщаются между собой на низких слоновьих частотах, сталкивается со щебетом стайки мелких птичек? При столкновении сигналов может возникать сложная интересная динамика, но конечный результат, как правило, состоит в том, что низкочастотные мозговые волны сильно влияют на коммуникацию в высокочастотных диапазонах, а вот наоборот не получается.

Какой же смысл в высокочастотном щебете коммуникационной системы, если низкочастотные сигналы все равно глушат его? Начнем с того, что нейроны, коммуницирующие на высоких частотах, могут быстрее обновлять сведения о том, что происходит вокруг них. Как вы, наверное, помните из нашей дискуссии в главе «Однобокость», многие повседневные задачи, в том числе распознавание речи, зависят от способности определять изменения в окружающей среде с точностью до нескольких миллисекунд. Только представьте, как трудно было бы жить, если бы ваш мозг подавал сведения о происходящем в мире только два раза в секунду! Скажем, нейронные сети, которые перерабатывают информацию от органов чувств, обычно говорят между собой на самых высоких частотах. Чем быстрее ваш мозг синхронизирует свою коммуникацию в этих сетях, тем ближе он к тому, чтобы отражать окружающее «в реальном времени».

Что же тогда делают рокочущие медленные частоты? Как вы наверняка уже догадались, эти волны идеально подходят для того, чтобы объединять разные части мозга в команды. В частности, исследования Эрла Миллера и его коллег показали, что в лобных долях есть важные нейроны, которые способны динамически управлять высокочастотными нейронными процессами[252] во всем остальном мозге в зависимости от того, какой цели вы хотите достичь. Такая координация упорядочивает какофонию перекрывающихся сообщений в мозге, и это все равно что дирижировать хором из 86 миллиардов голосов.

Очевидно, гибкий и скоординированный мозг – это хорошо, но здесь есть одна загвоздка. Прежде всего, как показал эксперимент с координацией движений ноги, низкочастотные (целенаправленные) сигналы интерферируют друг с другом с большей вероятностью, чем более быстрые сигналы, исходящие из локальных центров обработки информации. Это, друзья мои, одна из причин, по которым мы из рук вон плохо справляемся с многозадачностью[253].

Далее, когда ваши низкочастотные нейронные колебания участвуют в управлении оркестром высокочастотных колебаний, они могут совершенно буквально помешать вам заметить, что происходит в мире вокруг вас[254]. В лаборатории мы можем измерить эти компромиссы между стремлением к целям внутреннего мира и способностью регистрировать происходящее в мире внешнем при помощи так называемого мигания внимания[255]. Испытуемым в ходе исследований давали задание выявлять целевые образы в потоке быстро меняющихся зрительных стимулов: запоминать цифры в композиции, состоящей в основном из букв, или цвета кружков в серии фигур, состоящей в основном из квадратов. Затем им показывали изображения, которые быстро сменяли друг друга по одному. В конце каждой серии, которая состояла из 10–15 картинок, испытуемых просили сообщить, какие целевые образы они видели. По-моему, самое удивительное, что показали эти эксперименты, – что существует промежуток времени, определенное окно после появления первого целевого образа, когда никто не замечает появления второго. Иногда оно длится целых полсекунды!

Вот где собака зарыта: чтобы перерабатывать информацию о мире приближенно к реальному времени, нам нужно, чтобы нейронные сети коммуницировали в высокочастотных диапазонах. Но если мы хотим отправлять эту информацию разным участкам мозга, нам нужно либо раз и навсегда проложить «суперкабели», не допускающие гибкости, либо опираться на низкочастотные системы коммуникации, которые с большей вероятностью «закоротят нашу проводку». Каждый мозг использует сочетание того или другого, но исследования и в нашей, и в других лабораториях показали, что то, в какой степени ваши системы нейронной коммуникации управляются низкими или высокими частотами, имеет далеко идущие последствия с точки зрения того, кто как перерабатывает информацию[256]. В следующем разделе я предложу вам пройти несколько тестов, чтобы помочь разобраться, как управляется оркестр вашего мозга.

Оценим ваш темп

Врать не буду, первый тест, который я вам предложу, будет очень трудным! К тому же, уверена, что бы я ни говорила, те, кто получит много баллов, будут на седьмом небе, а те, кто получит мало, почувствуют себя двоечниками. Но следите за моей мыслью. Я заставляю ваш мозг поработать не просто так. Обещаю, что, как я ранее уже говорила, независимо от того, сколько баллов вы получите по этому тесту, сам результат – уже хорошо.

Тест измеряет одно из самых узких мест в процессе обработки информации у человека – объем рабочей памяти. Рабочая память – термин, описывающий редчайшее и роскошнейшее состояние сознания, при котором содержание ваших мыслей может быть использовано для оркестровки мыслительных и нейронных процессов. В этом состоянии разные люди способны управляться с разным количеством информации, и эта величина и называется объемом рабочей памяти. Можете считать, что это та самая музыка, которую дирижер вашего нейронного хора применяет для организации коммуникации в мозге.

Этот тест измерит, сколько информации вы можете вместить в свою рабочую память и манипулировать ею изнутри. Поскольку этот тест создан для того, чтобы оценить пределы ваших способностей обрабатывать информацию, большинство не сумеет правильно выполнить его полностью. Можете проделать его прямо здесь, но будет точнее, если вы попросите кого-нибудь помочь или пройдете его на моем сайте. Наконец, поскольку результаты этого теста сильно зависят от нынешнего состояния мозга, лучше пройдите тест, когда будете чувствовать себя свежими и отдохнувшими и вам будет легко сосредоточиться!

Ваша задача – запомнить как можно больше цифр и букв из списка, которые вы будете видеть или слышать по одной за раз. Хитрость в том, что вам нужно вспоминать их не в том порядке, в каком вы их увидите или услышите, а в обратном. Первым делом возьмите ручку или карандаш и лист линованной бумаги и напишите в столбик числа от 1 до 14, чтобы следить, на какой вы строчке. Теперь, если у вас есть помощник, попросите его читать вам буквы или цифры из каждой строчки вслух в темпе одна в секунду (для этого нужно между ними мысленно произносить «раз Миссисипи»), а в конце каждой строчки говорить «ВСЕ». Если вы проходите тест самостоятельно, читайте каждую букву или цифру только один раз, а дойдя до слова «ВСЕ», переверните книгу. Слово «ВСЕ», увиденное или услышанное, будет вам сигналом, по которому вы должны будете повторить цифры или буквы в обратном порядке и записать их на бумаге. Если вы видите или слышите строчку «П Ш Т Я ВСЕ», вы должны записать «Я Т Ш П». Если вы работаете с партнером, договоритесь, по какому сигналу он будет понимать, что вы готовы к следующему вопросу.

Обратите внимание, что сначала строчки довольно короткие, а потом постепенно удлиняются. В какой-то момент у вас возникнет ощущение, что вы исчерпали объем рабочей памяти. Если вы без ошибок воспроизвели две-три строчки подряд, можете остановиться и прекратить эту пытку. За частично угаданные строчки вам баллов не положено, поэтому, если вам несколько раз подряд удалось повторить только последние две-три буквы или цифры, скорее всего, вы исчерпали свой объем. Еще несколько правил, прежде чем мы приступим: (1) ничего не пишите, пока не увидите или не услышите слово «ВСЕ», (2) не пишите буквы в том порядке, в каком услышали, а потом в обратном, перестановку в обратном порядке надо делать в уме, и (3) не проверяйте ответы, пока не закончите тест. Я не хочу доводить вас до нервного срыва. Ну что, готовы начать?

Теперь, когда вы закончили тест, мы можем вычислить объем вашей рабочей памяти. Во-первых, строчка засчитывается, только если вы не сделали в ней ни единой ошибки. Как я уже упоминала, за частично угаданные строчки баллов не положено! Так вот. Если вы не воспроизвели ни одной строчки совершенно правильно, объем вашей рабочей памяти равен двум. В остальных случаях найдите самую длинную строчку, которую угадали правильно в обоих вариантах, то есть и цифры, и буквы. Начислите себе столько баллов, сколько знаков в этой строчке. Если из пары строчек вы угадали только одну, прибавьте половину балла. Если вы верно угадали обе строчки по три знака, но только одну из двух с четырьмя знаками, значит, объем вашей рабочей памяти равен трем с половиной. Проведем грубую проверку реальностью: ваш результат в этом тесте должен попадать в диапазон от двух до девяти.

Теперь, когда ваш мозг из-за меня совсем выбился из сил, жонглируя циферками и буковками, займемся более интересными делами. Для этого вам понадобится карандаш, несколько листов бумаги и таймер. Этот тест в общих чертах основан на тесте креативности Торренса[257] – на ту его часть, которая касается работы с изображениями. Ваша задача очень проста: за пять минут нарисовать как можно больше предметов на основе фигуры, изображенной на следующей странице (чур, не подсматривать!). При этом старайтесь думать нестандартно, поскольку за оригинальность добавляют баллов. Но нарисовать надо как можно больше рисунков. То есть ваша цель – создать как можно больше разных штуковин и сделать это как можно более оригинально за отведенные пять минут. Когда подготовите все необходимое и поставите таймер, нажмите «Старт» и переверните страницу.

Когда время истечет, сосчитайте, сколько разных картинок вы нарисовали за пять минут. В лаборатории вас бы оценивали еще и по оригинальности каждой картинки, сравнивая ваши рисунки с рисунками других испытуемых. Я готова ручаться, что очень многие нарисуют, скажем, кораблик или рожок с мороженым, а если перевернуть изображение (это не запрещено) – палатку, домик или человека в смешном колпаке. Однако лишь немногие нарисуют лисичку, стегозавра, вулкан или бокал мартини. Так что просто сосчитайте свои рисунки и постарайтесь честно ответить себе на вопрос, насколько необычны ваши ответы. О том, что это говорит о вас, пойдет речь чуть позже.

Но сначала попробуем пройти еще один тест. Он где-то посередине между первым, сверхсложным, и вторым, забавным и творческим. Это тест на словесные загадки, и какие-то пункты в нем очень головоломные, как в тесте на рабочую память, зато решать их, по-моему, гораздо веселее. Задания я позаимствовала из теста на отдаленные ассоциации Эдварда Боудена и Марка Юнг-Бимана (Compound Remote Associates Test)[258]. В каждом задании три слова. Ваша цель – подобрать четвертое так, чтобы оно как-то объединяло все три, создавая либо знакомые сочетания, либо сложные слова. Например, если у вас в списке есть слова «белый, Бельгия, торт», то какое слово образует осмысленное сочетание со всеми тремя? В нашем случае это «шоколад», поскольку получаются следующие словосочетания: белый шоколад, бельгийский шоколад (самый известный во всем мире!) и шоколадный торт[259].

Тест на творческое мышление

Для этого теста вам опять же понадобится ручка или карандаш, листок бумаги и таймер. В нем 10 задач, поэтому заранее поставьте на листке цифры от 1 до 10, чтобы удобнее было следить, где вы. Я бы хотела, чтобы на решение каждой задачи у вас ушло не больше 30 секунд. Но здесь тоже есть одна хитрость. Помечайте, как именно ответ пришел вам в голову. Если четвертое слово само всплыло в голове – «Эврика!» – ставьте плюсик рядом с ответом. Если же вам пришлось действовать систематически, скажем, перебирать все слова, к которым подходит слово «торт», и примерять их к другим словам, ставьте рядом с ответом галочку. Задачи разной сложности, поэтому не огорчайтесь, если решите не все.

Тест отдаленных ассоциаций[260]

1. бык – изобилие – скрутить

2. косой – грибной – четверг

3. шоколад – правда – сожалеть

4. скатерть – присесть – проложить

5. искушать – воздушный – зеленый

6. важная – вольная – певчая

7. шапочка – крест – площадь

8. сложить – светлый – снег

9. бритва – боль – блюдо

10.  рана – земля – пуд

Теперь переверните страницу и проверьте, сколько у вас правильных ответов.

Ответы к тесту отдаленных ассоциаций

1. рог

2. дождь

3. горький

4. дорога

5. змей

6. птица

7. красная

8. голова

9. острый

10. соль

Проверив ответы, посчитайте количество верных, а затем определите свою «долю озарений», разделив количество верных ответов с плюсиками на количество ответов, которые вы получили путем систематических рассуждений. Поскольку на ноль делить нельзя, если вы не решили ни одной задачи систематическим методом, поставьте в знаменателе 1.

Насколько вы типичны?

Ну вот, теперь, когда я выжала ваш мозг как лимон, вам, надеюсь, интересно, какое отношение ваши показатели по этим тестам имеют к синхронизации вашего мозга. В сущности, каждый из тестов так или иначе связан с индивидуальными особенностями доминирующей частоты в вашем мозге. Эта частота получила заслуженное название альфа[261]. У меня в мозге это доминирование видно по четкому пику на 12 Гц. Прежде всего выясним, что говорят эти тесты о том, какой темп предпочитает ваш мозг.

Прежде всего мы используем ваши показатели по тесту на объем рабочей памяти, чтобы получить оценку того, с какой частотой вашему мозгу нравится осциллировать, по крайней мере, когда вы расслаблены и отпустили мысли на волю. Или, используя выражение героя Дж. К. Симмонса в фильме «Одержимость» (2014), узнаем, «бежишь ты или тащишься». Результаты масштабного исследования Ричарда Кларка и его коллег, которые измерили альфа-частоты и объем рабочей памяти у 550 человек из трех разных стран, показали: чем больше слов (предметов) человек может удержать в рабочей памяти, тем выше у него альфа-частота (скорее всего)[262]. По их данным, средний балл по тесту на рабочую память – около пяти. Если конкретнее, то из тех из вас, кому от 11 до 30 лет, около 68 % набрали от 3,5 до 7 баллов, а пик альфа-частот у них попадает в диапазон от 8,5 до 11 Гц. С возрастом количество баллов по этому тесту обычно снижается[263], но исследование показало, что отношение между альфа-частотами и объемом рабочей памяти остается на протяжении жизни более или менее постоянным. А точнее, авторы утверждают, что каждое повышение на 1 Гц альфа-частоты соответствует способности удерживать в памяти на 0,2 предмета больше. Так что у оставшихся 32 %, у которых объем рабочей памяти выше (семь-девять слов) или ниже (три и меньше), скорее всего, предпочитаемые (пиковые) альфа-частоты попадают в диапазоны выше 11 Гц и ниже 8,5 Гц соответственно. Как вы уже понимаете, чем ближе вы к краям диапазона, тем, скорее всего, менее типична оркестровка вашего мозга.

Пока что отложите в сторону тест на творческие способности, скоро мы к нему вернемся.

Сейчас немного поговорим о ваших результатах теста отдаленных ассоциаций. По крайней мере одно исследование показало, что способность человека решать подобные задачи коррелирует с его объемом рабочей памяти и способностью к гибким нестандартным суждениям. Поэтому те из вас, кто правильно решил большинство задач, скорее всего, получили и больше пяти баллов в тесте на объем рабочей памяти.

Но на самом деле мне интереснее всего узнать, какую долю верных ответов вы дали в результате озарения («Ага!»), а какую – путем последовательного поиска. По данным недавнего исследования, которое провели Брайан Эриксон и его соавторы (группа испытуемых состояла из 51 молодого взрослого правши), доля случаев, в которой люди получают ответы на подобные задачи через озарение, в противоположность последовательному поиску, – величина довольно-таки постоянная[264]. Чтобы это установить, ученые предлагали испытуемым головоломки разного типа, в том числе и задачи на поиск отдаленных ассоциаций, и анаграммы (наборы букв вроде ЗМГО, из которых нужно составить нормальное слово). Между заданиями разного типа был промежуток около двух недель. Ученые, как и я, просили испытуемых отмечать, как они узнали ответ – путем последовательного поиска или в результате озарения. Любопытно, что они обнаружили между двумя заданиями значительную положительную корреляцию: процент случаев, когда испытуемый прибегал для одного типа задач к одному типу решений, объяснял около 30 % вариабельности частоты, с которой он полагался на ту же тактику при решении задач совсем другого типа через несколько недель.

С точки зрения оркестровки вашего мозга очень важно следующее: исследование показало, что разные стили решения задач коррелируют с разными закономерностями нейронной синхронизации, выявленными при изучении мозговой деятельности участников в обстановке, когда им ничего не надо было решать. Ученые обнаружили, что у тех, кто обычно полагался на озарение, коммуникация в мозге шла в большей степени на низких частотах от 4 до 14 Гц, особенно в тех участках левого полушария, которые отвечают за язык и речь[265].

В совокупности два этих теста дают взаимно дополняющую информацию о том, насколько у вас быстрый доминирующий нейронный ритм и насколько сильна ваша синхронизация на низких и высоких частотах. Обратите внимание, что два теста, о которых мы сейчас говорим, дают информацию разного типа. Если мы вернемся к графику моих мозговых волн, станет очевидно, что у человека с очень большим объемом рабочей памяти может быть и очень высокий альфа-пик (это видно по тому, насколько сильно сдвинут вправо на графике тот пик, который помечен черным ромбиком), а при этом доля коммуникации на низких частотах может быть и большой, и малой, что соответствует высоте самого пика и высоте линии слева от него. В следующем разделе мы подробнее поговорим о том, что разные профили коммуникации в мозге означают на практике для его обладателя.

Как вы настраиваетесь?

Чтобы лучше понять, как нейронные осцилляции влияют на ваши мысли, чувства и поведение, остановлюсь еще на одном, последнем, свойстве мозга, которое делает его игру в испорченный телефон немного сложнее детской забавы. Вспомните, что детишки передают одно сообщение по кругу, начиная и заканчивая одним и тем же «отправителем». А в той версии, в которую играет ваш мозг, два сообщения могут идти по кругу в противоположных направлениях! Один тип сообщений исходит от нейронов, которые контактируют с внешним миром через ваши органы чувств и коммуницируют на высоких частотах. Эти сигналы мы называем «процессами снизу вверх», поскольку их цель – направлять ваше мировосприятие и руководить принимаемыми решениями, опираясь на самую точную из возможных картин происходящего в реальном времени. Другой тип сообщений зарождается в «рубке» в лобной доле[266], где можно задействовать низкочастотные каналы, чтобы объединять разные группы нейронов в команды в зависимости от актуальной цели или плана. Мы говорим, что эти процессы идут «сверху вниз», поскольку их цель – упорядочить ваши чувства, мысли и поступки.

Цели двух разных типов сигналов – как два способа собирать пазл. Высокочастотные сигналы «снизу вверх» пытаются угадать, как выглядит общая картинка, соединяя кусочки похожего цвета и подходящей формы и создавая пазл с нуля. Низкочастотные сигналы «сверху вниз» смотрят на картинку на крышке коробки, а потом решают, куда переложить фрагменты, которые лежат перед ними, в зависимости от того, как должен выглядеть итог.

Естественно, от этого сложность той версии игры в испорченный телефон, в которую играет ваш мозг, подскакивает еще выше. В каждый момент информация из внешнего и внутреннего мира конкурирует за то, чтобы управлять вашими мыслями, чувствами и поступками. Вы уже знаете, что бывает, когда низкочастотные волны сталкиваются с высокочастотными. Как же это связано с тем, что вы узнали о своих нейронных ритмах по результатам тестов?

Прежде всего следует отметить, что низкая частота, которую ваш мозг предпочитает для коммуникации, по-видимому, соответствует темпу, в котором в ваш внутренний мир попадают «пакеты» информации от сенсорных нейронов. Как вы уже знаете, у большинства из нас самые большие группы рокочущих нейронов внутреннего мира совершают от 7 до 14 циклов из тишины и грома в секунду. Поскольку их рокот легко заглушает щебет маленьких групп нейронов внешнего мира, они словно окна: чириканье лучше всего слышно в те промежутки, когда рокот умолкает!

Пожалуй, самое очевидное доказательство связи альфа-частоты человека и его скорости сканирования внешнего мира приведено в исследовании Роберто Чечере и его коллег[267]. Ученых интересовало, как мозг разных людей понимает постоянно меняющуюся информацию от органов чувств, и они проводили измерение темпа, с которым альфа-ритмы впускают «пакеты» из внешнего мира. Чтобы это проверить, экспериментаторы играли с известной иллюзией, которая возникает, когда испытуемому дают послушать два отдельных звуковых сигнала и одновременно с первым из них показывают одну короткую вспышку света. В среднем, если звуки отделены друг от друга промежутком около 100 миллисекунд, многие испытуемые считают, что видели две вспышки, а не одну. Ученые отметили, что этот эффект наблюдается сильнее всего, когда между звуками ровно 100 миллисекунд, что соответствует самой распространенной альфа-частоте (10 Гц), и задались вопросом, не окажется ли, что обладатели разных предпочитаемых альфа-частот будут воспринимать эту иллюзию при разном промежутке между звуковыми сигналами.

Эта иллюзия объясняется столкновением встречных потоков обработки информации – сверху вниз и снизу вверх. Точнее, когда два фрагмента информации поступают в органы чувств приблизительно одновременно (как мы говорим, «в пределах одного альфа-окна»), ваши нейроны внутреннего мира («сверху вниз») с большей вероятностью объединят их в один ментальный объект. Ну, вы же знаете «Если нечто выглядит как утка и крякает как утка…» Поскольку первый звуковой сигнал и первая вспышка света наблюдаются одновременно, нейроны внутреннего мира определяют их как одно событие, произошедшее во внешнем мире[268]. Тогда возникает другой вопрос: что делает ваш мозг со вторым звуковым сигналом? Суть вот в чем: если звуковой сигнал поступает с тем же альфа-пакетом, нейроны «сверху вниз» воспринимают его как часть первого события. Они способны определить, что получили стимул в виде одной вспышки света, которая совпала с двумя звуками. Но когда второй звук поступает с другим альфа-пакетом, один-одинешенек, нейроны внутреннего мира с большей вероятностью «заполнят пробел». Поскольку они считают, что звук и свет исходят из единого источника, они «предполагают», что этих событий было два, и создают иллюзию второй вспышки.

Чтобы проверить эту гипотезу, Чечере с коллегами измерили предпочтительную альфа-частоту каждого участника эксперимента по мозговой активности в состоянии покоя. Затем они провели много испытаний, при которых показывали испытуемым вспышки и давали послушать звуки, и просили сообщить, сколько вспышек они видели. На этот раз ученые в рамках тех же условий «одна вспышка, два звука» хитроумно меняли промежуток между звуками пошагово, ровно по 12 миллисекунд. Как они и предполагали, данные выявили сильную связь между альфа-частотой каждого участника и временем между звуковыми сигналами, при котором возникала иллюзия второй вспышки. Поскольку у обладателей более высоких предпочитаемых альфа-частот пакеты информации поступают в обработку быстрее, они с большей вероятностью видели иллюзию, когда между звуками проходило меньше времени, а те, у кого альфа-частота ниже, чаще видели иллюзию, когда промежуток между звуками был больше.

Как же темп обработки информации соотносится с объемом рабочей памяти? Хотя в этой области по-прежнему ведутся активные исследования, одна из гипотез состоит в том, что темп, в котором ваши нейроны внутреннего мира способны воспринимать новые данные из внешнего мира, связан также с тем, в каком темпе они могут обновлять информацию, на которую опираются[269]. Представьте этакое ментальное жонглирование: все, что вы пытаетесь удержать в сознании – цифры, буквы – это мячики. Гравитация, которая тянет мячики к земле, – это процесс забывания, и, как подсказывает метафора с жонглированием, содержимое рабочей памяти быстро «роняешь», если его не обновлять. Кроме того, сравнение с жонглированием учитывает и то, что орудовать можно ограниченным количеством предметов в соответствии с объемом рабочей памяти. А как вы, должно быть, заметили, когда выполняли тест, иногда, когда в задачу добавляется всего одна цифра или буква, чем вы можете запомнить, из памяти выпадают сразу все элементы, а не только лишний. Высокая альфа-частота – это как ловкость рук: если вам нужно меньше времени, чтобы подхватить и подбросить каждый мячик, вы все равно сможете удерживать в воздухе больше мячиков при той же гравитации.

Хотя я признаю, что уметь жонглировать множеством мысленных мячиков – это очень соблазнительно, один из минусов быстрого темпа сканирования внешнего мира состоит в том, что в каждом «пакете» во внутренний мир попадает меньше информации. Может быть, люди, у которых ниже альфа-частота и больше временные окна для восприятия пакетов информации, могут создавать более широкие связи?

Эксперимент Базановой и Афтанаса, в ходе которого ученые изучали творческие способности при помощи теста, похожего на мой тест с треугольником, показал, что это, вероятно, так[270]. Ученые записали предпочитаемые альфа-частоты 98 человек, которые затем прошли стандартизованный тест на творческие способности. Во время этого теста каждому предоставили много вариантов задачи с треугольником, когда нужно было нарисовать как можно больше разных картинок на основе конкретной фигуры за пять минут. Результаты теста оценивались как по скорости, то есть количеству разных картинок, которые в среднем успевал нарисовать испытуемый за пять минут, так и по оригинальности, то есть по тому, насколько редким был тот или иной сюжет: изображение домика с треугольной крышей оценивалось как менее оригинальное, чем изображение стегозавра с треугольными шипами на спине. Данные показали, что в целом обладатели более высоких альфа-частот успевали нарисовать больше разных картинок, зато обладатели более низких альфа-частот давали больше оригинальных ответов – то есть были более творческими.

Короче говоря, иногда скорость решает не все.

Мораль этой истории в очередной раз такова: если ты другой, это не всегда значит, что ты хуже или лучше. В следующем разделе мы подытожим все, что вы знаете об оркестровке своего мозга и о том, как это соотносится с другими особенностями устройства вашего мозга. Теперь вы готовы двинуться дальше и, вооружившись всеми этими знаниями, изучить, как люди со своими особенностями мозга выполняют одни и те же фундаментальные задачи.

Краткие итоги

Мы мыслим в разных волновых диапазонах, и это влияет на то,

как мы жонглируем информацией из внешнего и внутреннего мира

Приведенные в этой главе тесты позволяют оценить два комплементарных параметра оркестровки вашего мозга. Чем большим количеством предметов вы смогли жонглировать при выполнении теста на рабочую память, тем, скорее всего, быстрее темп сканирования внутреннего мира, который предпочитает ваш мозг. Однако исследования творческого начала показывают, что те, кто может жонглировать большим количеством умственных занятий одновременно, генерируют много идей, зато мыслят достаточно стандартно по сравнению с теми, в чьем нейронном хоре, так сказать, больше басов. А те из вас, у кого мозг надежнее налаживает коммуникацию в низких частотах, обычно меньше полагаются на озарение при решении задач, а предпочитают подходить к ним последовательно.

Хотя мы еще почти не говорили о том, как синхронизируется ваш мозг в конкретном диапазоне частот, я, пожалуй, в очередной раз покажусь занудой, так как опять заведу речь о среде и наследственности. Поскольку высокочастотные сети коммуникации реагируют в первую очередь на окружение, вас, должно быть, не удивит, когда вы узнаете, что лучше всего наследуются именно низкочастотные сети коммуникации, ориентированные на внутренний мир[271]. Исследование свыше 500 пар близнецов показало, что генетика объясняет целый 81 % вариабельности в предпочитаемой альфа-частоте! Однако, как показало масштабное исследование рабочей памяти, которое провели Кларк с коллегами, предпочитаемые альфа-частоты могут меняться на протяжении жизни[272].

С младенчества и лет до 20, когда она достигает пика, средняя альфа-частота возрастает примерно на 5,5 Гц, то есть у большинства из нас скорость удваивается[273]. Затем в процессе старения наш темп снижается, хотя на сколько именно, остается спорным: по оценкам, к 70 годам замедление составляет от 0,5 до 2,5 Гц. Не сомневаюсь, что и здесь есть индивидуальные различия и что они зависят как от генетики, так и от образа жизни.

Как показали исследования, любопытным образом влияют на синхронизацию мозга практики осознания или медитации[274]. Естественно, важно заметить, что природа этих практик бывает разная, но у них есть одна общая черта – они управляют вниманием и сознанием изнутри и учат сопротивляться рефлекторным реакциям на мысли и стимулы из внешнего мира. Нейрофизиологи вот уже 50 лет изучают мозговую деятельность тех, кто практикует медитацию, как новичков, так и гуру. Массивы накопленных данных неизменно показывают, что в медитативном состоянии альфа-частоты становятся громче – то есть синхронизированнее – а следовательно, меньше подвержены влиянию отвлекающих факторов и из внешнего, и из внутреннего мира. Кроме того, некоторые данные показывают, что во время медитации темп обработки информации, то есть индивидуальная альфа-частота, тоже снижается. Однако остается спорным вопрос устойчивости изменения нейронных ритмов. Хотя в основном исследования показывают, что у опытных практиков и у новичков разные закономерности активации мозга, определить причинно-следственные отношения между опытом медитации и функционированием мозга оказывается трудно. В чем тут дело – у обладателей более синхронизированных нейронных сетей внутреннего мира больше способностей к медитации, или медитативная практика и в самом деле влияет на способность человека контролировать поток информации, который попадает и исходит из их внутреннего мира? Один из немногих экспериментов, который изучал изменения в мозговой активности у одной группы людей в процессе обучения медитации на интенсивных трехмесячных курсах, показал, что у них альфа-частота существенно замедлилась[275]. Однако не все исследования медитации это подтверждают[276], из чего можно сделать вывод, что разные методы обучения приводят к разным последствиям для мозга, либо, скажем, конкретный метод обучения медитации взаимодействует с тем, как мозг конкретного обучающегося предпочитает обрабатывать информацию. Однако с тем, что нейронная синхронизация так или иначе меняется во время упражнений на осознание, почти никто не спорит.

На нейронную коммуникацию влияют и внешние стимулы, в том числе приключенческие видеоигры, но действуют они на другом конце диапазона частот. Некоторые исследования указывают на то, что компьютерные игры повышают пиковую альфа-частоту, по крайней мере временно[277]. Впрочем, если вы не игроман, а кофеман (или чаеман, если уж на то пошло), тоже хорошо. Исследования показали, что 250 мг кофеина (около двух чашек кофе) одновременно и повышают предпочитаемую частоту нейронов внутреннего мира, и сдвигают равновесие нейронной синхронизации из внутреннего мира в сторону внешнего[278].

Подведем итоги. Конечно, за предпочитаемый темп восприятия информации из внешнего мира по большей части отвечает генетика. Тем не менее вы можете задать своему мозгу определенные задачи, способные повлиять на скорость, с которой сенсорные нейроны доставляют в ваш внутренний мир актуальную информацию о происходящем вокруг вас. Это было основной темой первой половины нашей книги. Да, вы от рождения обладаете определенными особенностями мозга, но на его работу существенно влияет и среда, в которой он существует. В частности, обладатели особенно однобокого мозга, по-видимому, способны создавать в левом полушарии специализированные модули обработки информации, а правое полушарие у них пытается охватить и понять картину в целом. Однако, какими бы асимметричными ни были ваши нейронные операции, вам нужно сначала набраться опыта в решении определенного типа задач или в восприятии тех или иных событий, и лишь потом ваш мозг сможет прибегнуть к подходу «разделяй и властвуй». Аналогично в главе «Коктейль» мы убедились, что влияние генетики на коммуникационные сети дофамина и серотонина становится особенно очевидно, когда человек попадает в стрессовые ситуации.

В частности, разница в дофаминовой коммуникации между экстравертами и интровертами, по-видимому, проявляется в том, как мозг реагирует на неожиданное вознаграждение, а разница между обладателями относительно сильных и слабых механизмов обратного захвата серотонина особенно ярко видна в стрессовых ситуациях.

В части II книги мы перевернем проблему среды и наследственности с ног на голову. Теперь мы сосредоточимся не на биологическом устройстве мозга у разных людей, а на том, как мозг выполняет важнейшие задачи, которые приходится выполнять людям, чтобы выживать. Иными словами, если бы ваш мозг был автомобилем, мы бы перешли от разговоров о том, есть ли у вас полный привод, к обсуждению разных маршрутов, которыми вы можете добраться на работу. Если ваш мозг – Honda Civic с потрясающе экономным расходом бензина и отличной стереосистемой, вам, наверное, лучше посидеть немного в пробке и послушать любимый подкаст. С другой стороны, если ваш мозг – Subaru Outback, и вы можете позволить себе сколько угодно бензина и новые колеса, если вы проколете старые, вам стоит подумать, не двинуть ли в объезд по бездорожью. Давайте устроим вашему мозгу тест-драйв по реальному миру. Готовы?

Часть II

Функции мозга

Как разное устройство мозга управляет нами

Мое самое раннее воспоминание – момент, когда я поняла, что съезжать на трехколесном велосипеде по лестнице – не самая удачная идея. К несчастью для всех участников, это произошло уже после того, как я исполнила упомянутый трюк. Смутно припоминаю, как выкатила велосипед из своей комнаты и остановилась рядом с ним на площадке. Должно быть, я уделила секунду тому, чтобы «подумать», что делаю, поскольку помню, как смотрела на лестницу и на ковровую дорожку на ней. С точки зрения крошечного ребенка лестница и правда уходила в бесконечность. Увы, в два с половиной года у меня не было ни жизненного опыта, ни научных познаний, чтобы понимать, что поворот на 90 градусов на площадке пролетом ниже может вызвать некоторые трудности. Следующее, что я помню – весьма отчетливо – это как я лечу в стену со скоростью 100 малышовых миль в час. Вероятно, это был первый в моей жизни момент «Вот черт!», а после него – тьма[279].

Теперь, с высоты 46 лет и соответствующего жизненного опыта, мне кажется крайне показательным, что история моей жизни, которую мозг запечатлел в памяти, начинается с катастрофы. Искренне надеюсь – хотя бы ради ваших родителей, бабушек и нянь, – что начало вашей истории вышло не таким каскадерским. Но что тут скажешь? Век живи – век учись, с годами приходит мудрость. Если немного повезет – и если очень много думать мозгом – обычно так и получается.

В сущности, жить и учиться – это и есть основная тема второй половины книги. Ваш мозг день-деньской занят решением сложнейших задач и разработкой алгоритмов принятия решений – от самых простых и повседневных вроде оценки, на какой угол может повернуть ваш трехколесный велосипед при заданной скорости, до более важных и судьбоносных вроде того, чего больше принесет вам тот или иной вариант развития событий – радости или страданий. Естественно, мозг каждого из нас делает это по-своему.

Одна из важнейших задач вашего мозга – выделять самые главные из тысяч фрагментов информации, которые ежесекундно бомбардируют его. В следующей главе «Фокусируйся» мы поговорим о том, как разные типы устройства мозга, уже известные нам, определяют, какого рода информация привлекает наше внимание. Вы узнаете, что это очень сильно влияет на функционирование мозга, на то, какие жизненные переживания вы запоминаете, чему они вас учат, и поступите ли вы иначе в будущем. Раз я до сих пор помню инцидент с ездой по лестнице, очевидно, что мой мозг надеялся, что это станет для меня «воспитательным моментом».

Затем, в главе «Адаптируйся», мы рассмотрим, что это, собственно, такое – воспитательные моменты. Многие из вас, должно быть, уже представляют себе, какой стиль обучения вам подходит, но ведь о том, чему учит нас жизнь, редко пишут в книжках и совсем не рассказывают в школе. В сущности, любой жизненный опыт физически меняет мозг, который в результате тонко настраивается на работу именно в той среде, которая его сформировала. Думаю, вы сильно удивитесь, когда узнаете, какие именно события и впечатления ваш мозг считает жизненным опытом. В итоге этот опыт фундаментально определяет наши представления о мире, в котором мы живем, и о людях и ситуациях, с которыми у нас нет особенного опыта взаимодействия.

Все сводится к тому, что ваш мозг так трудится по одной простой причине: ему необходимо адаптироваться к среде и узнать, на чем лучше сосредотачиваться, чтобы принимать более удачные решения. Как вы узнаете из главы «Ориентируйся», дофаминовые сети, с которыми вы познакомились в главе «Коктейль», играют особенно важную роль в том, чтобы помогать людям предсказывать результаты своих решений. Но есть и параллельные механизмы, которые управляют принятием решений другими способами, и к тому же одни и те же результаты решений сказываются на ком-то сильнее, а на ком-то слабее. Я пережила довольно много относительно более успешных «лестничных авантюр» и теперь могу с уверенностью сказать, что лестницу не зря придумали и она и в самом деле открывает перед нами целый ряд восхитительных перспектив (во всех смыслах слова). Кроме того, поговорим о том, как мы пользуемся воспоминаниями, чтобы создавать карты своих знаний о мире и находить свое место в нем – и в буквальном, и в переносном смысле. При этом мы полагаемся на мощные способности нашего мозга к сочинительству, благодаря которым мы видим закономерности и можем на их основе делать выводы, которые осмысленным образом связывают между собой места и события, составляющие наш жизненный опыт.

Но что будет, если навигационные системы сломаются? Вот, скажем, вы на основании своего опыта заключили, что должно произойти то-то и то-то, а оно раз – и не произошло? Или, скажем, вы попадете в среду, к которой не адаптировались, и не будете знать, чего ждать? В главе «Исследуй» мы поговорим о тех процессах в мозге, которые в таких случаях пробуждают любопытство и подталкивают к действиям, которые помогают мозгу заполнить возможные пробелы в знаниях. Но как ваш мозг определяет, нет ли в этой мутной водице подводных камней? Любая по-настоящему незнакомая ситуация содержит в себе возможность как научиться чему-то новому и полезному, так и найти что-то, что может тебя травмировать – физически или психологически. Как вы вскоре узнаете, насколько мозг готов пойти на такой риск и исследовать неведомые территории, зависит и от конкретных обстоятельств, и от стабильных особенностей вашего мозга.

Наконец – но, конечно, не в последнюю очередь, – поговорим о важнейших территориях, которые мы никогда не сможем исследовать: о сознании другого человека. В главе «Налаживай связи» я расскажу о том, как наш мозг пытается понять других, причем делает это фундаментально разными способами. Когда вы узнаете, насколько сильно устройство вашего мозга влияет на то, как вы понимаете мир, вас, должно быть, не удивит, что нейрофизиологи-социологи обнаружили в мозге человека явные признаки гомофилии – то есть надежно доказали, что мы стремимся общаться с людьми, чей мозг устроен очень похоже на наш собственный. Как вы вскоре узнаете, дело, возможно, в том, что наш инстинктивный способ понять друг друга – это увидеть в другом зеркальное отражение самого себя. Разумеется, когда применяешь эту тактику к человеку, чей мозг работает иначе, чем твой, все может пойти довольно криво. Например, моя мама – человек очень практичный, поэтому жизненный опыт абсолютно не подготовил ее к тому, что я попытаюсь съехать по лестнице на трехколесном велосипеде. Горький парадокс заключается в том, что она решила хранить мой велосипед в моей комнате наверху вместе с другими игрушками, поскольку боялась, что кто-нибудь споткнется об него и упадет.

Такие дела.

Но достаточно обо мне и о моей довольно-таки плоской кривой обучения.

Теперь, когда вы знаете кое-что об устройстве вашего мозга, пора устроить вашему тест-драйв и посмотреть, что еще мы сможем узнать о том, как он исполняет важнейшие повседневные функции. Пусть мы и не покатимся по лестнице, однако наш путь будет ухабистым!

Глава 4

Фокусируйся

Как сигналы конкурируют за контроль над сознанием

Если подзаголовок этой главы вызвал у вас легкое беспокойство, знайте, вы не одни. Когда я рассказываю, чем зарабатываю на жизнь, неизменно следуют вопросы о «контроле над сознанием» и «чтении мыслей». Честно говоря, я и сама подливаю масла в огонь: в 2013 году я соединила мозг Андреа с мозгом нашего друга и коллеги Раджеша Рао, чтобы они вместе поиграли в компьютерную игру с разных концов кампуса. Точнее, с согласия Андреа (естественно) я предоставила мозгу Раджеша контроль над той частью моторной коры Андреа, которая управляет движениями руки. Раджеш смотрел на экран с игрой в корпусе информатики на одном краю кампуса, а мы на другом краю кампуса записывали электрическую активность участка мозга, контролирующего правую руку. Поскольку мысль о том, чтобы двигать рукой, снижает выраженность низких частот и увеличивает мощность высоких частот, связанных с восприятием окружающего мира, наш компьютерный алгоритм научился понимать, когда Раджеш хотел пошевелить рукой[280]. Когда это происходило, компьютер посылал сигнал по Интернету в нашу лабораторию Института обучения и наук о мозге на другой стороне кампуса и запускал транскраниальную магнитную стимуляцию, к которой был подключен Андреа. Как вы уже знаете из главы «Однобокость», ТМС – метод, позволяющий при помощи магнитного поля вызывать в мозге слабый электрический ток. Я поместила катушку ТМС над левой моторной корой Андреа, поэтому, когда Раджеш думал о том, чтобы пошевелить правой рукой, правая рука Андреа тоже двигалась. А поскольку рука Андреа лежала на клавиатуре компьютера, Раджеш, в сущности, пользовался рукой Андреа как высокоточным джойстиком[281]. Этот эксперимент несколько раз цитировался в СМИ в приукрашенном виде, поэтому, если вам интересно посмотреть, лучше найдите оригинальную запись на YouTube[282].

Это достижение позволило нам первыми в мире продемонстрировать, что можно непосредственно передавать информацию из одного человеческого мозга в другой. К сожалению, при этом мы перепугали до полусмерти множество людей.

Но я до сих пор не спешу утверждать, будто Раджеш контролировал сознание Андреа. Мой опыт подсказывает мне, что для принимающей стороны (то есть для Андреа) сигнал воспринимался скорее как рефлекс, чем как вмешательство в мысли. Даже не осознаешь, что твоя рука двигается, пока не чувствуешь или не слышишь щелчок клавиши, на которую она нажала. Мы еще очень далеки от способности передавать из мозга в мозг желание нажать на клавишу!

Понимаю, что все это едва ли развеет ваши подозрения в том, что я на самом деле чокнутый профессор из комикса, управляющий чужими мыслями, и не обижаюсь[283]. Более того, если хотите основательно углубиться в дебаты относительно этических вопросов, связанных с технологиями мозгового интерфейса, настоятельно рекомендую документальный фильм I Am Human (2020), где помимо других технологий нейронной инженерии описываются и наши работы[284]. А пока, поскольку мне не хотелось бы, чтобы мысль о том, что я контролирую разум своего мужа, отвлекала вас от того, чтобы научиться контролировать свой собственный, подумайте, пожалуйста, над следующими обстоятельствами, связанными с созданием человеческих мозго-компьютерных интерфейсов. Во-первых, все доступные нам технологии неинвазивной загрузки информации в мозг весьма грубы по сравнению с тонкостью мысли как таковой. Магнитные импульсы могут заставить вас дернуть пальцем и даже «увидеть» несуществующую вспышку света. Однако, вопреки распространенному заблуждению, мы очень и очень далеки от того, чтобы внушить человеку сколько-нибудь сложный образ, а тем более от передачи мыслей, как в фильме Нолана «Начало» (2010). Во-вторых, ни одной из этих технологий невозможно воспользоваться без ведома и даже без согласия объекта. Как видно из сюжета на YouTube, и Андреа, и Раджеш сидят совсем неподвижно, у одного на голове шапочка, которая считывает мозговые колебания, другой – под катушкой, которую мы старательно поместили над определенной точкой головы с точностью до сантиметра. Понятно, что я не могла бы силой заставить человека участвовать в этих экспериментах, и вообще было бы гораздо проще и эффективнее просто заставить их совершить какое-нибудь злодейство (ограбить банк?), если вы считаете, что я именно этого и добивалась. Наконец, третий пункт – который и служит основной темой нашей главы: насколько хорошо вы понимаете, что именно контролирует ваши мысли? Достаточно сказать, что в вашем окружении постоянно витает множество сигналов, «контролирующих сознание». Они, полагаю, влияют на вас гораздо сильнее, чем любой мозговой интерфейс в настоящем и будущем. Смотрим ли мы рекламу во время «Суперкубка», где модель в бикини, вся перемазавшись, ест жирный гамбургер, или читаем в Интернете про «Пиццагейт»[285] – может, помните, была такая теория заговора про связь влиятельных сторонников Хилари Клинтон с тайной организацией маньяков-педофилов? – в общем, что бы мы ни делали, слова и образы, бомбардирующие ваш мозг «по старинке», сильнейшим образом влияют на то, что и как мы думаем, как по отдельности, так и коллективно.

Хотя я прекрасно понимаю, почему нас так нервирует сама идея, что на наши мысли (а через них и на поведение) может повлиять посторонний человек или какое-то сообщение из внешнего мира, я еще и отдаю себе отчет, что большинство из нас имеет очень слабое представление о том, какие факторы на самом деле контролируют разум. Что это вообще значит – контролировать собственный разум? Какую роль играет в этом осознание? Такого рода вопросы тысячелетиями не дают покоя философам. И хотя нейрофизиологам еще предстоит большая работа, мы с каждым днем узнаем все больше об отношениях между разного типа осознанием и контролем над разумом. В следующем разделе мы в общих чертах рассмотрим, как разные типы информации завладевают вашим вниманием и какое отношение это имеет к контролю над мыслями.

В чем связь между сфокусированностью и контролем над мыслями?

Прежде всего мне хотелось бы подчеркнуть, что та или иная информация может проникнуть в ваше сознание и завладеть вашим фокусом внимания несколькими способами и что все эти способы входят в иерархию ситуаций «контроля над разумом». На нижней ступени этой иерархии лежат процессы, обеспечивающие пассивную сфокусированность – простое наблюдение над событиями. Здесь та или иная информация завладевает вашим вниманием независимо от того, что вы в этот момент делаете. Тревожитесь ли вы из-за каких-то неурядиц или поворачиваете голову, чтобы рассмотреть белку, которую вы мельком заметили боковым зрением, – такого типа контроль над разумом возникает, когда ваш мозг автоматически оценивает сигналы, отправляемые во время игры в испорченный телефон, и ранжирует их в соответствии с тем, что считает важным[286].

Выше, в средней части иерархии, отведено место более контролируемому и более гибкой сфокусированности. Здесь вы на основании информации, содержащейся в вашей рабочей памяти, решаете, на чем фокусировать внимание на более низком уровне. Такого рода распределение внимания вы наблюдали на примере чтения абзаца из главы «Синхронизация»: в одних условиях вашим вниманием завладевает смысл слов, в других вы сосредотачиваетесь на пунктуации, в-третьих – на звучании слов. Сознательные мысли можно использовать, чтобы скорректировать более автоматические способы распределения информации по важности, но этот мозговой механизм дорог в обслуживании. Именно с этой просьбой обращаются к вашему мозгу, когда говорят: «Обратите внимание».

Наконец, на вершине иерархии внимания стоят процессы, обеспечивающие самосознание. Здесь ваш «мысленный взор» обращается вовнутрь и пытается оценить, что и как мы делаем и приближает ли это нас к намеченной цели. Мозг пытается ответить на вопросы типа: «Достаточно ли долго я занимался, чтобы получить пятерку на экзамене?» и «Почему я всегда теряю терпение в таких ситуациях?» и для этого изучает те свои процессы, которые в состоянии осознать.

За каждым из типов сфокусированности стоят свои операции, но у них есть одно общее ограничение: по-настоящему осознавать можно всего несколько вещей одновременно[287]. Информация об Х может разными способами попасть «туда внутрь», то есть оказаться в том месте сознания, которое позволяет вам сказать: «Я думаю об Х». Но как только она туда попадает, что-то другое оттуда вытесняется. Значит, и то, что мы замечаем пассивно, и попытки это контролировать, а также процессы мысленного созерцания собственного пупа – все это сообща конкурирует за доступ в это ограниченное рабочее пространство осознания. Разумеется, степень, в которой ваши сознательные мысли поддаются разным типам сфокусированности, зависит от устройства вашего мозга и от того, как он сформировался под воздействием жизненного опыта. В следующем разделе мы немного поговорим о том, что мы знаем об отношениях между устройством мозга и той степенью, в которой разные типы «контроля над разумом» влияют на мысли человека.

Однобокая фокусировка

Начать разговор о функционировании разных типов мозга стоит, пожалуй, с того же самого, с чего мы начинали обсуждение различий в его устройстве: с истории о двух полушариях. Оказывается, разные операции, характерные для правого и левого полушария мозга с типичной однобокостью, порождают и разные виды фокусировки. Эта разница особенно заметна при синдроме игнорирования – неспособности заметить что-то, несмотря на полностью рабочие сенсорные системы, предназначенные для выполнения этой функции. Самый распространенный случай игнорирования – одностороннее пространственное игнорирование[288]. Как правило, оно возникает при повреждении правого полушария. Рискуя чрезмерно упростить это расстройство, поясню, что состязание за внимание при одностороннем пространственном игнорировании резко снижено просто потому, что при этом состоянии мозг не воспринимает половину информации, исходящей от внешнего мира. Представим себе, что у человека прекрасное зрение, однако повреждена правая теменная доля (часть мозга, расположенная наверху перед зрительной корой и соединяющая ее с лобными долями). Если спросить его, что происходит вокруг, он расскажет почти исключительно о том, что расположено справа от его носа. Если поставить перед ним тарелку с пищей, он, вероятно, съест только то, что лежит на правой стороне тарелки. Если попросить срисовать картинку, он срисует только правую половину. Во время одной из самых интересных демонстраций этого явления «на камеру» больного просят нарисовать по памяти циферблат часов, и он пишет все цифры тесной кучкой в правой стороне циферблата, а левую оставляет пустой[289].

При этом человек не замечает не только того, что видит. Если попросить его показать, как он выполняет какое-то привычное дело – бреется или причесывается, – он изобразит это действие только с правой стороны. Иногда такие больные даже забывают одеть левую половину тела. Причем самое удивительное в этом расстройстве то, что они не замечают, что что-то не так! Иная ситуация с теми, кто получил травму правого полушария – у них гораздо чаще наблюдается анозогнозия – неспособность осознать реальность своего состояния. Сложности с вниманием у них крайне последовательны, страдает все – от пассивного внимания до самосознания. И хотя иногда и в самом деле меньше знаешь – крепче спишь, подобное игнорирование может привести к катастрофическим последствиям, поскольку больной не обратится за помощью, а если и обратится, неизвестно, как он отреагирует на лечение[290].

Между тем повреждения левого полушария редко приводят к тем или иным проявлениям синдрома игнорирования[291]. Насколько мне известно, никто не проводил систематических исследований этого явления, вполне возможно, что те, кто страдает дефицитом внимания после повреждения левого полушария, изначально обладают менее типичной (более сбалансированной) латеральностью. Но даже в таких случаях исследования показали, что больные с повреждениями левого полушария все-таки осознают свои симптомы, поэтому им легче выработать приемы, которые компенсируют недостаточность фокусировки[292].

Многие ученые, заметив, насколько сильно различается дефицит внимания при поражении правого и левого полушария, предположили, что в здоровом мозге одно полушарие (как правило, левое) отвечает за контролируемую, целенаправленную фокусировку, а второе (как правило, правое) выбирает, на чем сосредоточиться, подчиняясь скорее автоматическим стимулам[293]. Это вполне осмысленная асимметрия, если учесть все то, что мы теперь знаем о специализации левого и правого полушария. По крайней мере в мозге с традиционной однобокостью в левом полушарии обычно идет сразу много быстрых специализированных процессов, поэтому оно хорошо подходит для выбора конкретного потока информации для усиления. А способность правого полушария интегрировать много разных потоков информации во внутреннюю логичную структуру позволяет ему особенно хорошо замечать все необычное и неуместное.

Разделение типов фокусировки между полушариями соответствует и функциональным целям полушарий, о которых говорил Дин, когда предлагал свою модель «Янус». Согласно этой модели, напомню, цель левого полушария – предсказывать будущее, а правое полушарие сосредоточено на моменте здесь и сейчас. Логично, что левое полушарие, сосредоточенное на будущем, ставит цели и строит планы, позволяющие направить фокус на ту информацию, которую оно считает самой актуальной для предсказания результатов, а правое полушарие, чья цель – понять, что происходит прямо сейчас, пытается воспринимать мир, как он есть.

Однако тут возникает вопрос, который мы едва затронули в главе «Однобокость»: что будет, если внимание правого и левого полушария привлекут разные фрагменты информации? Вспомните историю Викки, которая после каллозотомии вынуждена была бороться с собственной левой рукой, которая мешала достать из шкафа нужную вещь? В приведенном предельном случае, когда связь между полушариями была полностью нарушена, Викки осознавала только мотивы своей правой руки (движимой левым полушарием). Сначала я списывала это на функцию «интерпретатора» по Газзаниге, согласно которому левое полушарие (у большинства) сочиняет историю, объясняющую, почему все происходит так, а не иначе. Но теперь мы можем добавить к этому пазлу следующий кусочек: монолог левого полушария о происходящем в окружающем мире определяет, на какого типа информацию оно обращает внимание, тогда как правое полушарие (у большинства) более склонно автоматически реагировать на происходящее вокруг.

Представим себе, что у Викки есть план – надеть на работу в понедельник брючный костюм и удобные туфли, поскольку она знает, что в этот день ей придется много ходить пешком. Ее правая рука реагирует на то, что левое полушарие считает относящимся к этой категории. Но что будет, если правое полушарие попутно заметит хорошенькое фиолетовое платьице, и оно привлечет его внимание? При нормальной связи между полушариями у этой информации будет шанс вступить в состязание за внимание Викки и повлиять на ее дальнейшее решение. Чтобы понять, как функционирует ваш мозг, важно учесть, что все больше исследований указывает, что разница в том, насколько легко увлечь или отвлечь ваш мозг автоматическими процессами распознавания и помешать ему следовать целенаправленным мыслям, определяется тем, как именно сигналы из двух полушарий состязаются за внимание[294]. В следующем разделе мы проделаем небольшое упражнение, чтобы оценить, каково ваше место в континууме распределения фокусировки.

Оценка фокусировки

У вас уже сложилось довольно ясное представление о том, насколько сильно однобок ваш мозг, но есть еще один простой тест, который можно проделать дома, чтобы измерить, какой именно вклад вносит в умение сосредоточиться каждое из полушарий. Вам понадобится карандаш, лист нелинованной бумаги и линейка или сантиметровая лента. На следующей странице я привожу пример – несколько горизонтальных отрезков разной длины вразброс по странице. Можете воспользоваться моим рисунком, тогда вам не понадобится бумага. Но если вы не хотите делать отметки в книге, можете нарисовать на своем листе бумаги 10 отрезков разной длины, не симметричных относительно центра страницы.

Цель обманчиво проста. Возьмите ручку или карандаш и, не пользуясь никакими инструментами, поставьте засечку там, где, по вашему мнению, находится середина каждого отрезка. Готовы начать?

Оценивать себя можно с разной степенью точности, в зависимости от того, сколько времени вам не жалко и насколько дотошными вы хотите быть. Самый простой и приблизительный способ – сосчитайте, сколько раз вы ставили засечку левее геометрически точной середины, а сколько раз правее, и посмотрите, нет ли у вас склонности систематически ошибаться в одну и ту же сторону. На самом деле для этого вам не понадобится даже линейка. Просто возьмите другой листок бумаги и отметьте длину первой половины вашего отрезка, а потом передвиньте листок и сравните эту отметку со второй половиной. Если половинки одинаковые, вы точно угодили в середину. Если вторая половина короче, вы отметили середину правее, чем нужно, а если длиннее – левее. Этот метод поможет вам представить себе, насколько однобок фокус, вы можете даже определить процентное соотношение своего перекоса (отрезков всего 10, каждый из них соответственно эквивалентен 10 %). Если вы ставили отметку справа и слева от геометрической середины одинаковое число раз, вы получите 5/10, и это значит, что внимание у вас идеально сбалансированное. Но если у вас получился сдвиг вправо от центра во всех случаях, кроме одного (9/10), – паттерн фокусировки однобок.

Если хотите, возьмите линейку и получите более точный результат, измерив еще и расстояние, на которое вы ошиблись в каждом случае. Если вы поставили отметку левее настоящей середины, измерьте, на сколько промахнулись, и припишите этому числу знак минус, а если правее – плюс. Теперь сложите все 10 величин и поделите на 10. Это покажет, насколько у вас в среднем сдвинут фокус. Скажем, вы обнаружите, что все 10 раз попали в пределы 3 мм от геометрической середины отрезка, – это значит, что у вас очень сбалансированное внимание. Чем больше среднее расстояние от вашей засечки до настоящей середины, тем сильнее асимметрия фокусировки.

Какое же полушарие управляет вниманием к внешнему миру?

Большинство типичных людей с доминирующим левым полушарием чаще ставят отметку слева, а не справа от настоящей середины[295]. Чем более последовательно вы ставите засечку левее настоящей середины, тем с большей вероятностью вами управляют целеустремленные процессы, контролируемые левым полушарием. Напротив, те, у кого мозг более сбалансирован, и те, у кого доминирует правое полушарие, чаще ставят отметки правее настоящего центра[296]. Такую закономерность связывают с более рассеянным или «органическим» типом фокусировки.

Более того, те, кто страдает СДВГ, регулярно ставят отметки правее геометрической середины[297]. Это лишь один фрагмент постоянно расширяющегося массива данных, который свидетельствует, что симптомы СДВГ по крайней мере отчасти связаны с соперничеством за фокус внимания между правым и левым полушарием. Эта гипотеза соответствует и тому, что диагноз СДВГ чаще ставят не-правшам![298] Однако нельзя забывать, что СДВГ – это на самом деле не нарушение внимания в целом. Скорее, это особый склад фокусировки, которая в большей степени (в среднем) строится на автоматических процессах распознавания, чем на более контролируемых механизмах типа «обрати внимание». Никто не говорит, что при СДВГ человек не может быть внимательным, просто ему это дается значительно труднее. Чтобы лучше понять, как это устроено, нужно еще немного поговорить об идее контроля над разумом. Как, собственно, выглядит процесс борьбы за контроль над сознанием в вашем мозге?

Ритмы контроля над разумом

Самое интересное в контроле над разумом – то, что в конце концов большинство ученых, педагогов и родителей считают, что чем его больше, тем лучше, по крайней мере, пока обсуждаемый разум сам себя контролирует. Именно поэтому подавляющее большинство исследований взаимодействия автоматических и контролируемых процессов сосредоточено на той стороне уравнения, где говорится о контроле. Под таким углом легко упустить из виду, что мозг у каждого особенный и кому-то приходится больше стараться, чтобы обрести контроль или, наоборот, понять, в чем преимущества более спонтанного распределения фокуса внимания. Тем не менее я думаю, что у каждого из нас были моменты, когда при попытке заняться какой-то умственной деятельностью – например, совсем простой: вспомнить, как кого-то зовут, или довольно сложной: пройти тест из прошлой главы, – мы интуитивно понимали, что единственный способ найти ответ – перестать пытаться. «Само придумается», – возможно, думали вы тогда, на горьком опыте убедившись, что отключать к чертовой бабушке контролирующую часть мозга – это нередко лучшее, что вы можете сделать. Это потому, что нам необходимы оба типа внимания, и в некоторых случаях излишек того или другого только мешает.

Я часто сравниваю механизмы автоматического и контролируемого внимания с союзом коня и наездника[299]. Конь – это та часть мозга, которая отвечает за автоматическую фокусировку. Опыт и инстинкты научили коня, что в его окружении важно, а что нет. Наезднику не нужно направлять его, он сам найдет, куда лучше всего поставить ноги. У него мощный инстинкт самосохранения, поэтому конь, будучи представлен сам себе, станет искать хорошего и избегать плохого. А если ему попадется что-то незнакомое – или даже знакомое, но в новом месте, – он остановится и как следует подумает, прежде чем решить, что делать дальше. Последний этап может не понравиться наезднику, но тот понимает, что все равно быстрее доберется в нужное место верхом, чем пешком. Конь исследует свое окружение именно так, как делали представители его вида сотни миллионов лет, что и позволило им выжить на нашей планете. Так проявляется внимание к настоящему, благодаря которому мы можем быстро и правильно реагировать на события в своем окружении.

Наездник – это более контролируемая часть вашего фокуса, то самое внимание, которое вы на что-то «обращаете». Наездник может стремиться к абстрактной цели, которая не имеет никакого отношения к его окружению, и применять свои навыки верховой езды, чтобы направлять лошадь в ту сторону, куда ему нужно попасть для достижения этой цели. Да что там, он даже умеет пользоваться для этого Google Maps! Умелый наездник заставляет коня вытворять такое, что тому и в голову бы не пришло, – и пасти коров, и идти в битву.

Эту метафору мозговых механизмов можно развить: всякий, кому повезло посидеть на лошадиной спине, знает, что хорошему наезднику не обойтись без отличного чувства такта. Поскольку конь движется в своем естественном ритме, возможность повлиять на его дальнейшие действия у наездника меняется периодически от максимальной до минимальной. Например, если вы пытаетесь повернуть коня в тот момент галопа, когда у него все четыре ноги оторваны от земли, могу вам только посочувствовать. Как вы, вероятно, помните из главы «Синхронизация», это касается и нашего мозга. Более того, вспомогательные средства, которыми пользуется ваш мозг для формирования более автоматического внимания, это и есть нейронные осцилляции, генерируемые на более низких частотах – в частности, альфа. Так что, когда та часть вашего мозга, которая служит у вас «наездником», хочет в своих целях понизить задействованность автоматических механизмов внимания, которые считает неважными, она повышает мощность альфа-колебаний в этих областях. Как вы помните, когда низкочастотный рокот внутреннего мира сталкивается с высокочастотным щебетом внешнего мира, щебет заглушается. Разумеется, верно и обратное. Если наездник в вашем мозге хочет сосредоточиться на конкретном фрагменте информации, который не вызывает особого интереса у коня (автоматических процессов), он понижает мощность альфа-колебаний в определенном участке мозга и повышает громкость сигналов из внешнего мира. В сущности, это как давать конкретному потоку информации фору в состязании за внимание. Когда это проходит идеально, наездник внутреннего мира «контролирует», какого типа информация поступает в ваше сознание.

В исследовании Саскии Хегенс и ее коллег показано, как все это устроено на практике, на примере теста на распознавание тактильных ощущений[300]. Во время теста участники ощущали легкое воздействие электрическим током на подушечки больших пальцев правой или левой руки. Их задачей было определить, с какой частотой на них воздействовали – с высокой (41–66 Гц) или с низкой (25–33 Гц). Воздействие длилось всего четверть секунды, а сила стимуляции была лишь чуть-чуть выше порога чувствительности, который устанавливали предварительно для каждого испытуемого. Чтобы еще больше усложнить задачу, в начале каждого испытания на оба больших пальца воздействовали примерно так же, но просили участников не обращать внимания на одну руку, а рассказывать только о том, какие ощущения возникают в другой руке. Перед каждым испытанием участникам при помощи особого сигнала подсказывали, на какую руку им «обращать внимание». В соответствии с этой подсказкой исследователи измеряли мощность альфа-колебаний в тех областях моторной коры, которая отвечает за каждую руку. Они показали, что в среднем альфа-частота повышалась над областью, соответствующей той руке, которую полагалось игнорировать, и снижалась над областью, соответствующей той руке, на которую полагалось обращать внимание. А главное, степень, в какой это происходило при каждом отдельном испытании, позволяла предсказывать, правильно ли участник ответит на вопрос. Иначе говоря, испытуемым лучше удавалось почувствовать разницу между двумя ощущениями, когда процесс распознавания был «включен» на целевой руке через снижение альфа-частоты и «выключен» на ненужной руке через повышение альфа-частоты.

В ходе исследования, которое провела Ребекка Комптон с коллегами, при помощи таких же измерений объема коммуникации на альфа-частотах изучалось, как испытуемые проходят тест Струпа[301] – тот самый тест с называнием цветов, который я описала в главе «Синхронизация». Должно быть, вы помните, что, поскольку чтение слов для большинства из нас – процесс высокоавтоматизированный, произнести «ЧЕРНЫЙ», когда видишь слово «КРАСНЫЙ», напечатанное черной краской, – все равно что пытаться развернуть конскую часть мозга влево, когда справа стоит человек с ведром, полным кусочков сахара. Поэтому результат эксперимента совсем не удивляет: когда испытуемые отвечали на вопросы теста, вызывающие внутренний конфликт, мощность альфа-частоты у них повышалась, особенно над правым полушарием (которое замечает особенности окружения в настоящем). У тех испытуемых, которым это задание давалось легче всего (они тратили минимум времени на ответ), наблюдалась и самая большая разница между альфа-частотами левого и правого полушария. Значит, чем сильнее «заглушается» альфа-частота в правом полушарии, тем больше информации вбирает в себя «целеустремленное» левое полушарие, а правое при этом подавляется! Вот как, собственно, и достигается контроль над разумом.

Эти открытия, связывающие латеральность и нейронную синхронизацию с разницей в фокусировке, соответствуют и результатам исследования Брайана Эриксона и его коллег, которое мы обсуждали в главе «Синхронизация». Должно быть, вы помните: ученые обнаружили, что чем выше альфа-частота в левом полушарии, тем больше вероятность, что испытуемый находит ответ на словесную головоломку через озарение, а более низкая альфа-частота в левом полушарии ассоциируется с более контролируемым систематическим поиском решения[302].

В совокупности эти исследования показывают, как специализация левого и правого полушария взаимодействует с нейронной оркестровкой вашего мозга и влияет на то, что привлечет ваше внимание. Считайте это сочетание объяснением, насколько часто наездник вашего мозга управляет конем и насколько вероятно, что он откажется от контроля и пустит коня вашей интуиции, куда тому заблагорассудится. Но у этой метафоры есть один крупный недостаток: она не объясняет, как наездник принимает решение, куда направить коня. Если предположить, что у наездника есть собственный мозг, естественно задаться вопросом, есть ли у этого мозга свой наездник и свой конь, а если так, кто им управляет? Такого рода рекурсивная логика системы «курица или яйцо» быстро заводит в тупик[303]. В следующем разделе мы доберемся уже до тонкой механики контроля над разумом и, в частности, обсудим, что же было раньше. Дело в том, что системой контроля над разумом управляет та же самая система, которая вызывает у вас ощущение, что вы все контролируете.

Какая сила на самом деле контролирует ваш мозг?

Начну с предупреждения для слабонервных. Вопрос, который я сделала заголовком этого параграфа, – пожалуй, один из важнейших, которые человек задает о своем мозге, и задают его в самых разных контекстах, связывая с чем угодно – и с духовностью, и с сознанием, и со свободой воли. Однако ответ на него – по крайней мере, в соответствии с нынешним научным пониманием картины мира, – вызывает у большинства из нас некоторую нервозность[304].

Впрочем, мы уже заложили основу для ответа в предыдущих главах. В частности, в главе «Однобокость» мы говорили о том, к каким неприятным последствиям приводит разделение полушарий и как у мозга возникает «ощущение», что он не контролирует действия половины тела, либо он не воспринимает половину информации от окружающего мира. Кроме того, мы обсуждали, что левое полушарие автоматически сочиняет истории, которые объединяют и понятное, и непонятное в логически стройное объяснение, почему владелец этого полушария в целом ведет себя именно так, а не иначе.

Затем, в главе «Синхронизация» и здесь, мы говорили о том, как можно задействовать для гибкой координации умственной деятельности (в соответствии с актуальными целями и намерениями) нейроны, между которыми налажена коммуникация на низких частотах. Но из-за слов вроде «координировать», «направлять», «влиять» складывается впечатление, будто у какой-то части вашего мозга есть независимые идеи, при помощи которых она контролирует другие части…

Все это заставляет нас вернуться к проблеме мозга в мозге. Хотя я пыталась быть с вами очень честной и заранее предупреждала, что мы знаем о работе мозга, а что нет, однако мне не стоит бросать вас на полдороге с ощущением, будто в голове у вас есть какой-то маленький черный ящик с нарисованным на нем вопросительным знаком и подписью «здесь ваш мозг решает, что делать» – это означало бы, что на самом деле я вам ничего не объяснила![305]

К счастью (или несчастью) для вас[306], хотя я и увиливала до сих пор от ответа на вопрос, кто и как руководит всем в вашем мозге, это не потому, что я невнимательна к деталям. Наоборот, я, пожалуй, уделяю им слишком много внимания. Они не просто лежат в основе моих главных достижений в науке, но и играют важнейшую роль в истории нашей с Андреа любви – и личной, и профессиональной. Эта область нейрофизиологии настолько важна и настолько сложна, что у меня ушло три года, чтобы ощутить, что я достаточно хорошо в ней разбираюсь, чтобы хоть что-то о ней написать. Я очень хочу изложить ее на этих страницах как можно точнее, поскольку, как вы уже, несомненно, заметили, в этом механизме очень много движущихся частей (плюс-минус 86 миллиардов). Поэтому, прошу вас, следите за моей мыслью – представлю вам базальные ядра, они же базальные ганглии, – повелители моего мозга и сердца. Для этого я расскажу вам историю любви в трех актах.

Акт первый. Меня пригласили на кофе, якобы обсудить исследования. Это был высокий итальянец с волосами цвета воронова крыла. Мы оба года два назад получили докторскую степень и работали в разных лабораториях в Университете Карнеги – Меллона, где используют вычислительные модели, чтобы понять разум и мозг. На нашем первом «свидании» я быстро сменила тему на строго научную.

Я (поскольку мне плохо дается искусство светской беседы): Ты говоришь, модель ACT-R[307] работает на серии утверждений вида «если Х, то Y»?

Андреа (в восторге, что я что-то смыслю в компьютерных моделях): Да!

Я (поскольку искусство флирта дается мне еще хуже): Но ведь мозг работает иначе.

Андреа (в еще большем восторге, что со мной можно разговаривать про науку): Ну, на самом деле модель, которой я сейчас занимаюсь, показывает, что, по моему мнению, одна часть мозга именно так и работает![308]

Я (млея): Расскажи поподробнее.

Мораль: в соответствии с моделью Андреа (которая к тому же основана на большом массиве эмпирических данных) базальные ганглии – это набор ядер, которые способны брать информацию о контексте («Я у себя дома, а не в каком-то незнакомом месте»), чтобы решить[309], какого типа сигналы актуальны для насущной задачи («Мне не надо особенно задумываться, в какой точке физического пространства я нахожусь», поскольку я хорошо знаю свой дом). Кроме того, это очень важно для гибкости, о которой мы говорили в главе «Синхронизация», так как тот самый сигнал, который в одном случае очень важен, в другом случае нужно обязательно проигнорировать. В сущности, этот процесс обеспечивает «программируемость», которую дает нам обоснованная целенаправленная деятельность.

Акт второй. Мы с Андреа встречаемся уже несколько месяцев. Он сидит за моим кухонным столом и работает над своей моделью базальных ганглиев. Теперь мы между собой называем его детище «Крошка», хотя ее полное имя – Conditional Routing Model («Модель маршрутов обуславливания»)[310]. Я сижу по другую сторону стола и пытаюсь интерпретировать результаты исследования, которое только что провела: я сравнивала, как реагирует мозг испытуемых с разным объемом рабочей памяти, когда они читали предложения в аппарате МРТ при разных условиях[311]. Я огорошена, поскольку некоторые результаты указывают на зоны обработки информации в коре, и это имеет смысл, но в числе прочих инструментов, которыми люди с большим объемом рабочей памяти пользуются иначе во время чтения, есть еще и маленькая область в самой середине мозга – caudate nucleus, хвостатое ядро. Откровенно говоря, как и многие из тех, кто изучает когнитивные процессы человека во всей их сложности, я знаю, что все важное происходит в коре, с наружной стороны мозга, а не в глубине, где у нас якобы какой-то «мозг рептилии» – прости Господи! Поэтому, когда я читаю о хвостатом ядре, чтобы разобраться, чем оно занимается, и узнаю, что это часть базальных ганглиев[312], то прихожу в восторг! Я надеюсь, что Андреа объяснит мне, за что отвечает эта штуковина в мозге моих памятливых читателей. Мало того что его модель показывает мне с новых сторон, почему при большом объеме рабочей памяти люди читают иначе, чем при маленьком (скорее дело в контролируемом внимании, чем в том, сколько всего человек может удержать в памяти). Она еще и объясняет, какое отношение имеют данные, полученные для хвостатого ядра, к активности в тех участках коры лобных долей, которые меня интересовали. Мораль: почти во всей литературе о мозге пишут, что «наездник» живет в префронтальной коре. Это, конечно, правда, но только часть правды. Признаюсь, возникает сильное искушение приписать префронтальной коре все заслуги за наши самые хитроумные поступки. Префронтальная кора – большая, выделяющаяся, фотогеничная область мозга; в конце концов, это самое яркое наше отличие от шимпанзе. Именно в ней в ходе эволюции скопилось такое огромное количество нейронов серого вещества, что было бы странно, если бы они там простаивали без дела, вместо того чтобы заниматься чем-то увлекательным. Как человек, изучающий язык и речь, я не собираюсь оспаривать этот непреложный факт – просто хочу добавить, что у префронтальной коры есть помощник, старший, более опытный и совершенно незаменимый: базальные ганглии, расположенные в центре мозга.

Проще всего объяснить суть этого сотрудничества так: префронтальная кора помнит, какова цель тех или иных поступков, то есть ту часть уравнения, где содержится «если», а базальные ганглии помогают исполнить ту часть, где содержится «то». Они обеспечивают механизм включения и выключения соответствующих сигналов с учетом актуальной цели. Коротко говоря, базальные ганглии трудятся за кулисами, чтобы повлиять на информацию, которая попадает в префронтальную кору. При этом они функционируют совсем как алгоритмы, на которые опираются социальные сети, когда решают, чьи посты появятся у вас в ленте и какие вам подсунуть новости и рекламу[313].

Акт третий. Мы с Андреа женаты уже больше года и проводим совместные исследования в Вашингтонском университете, где изучаем, влияет ли билингвизм на перераспределение сигналов[314], которым занимаются базальные ганглии[315]. Меня попросили написать рецензию на статью о нейронных механизмах РАС (расстройства аутистического спектра)[316] – не потому, что я такой уж специалист по РАС, а потому, что статья была посвящена нейронной синхронизации, а по ней я как раз специалист, и еще какой. Но вот, читая эту статью, я начинаю понимать, что многие особенности поведения, характерные для РАС, по-видимому, зеркально противоположны особенностям поведения, которые мы находим у билингвов. Сейчас воскресное утро, еще совсем рано, поэтому я успеваю еще немного покопаться в литературе, после чего забираюсь обратно в постель и шепчу:

– Андреа… Кажется, при аутизме базальные ганглии делают что-то другое…

Андреа не из жаворонков и не любит, чтобы его будили ни свет ни заря, однако открывает один глаз и говорит:

– Рассказывай.

Чтобы оценить, какое озарение постигло меня тем утром, важно знать, что многие из тех, кто изучает базальные ганглии, сосредотачиваются именно на контроле над движениями. Безусловно, с эволюционной точки зрения это одна из первых специализаций базальных ганглиев, поскольку контроль над движениями, как и над многими другими функциями, обеспечивается операциями, которые идут во фронтальной коре. В то утро я обнаружила, что отклонения в размерах и функционировании базальных ганглиев уже отмечены исследователями РАС, но изначально связывались с одним из его симптомов – с навязчивыми, то есть стереотипными, движениями. Я поняла, что исследователи в этой области упускают, что гибкие операции типа «если – то», описанные в нашей «Крошке», важны и для языковых навыков, и для функционирования в обществе – то есть для того, что при РАС обычно нарушено[317]. Кроме того, я подумала, что нерегулярность нейронной синхронизации, о которой говорилось в рецензируемой статье, вероятно, объясняется нерегулярностью в работе механизмов перенаправления сигналов, которым занимаются базальные ганглии. Поэтому я вслух поинтересовалась, обращаясь к единственному открытому глазу Андреа: может, при РАС базальные ганглии функционируют недостаточно гибко и не успевают вовремя включать и выключать сигналы сверху вниз и снизу вверх, когда меняется цель?

К счастью, через знакомых исследователей в университете мы с Андреа сумели найти Наталию Клейнханс, чудесного клинического психолога и исследователя РАС, и попросили ее помочь нам проверить эти гипотезы. Для этого мы проанализировали данные функциональной МРТ, собранные у 16 взрослых с РАС и у 17 взрослых такого же возраста и уровня интеллекта, у которых не было диагностировано РАС[318]. Мы измеряли контроль внимания при помощи теста, который называется Go/No-Go[319]. Это очень скучный тест, зато с его помощью легко рассмотреть пересечение между контролем над мыслями и контролем над движениями. Участник должен нажимать кнопку Go, когда видит что-то на экране (в нашем случае это были либо смайлик, либо буква, в зависимости от блока заданий), потом задача усложняется – участника просят не нажимать кнопку (то есть выполнять действие No-Go), если он видит стимул определенного типа (Х в блоке, посвященном буквам, или грустный смайлик в блоке, посвященном смайликам). В ходе нашего эксперимента половина стимулов относилась к категории No-Go. На основании наших с Андреа представлений (официально сформулированных в «Крошке»), мы предположили, что во время теста Go/No-Go активация базальных ганглиев должна снижать поток сигналов между затылочными долями, которые перерабатывают информацию о стимуле, и лобными долями, которые, во-первых, содержат информацию о цели деятельности, а во-вторых, нажимают кнопку, что, в свою очередь, свидетельствует о фильтрации внимания. Мы обнаружили, что в контрольной группе, без диагноза РАС, так и было. Но оказалось, что у людей с РАС активация базальных ганглиев, наоборот, усиливала связанность затылочной и лобной доли. Складывалось впечатление, что при РАС базальные ганглии усиливают «звук» всего подряд.

Мораль: роль базальных ганглиев – приглушать неважные (или отвлекающие) сигналы – по меньшей мере так же важна, как и процесс усиления важных сигналов. Это соответствует данным о различении сенсорных сигналов, полученных Саскией Хегенс и ее коллегами, о которых мы говорили в начале главы: у испытуемых лучше получается определять темп стимуляции в одном из больших пальцев рук, когда их альфа-ритмы приглушают сигналы, исходящие от большого пальца другой руки, который получает стимуляцию одновременно. Вероятно, вы можете догадаться, почему так происходит, если представите себе, что, читая эту книгу, вы не можете запретить себе замечать все остальное, что происходит вокруг вас: как напрягаются мышцы шеи, чтобы удержать четырехкилограммовую голову прямо, какова частота вашего дыхания, какого оттенка освещение в комнате, какие запахи вы ощущаете и каким смешным, забавным или попросту возмутительным занятиям предаются сейчас ваши соседи, домашние животные, дети, комнатные растения… лучше не будем об этом. Один из важнейших выводов этой главы состоит в том, что в любой момент количество всего неважного для ваших непосредственных целей сильно перевешивает количество важного. Здесь-то наша история любви с участием базальных ганглиев описывает полный круг и соединяется со всем тем, что вы уже знаете о работе собственного мозга: каждый раз, когда базальные ганглии отправляют пакет модифицированных сигналов в префронтальную кору, они получают дофаминовую обратную связь по поводу результатов решений, основанных на маршрутизации сигналов именно этого типа. Так базальные ганглии используют дофамин, чтобы со временем учиться, какие типы сигналов усиливать, а какие приглушать.

Краткие итоги

Интуитивный «конь» и контролирующий «наездник» состязаются за то,

чтобы привлекать ваше осознанное внимание разного типа информацией

Перефразирую кратко основные темы этой главы: базальные ганглии – это центр не только истории моей любви, но и всего вашего мозга и в буквальном, и в переносном смысле. Базальные ганглии можно почти без натяжки назвать основным проводником сигналов в мозге. Размещение прямо по центру мозга позволяет им прекрасно отслеживать «общемировую ситуацию» и собирать все сплетни. Вот этим они и занимаются. Более того, базальные ганглии окружены волокнами белого вещества, по которым передаются высокоскоростные сигналы практически изо всех остальных областей мозга. В число этих сигналов включена и сенсорная информация об окружающем мире, и информация из рабочей памяти о ваших нынешних целях, то самое «если», которое говорит, что делать дальше. Кроме того, исследования латеральности говорят, что эти цели в общем отвечают за сосредоточенное левополушарное внимание, а сенсорная информация об окружающем мире – предмет более старого и более интуитивного правополушарного внимания, подмечающего все новое и необычное в настоящем. Все эти сигналы стекаются в базальные ганглии, и те на основе ранее полученной дофаминовой обратной связи решают, какая информация особенно актуальна в нынешнем контексте – это и есть та часть нашего уравнения, где говорится «то»[320].

Это очень важная функция, поскольку позволяет базальным ганглиям «взвешивать» огромное количество перекрывающихся сигналов, которые попадают в префронтальную кору, и распределять соответствующие процессы по приоритетам в соответствии с тем, как базальные ганглии понимают вашу цель. После этого контроль берут на себя лобные доли, которые при помощи низкочастотных мозговых волн организовывают паттерны активации, а она создает мысль, действие или какое-то их сочетание. Затем, как мы упоминали в главе «Коктейль», базальные ганглии применяют сигналы дофаминового вознаграждения, чтобы определить, каким был результат выбора лобных долей – лучше ожидаемого, хуже ожидаемого или в точности таким, как ожидалось. Это влияет на тип информации, который базальные ганглии будут направлять в лобные доли в дальнейшем, если возникнет та же цель. Так что в итоге вами управляет совершенно неодушевленная цепочка операций – репрезентация вашего контекста или цели, система расстановки приоритетов или взвешивания сигналов и еще одна система, которая заново расставляет приоритеты в зависимости от достигнутого результата.

Ну разве не романтично?

Из двух следующих глав вы узнаете много нового о процессе обучения базальных ганглиев: как ваш опыт влияет на сотрудничество базальных ганглиев и операционных центров в коре, чтобы понять, что происходит вокруг и как с этим быть?

Глава 5

Адаптируйся

Как мозг учится понимать, в каких условиях вы живете

Сейчас, когда я заканчиваю шлифовать эту главу, мне нужно параллельно собираться с силами, чтобы вернуться к преподаванию и исследованиям в университете офлайн после полутора лет ковидных ограничений. Живо помню, как мы получили первое предписание «оставаться дома» и как я очень быстро стала чувствовать себя вовсе не школьницей, у которой отменились уроки из-за снегопада, а птицей в клетке. Поскольку я одновременно и экстраверт по натуре, и не из тех, кому нравится, когда ими командуют[321], этот переход дался мне нелегко.

Но знаете что?

Я привыкла. Кое-что даже начало мне нравиться – скажем, возможность весь день разгуливать в удобных штанах и когда во время рабочих совещаний собаки греют мне ноги. Теперь, когда принято решение, что ситуация стала «достаточно безопасной», чтобы вернуться на работу в офис на несколько дней в неделю, оказалось, что в реальной жизни общаться с людьми крайне утомительно[322].

Хотя пандемия, несомненно, затронула жизнь кого-то из вас особенно сильно, я уверена, что она сказалась на каждом – да так, что мы никогда этого не забудем[323]. Теперь, когда прошло полтора с лишним года, я убеждена, что каждый, кто читает эту книгу, уже совсем не тот, что был в начале пандемии.

Понимаете, так уж устроен наш мозг. Он формируется под воздействием опыта, чтобы мы могли приспособиться к любым, самым разным ситуациям, даже явно неоптимальным.

Это, пожалуй, одна из самых человеческих особенностей мозга. Более того, согласно некоторым современным представлениям о человеческой эволюции, наши предки претерпели «когнитивную революцию»[324] именно потому, что были вынуждены адаптироваться. Есть данные, что размер мозга наших предков увеличивался каждый раз после периодов крайне нестабильного климата[325], и на этом основании было выдвинуто популярное объяснение, почему мы наделены такой феноменальной гибкостью: просто те гоминиды, которые не сумели адаптироваться к резким переменам в окружающей среде, не выжили. А те, кто умел думать и гибко реагировать, лучше приобретали новые навыки, когда среда, только что стабильная и гостеприимная, вдруг становилась враждебной и непредсказуемой и переставала прощать ошибки. Иначе говоря, мозг современного человека прошел отбор благодаря способности учиться и приспосабливаться к изменчивым условиям.

На протяжении поколений способные ученики и гибкие мыслители порождали себе подобных, и у их потомства возрастали размеры мозга и черепа. За это пришлось платить – главным образом тем, что теперь роды стали опаснее. В результате матери стали рожать детей на более ранних стадиях развития[326]. Современные младенцы, у которых мозг составляет всего 27 % от мозга взрослого, подготовлены к тому, чтобы шлепнуться на бегу на землю, даже меньше, чем их доисторические предки. Более того, у них не хватает силы и координации движений, чтобы всего-навсего держать голову вертикально – они учатся этому лишь в два-три месяца[327].

Хотя человеческие детеныши рождаются более слабыми и беззащитными, чем у многих других животных, эти недостатки отчасти компенсируются невероятными способностями к научению. Вместо заложенных природой инстинктов наше предустановленное программное обеспечение состоит в основном из набора мощных механизмов научения, которые позволяют нам адаптироваться к кардинально разным условиям. В результате люди сегодня расселились по всей планете и прекрасно себя чувствуют в любой среде. Хотя я правда не знаю, застану ли такое, но легко представляю себе будущее, в котором человеческий ребенок, выросший на Марсе, где гравитация составляет всего 38 % земной, добивается гораздо больших успехов в спуске по лестнице на трехколесном велосипеде!

Однако за такую поразительную гибкость приходится платить, и главным образом тем, что при рождении человек не обладает никакими сколько-нибудь существенными представлениями об устройстве мира. Американский философ Уильям Джеймс, один из основоположников психологии как науки, поэтически писал в своих «Принципах психологии»[328]:

Ребенок, на которого одновременно нападают его же собственные уши, глаза, нос, кожа и внутренности, ощущает все это как что-то единое, перепутанное, цветущее, гудящее, и до конца жизни наши стремления свести все воедино вызваны тем, что когда-то размах и огромность всех ощущений, которые мы только замечали, сливались воедино в одном и том же пространстве.

Естественно, «одно и то же пространство» – это наш мозг, а в этой главе мы поговорим о том, как он учится упорядочивать эту «огромность всех ощущений» во внешнем мире, в который он попал, когда родился.

Поскольку никто не помнит, как это – родиться и попасть во что-то «единое, перепутанное, цветущее, гудящее», сложно оценить, насколько ваш опыт формирует миропонимание. Но если вам случалось, обсудив с кем-то некое событие, в котором вы оба участвовали, остаться под впечатлением, будто один из вас бредит, настолько разные у вас воспоминания, наверное, вы понимаете, о чем я. Это может злить до безумия, поскольку, взглянем правде в глаза, наш мозг создает нашу личную версию реальности донельзя правдоподобно. Помните пресловутое платье?[329] Когда у кого-то реальность отличается от вашей, это может ощущаться как газлайтинг, но вполне вероятно, что каждый из вас излагает свою версию истины[330]. В конце концов то, что человек помнит о событии, отражает особенности того, как он его воспринял. Научное объяснение этого явления сводится к различиям в точке зрения.

Словосочетание «точка зрения» особенно хорошо подходит для описания феномена, который возникает, когда мозг формируется под воздействием особого набора жизненных впечатлений, поскольку оно описывает и физическое место человека в пространстве, и его мысленную позицию, которая позволяет интерпретировать опыт. В общем, идея в том, что мы воспринимаем одно и то же событие с разных «мест» – это относится и к чувствам, и к когнитивным процессам.

Это не должно быть для вас такой уж неожиданностью, если учесть все, что вы теперь знаете. В части I книги мы обсуждали, как разное устройство мозга влияет на наше понимание мироустройства и поведение в окружающем мире. Затем, в предыдущей главе, мы говорили о том, как разные способы сосредоточиться влияют на то, что привлекает наше внимание и, следовательно, определяет сознательное восприятие события. Сейчас я расскажу, как жизненный опыт формирует мозг и создает ту призму, сквозь которую мы смотрим на мир, и в буквальном, и в переносном смысле.

Прежде чем углубиться в подробности, вернемся немного назад и вспомним процесс интерпретации, о котором говорили во введении. Когда вы еще почти ничего не знали о том, как устроен ваш мозг, я нарисовала картину мощной, но дискретной и конечной машины по обработке информации, которая изо всех сил старается осознать непрерывный бесконечный мир и для этого сначала снимает серию стоп-кадров окружающего мира с низким расширением, а потом восполняет пробелы. В этой главе мы подробнее поговорим о том, как наш жизненный опыт влияет на «соединение точек». Только не забывайте: когда я говорила о процессе интерпретации в мозге, я не имела в виду осознанную интерпретацию, которая приводит вас к заключениям вроде: «Этот человек сказал Х, но я точно знаю, что на самом деле он имел в виду Y»[331]. Я говорю о методах гораздо более убедительного воссоздания реальности – о том, что бывает, когда осознаются все до единого пакеты информации от ваших нейронов чувственного восприятия. В конце концов, моя цель – помочь вам вспомнить, что ваш мозг не просто пассивно смотрит на мир.

Он творит ваше восприятие реальности через призму, созданную жизненным опытом.

Обычно это происходит настолько быстро и автоматически, что вы уже не можете различить, что в вашем восприятии действительно почерпнуто из внешнего мира, а что додумал мозг. Приведу низкотехнологичный и не очень страшный пример. Взгляните на рисунок.

Что вы видите?

Большинство из вас ответит, что видит трехмерный куб, нарисованный черными линиями, на черном фоне в крупный белый горошек. Но если вы сосредоточите свое внимание на одном из белых кружков, то поймете, что на черном фоне линии, которыми очерчены ребра куба, в действительности не прорисованы. Картинка состоит из нескольких белых кругов, перечеркнутых черными отрезками, отчего они похожи на небрежно нарезанные пиццы. А кубик ваш мозг достраивает на основании того, что ожидает увидеть.

Этот обман зрения, как и десятки других, которые вы найдете в Сети, – забавные примеры, придуманные психологами, изучающими зрительное восприятие. Подобные картинки хорошо показывают, что ваш мозг постоянно что-то сочиняет. В вашем восприятии статичные двумерные изображения, мелькающие на экране телевизора, становятся подвижными и объемными, и точно так же гладко и бесшовно вы заполняете пробелы в разговоре по мобильному телефону, когда большинство информации из речевого сигнала срезается. Все это «заплатки», которые накладывает мозг, чтобы осмыслить полученные неполные данные. Но, как вы узнаете из этой главы, такие «заплатки» дорого обходятся, особенно когда мозг пытается действовать в среде, к которой не успел приспособиться. В следующем разделе мы обсудим, откуда они берутся, – я расскажу вам, какими способами учится мозг и что ему следует ожидать на основании накопленного опыта.

Как вы учитесь

Большинство тех, с кем я говорила, четко представляют себе, к какому типу учеников относятся. Но вот в чем загвоздка: когда они говорят о себе при помощи ярлыков типа «визуал» или «кинестетик», они имеют в виду то, какую модальность инструкции предпочитают. Большинство из нас представляют себе обучение – будь то школьный класс или видео на YouTube – как некие прямые инструкции, которые человек может использовать, поскольку владеет языком. Однако в основном мы учимся гораздо пассивнее. Более того, лучшие ученики на свете – младенцы – вообще не могут выполнять инструкции, поскольку у них система языка и речи еще не функционирует в полной мере.

С точки зрения нейрофизиологии обучение – это любой процесс, при котором полученный опыт влияет на то, что вы будете думать, чувствовать и делать в дальнейшем. И если внимательно посмотреть на работающий мозг, налицо будут признаки научения – и забывания – причем они проявляются постоянно, в любой момент бодрствования[332]. Дело в том, что опыт всегда оставляет отметины[333]: когда вы идете по песку, ваше движение записывается, потому что вы слегка смещаете миллионы песчинок, – так и любой ментальный опыт оставляет физические изменения в связях нейронов, а это влияет на их коммуникацию в будущем[334]. Особое место среди процессов, которые формируют мозг, занимает так называемое хеббовское обучение[335]. Суть этого биологического механизма состоит в том, что ваш мозг непрерывно ведет статистику, насколько часто то или иное явление встречается в вашем окружении. Приблизительно как спортивные команды ведут статистику достижений своих игроков и с ее помощью решают, кого купить и кого продать, так и ваш мозг умеет подсчитывать частотность разного типа событий и при помощи этой системы и полученной неполной информации прогнозировать, что произойдет далее с большей долей вероятности.

К счастью, ведение этой статистики не требует никаких подсчетов с вашей стороны, мозг делает все сам, и эта работа ведется через взаимосвязи между нейронами-сплетниками при помощи того инструментария, который определяет, кто с кем разговаривает и насколько громко. Как вы, наверное, помните из главы «Синхронизация», выбор нужного момента – главное в организации такой коммуникации. Оказывается, это главное еще и для обучения. Когда два нейрона по соседству возбуждаются более или менее одновременно, связи между ними укрепляются, а это повышает вероятность, что один из них поймает сообщение второго. На самом деле принципы хеббовского обучения несколько сложнее, но я никогда не забываю броский слоган, который узнала еще на младших курсах: «Если нейроны одновременно возбуждаются, они соединяются»[336]. И чем чаще это происходит, тем крепче становится связь между нейронами. Для вашего мозга это способ восполнить пробелы. Раз события А и Б практически всегда происходят одновременно, он предполагает, что они составляют одно и то же «нейронное событие». В дальнейшем, даже если мозг получает данные только о том, что во внешнем мире произошло А, он заключает, что Б тоже имело место, и создает для вас соответствующий опыт – приблизительно как испытуемые в ходе эксперимента Чечере видели две вспышки света, когда слышали два звука в разных «окнах» альфа-ритма, даже если им показывали только одну вспышку.

Поскольку хеббовское обучение влияет на мозг всю жизнь, задействованные в нем миллиарды нейронных связей обладают такой силой, что служат своего рода исполинской базой данных, где отражено, с какой вероятностью с вами произойдет любое событие из тех, что случались на вашей памяти. Лично моему мозгу нужно совсем мало данных, чтобы понять, что происходит, когда я вижу, как по нашей улице проходит человек с собакой. Поскольку сама я гуляю с собаками почти каждый день, в моей базе данных хранятся тысячи подобных эпизодов. В результате у меня очень развита нейронная сеть, посвященная всякого рода деятельности с участием собак. Это помогает мне решать сложную задачу по распознаванию зрительных образов, когда нужно определить, что за непонятное трехмерное подвижное создание привязано к веревке, которую держит вон тот человек, – несмотря на то, что собаки бывают самых разных цветов, размеров и форм.

Честно говоря, я не особенно ценила этот важный (для меня) механизм приспособления, пока в один прекрасный день не увидела в своем квартале человека, который выгуливал двух козочек! Поскольку мой мозг уже заполнил графу «кого, скорее всего, он ведет на поводке», мне пришлось остановиться и добрую секунду глазеть на него с видом зависшего компьютера, прежде чем до меня дошло, на что я, собственно, смотрю. Дело совсем не в том, что распознать козу труднее, чем собаку[337]. Если бы я ехала по сельской местности и увидела там сарай за зеленой лужайкой, мне было бы, наверное, гораздо проще узнать козу на лужайке, чем решить, что передо мной пес дизайнерской породы бернедудель. Дело в том, что после 40 с лишним лет любви к животным мой мозг накопил очень много информации о том, где и когда чаще всего встречаешь те или иные виды братьев наших меньших. И на пересечении областей поиска «Моя улица» и «Ведут на поводке» теперь у меня два ответа: «СОБАКА» прописными буквами, поскольку это в несколько тысяч раз вероятнее другого занятного варианта – «коза».

Такие «заплатки», которые накладывает наш мозг, необходимы для выживания. Даже если бы в наших силах было проверять все всплески энергии в своем окружении и строить точную картину снизу вверх, на уровне деревьев, это отнимало бы у нас столько времени, что мир успел бы измениться, пока мы его осмысляем. Тогда мы принимали бы решения на основании картины мира, устаревшей на несколько секунд. Переходить дорогу – с собакой или без – сулило бы верную смерть.

Однако опытный мозг, адаптируясь к конкретному окружению, теряет способность понимать все то, с чем не сталкивается регулярно, – точно так же, как специализированная область мозга теряет способность к многозадачности. Исследование Патриции Куль, моей талантливой коллеги, которая всегда вдохновляет меня на подвиги, показало, что именно это и происходит, когда ребенок погружен в среду родного языка[338]. Младенец рождается «гражданином мира», говорит она, потому что слышит и различает разные речевые звуки, относящиеся ко всем языкам планеты [339]. Но пока что он не владеет никаким из них достаточно хорошо. Потом, набравшись опыта слушания одного конкретного языка, мозг младенцев адаптируется к звукам родной речи[340]. Однако одновременно с этим дети теряют способность слышать и воспроизводить звуки, с которыми не сталкиваются. К полугоду уже видно, что их мозг тонко настроен на звуки ближайшего окружения. И хотя старшие дети и даже взрослые способны научиться звукам новых языков и в дальнейшем, это дается им гораздо труднее. Поэтому у большинства из них остается устойчивый акцент, а поскольку они сами его даже не слышат, им тем более трудно исправить свою манеру говорить.

Теперь, когда вы знаете, как хеббовское обучение формирует мозг на основании жизненного опыта, и понимаете, каковы плюсы и минусы этого механизма адаптации, в следующем разделе мы поговорим о том, к каким типам жизненного опыта адаптируется ваш мозг.

Какой опыт формирует ваш мозг?

Прежде чем углубиться в то, как неповторимый жизненный опыт влияет на нашу картину мира, я хотела бы прояснить, что считается опытом, если речь идет о формировании вашей точки зрения. Коротко говоря, вы учитесь на своем нейронном опыте. Мозгу неважно, откуда в него поступают сигналы – от чего-то такого, что вы наблюдали во внешнем мире, или просто от фантазий во время поездки на автобусе. На ландшафт базы данных в вашем мозге одинаково влияют электрические бури, возникающие в обоих случаях.

Если вдуматься, легко догадаться, почему это так. Если вы вспоминаете какой-то неприятный или постыдный случай, вы заново проживаете ту ситуацию, испытываете эмоции[341] – и можете даже покраснеть или прослезиться! Это происходит потому, что процесс вспоминания приводит ваш мозг почти в то же состояние, что и тогда, когда он фиксировал это событие. И воспоминания, и повторные переживания тех или иных эпизодов мозг засчитывает как отдельные обучающие события. Скажем, прогулка по тропинке вдоль моря во второй раз заставляет забыть подробности первой прогулки и делает дорогу более узнаваемой – так и повторное переживание изначального воспоминания меняет его природу и повышает вероятность, что вы и в дальнейшем будете вспоминать это событие. Этот механизм обеспечивает, что и воспоминания, и даже полностью воображаемые события оказывают обучающее воздействие, приблизительно такое же, как и при обработке в мозге актуальной информации о реальной жизни[342].

Ровно один раз в жизни мне удалось применить эти знания, чтобы одержать большую материнскую победу. Когда Жасмин было года четыре, она пошла заниматься гимнастикой. Она была очень сильной и грациозной девочкой, но при этом раза в два крупнее большинства сверстников. От этого некоторые силовые упражнения давались ей с огромным трудом, а особенно одно – подъем с переворотом, – и это мешало ей перейти на следующий уровень.

Тем из вас, кому удалось избежать гимнастики в детстве, объясню на словах, в чем суть этого упражнения. Чтобы сделать подъем с переворотом, нужны чудовищно сильные мышцы пресса и верхней половины туловища, а также турник. Сначала стоишь обеими ногами на земле и берешься руками за турник. Потом одним плавным движением подтягиваешься грудью к турнику и резко поднимаешь ноги вверх, после чего кувыркаешься через турник ногами вперед[343]. Жасмин овладела всеми упражнениями на своем уровне, но без подъема с переворотом не могла двигаться дальше. Она тренировалась несколько месяцев – и на детской площадке, и в перерывах между тренировками в зале, словом, везде, где только могла. И у нее почти-почти получалось – только никак не удавалось перетащить попу через турник без небольшой помощи с земли. И вот вечером, накануне последнего занятия в учебном году она призналась, что ей до смерти обидно, что все ее подружки перейдут на следующий уровень, а она нет, потому что не может выполнить подъем с переворотом.

Да, положа руку на сердце, я пришла в ужас, но виду не показала. Жасмин растила мама-одиночка, которая одновременно училась в университете. Не думаю, что мы с ней были прямо-таки избалованные жизнью снежинки, но – честное слово! – я просто не могла вынести огорчения на ее мордашке. Конечно, я и сама убеждена, что терпение и труд все перетрут (вероятно), но как человек, практически лишенный физических талантов, понимала, что у этого принципа есть жесткие пределы применимости[344]. В тот момент отчаяния мне пришло в голову применить знания о роли воображения в спорте, которые я приобрела на занятиях в университете[345].

– А ты можешь представить себе, что делаешь подъем с переворотом? – спросила я, уютно укрывая Жасмин одеялом.

– Да, – сказала она.

– Отлично, тогда потренируйся в уме, – посоветовала я ей.

Мы вместе разобрали весь процесс по этапам. Я попросила ее вспомнить, что она ощущала, когда ей удавалось перекувырнуться через турник с минимальной помощью тренера. Вместе мы нарисовали мысленную картину – оттолкнуться, подтянуться, перекинуть ноги – и вжух!

Честно говоря, я ни на грош не верила, что это поможет. Просто я из тех, кто живет по принципу «Надо же что-то делать». Но чтоб меня! Жасмин выполнила подъем с переворотом на следующем занятии, и с тех пор, кажется, у нее не было ни одной неудачной попытки[346].

Воспоминания о том, как мы силой воображения заставили Жасмин освоить это упражнение, проложили и в моем, и в ее мозге протоптанную тропку. Мы сразу напоминаем друг другу об этом эпизоде, когда нас что-то тревожит, а тревогу можно считать умственным упражнением в чем-то таком, чего ты в реальности не хочешь. Продолжая изучать разновидности мысленного опыта, формирующего ваше миропонимание, постарайтесь не забывать, что с точки зрения вашего мозга реальность, которую вы помните и представляете себе и по поводу которой вечно брюзжите, засчитывается как данные, при помощи которых мозг адаптируется к окружению. В следующем разделе мы еще поговорим об одном типе опыта – языке – и о том, какое мощное воздействие он оказывает на мозг.

Оценка языкового опыта

Основная мысль этой главы состоит в том, что жизненный опыт формирует мозг, в результате чего он оказывается лучше приспособлен к аналогичным ситуациям в будущем. Увы, я не смогу придумать тест, который охватил бы все многообразие жизненного опыта, сформировавшего вашу точку зрения, и даже если бы могла, все равно по большей части это было бы то, что никто не изучал в лаборатории. Поэтому я решила сделать упор на одном аспекте, общем почти для всех людей, поскольку известно, что он оказывает глубочайшее воздействие на разум и на мозг: это язык или языки, на которых мы говорим. Дело в том, что язык настолько глубоко влияет на мышление, чувства и поведение, что мы пользуемся им в бодрствующем состоянии практически постоянно. Я выбрала несколько пунктов из теста «Знание и владение языком» (Language Experience and Proficiency Questionnaire, LEAP-Q), которым мы пользуемся в лаборатории. Этот тест разработали Блуменфельд и Каушанская[347].

Сокращенный языковой тест

1. Перечислите все языки, которые вы знаете, в том порядке, в каком вы их изучали.

2. Представьте свою обычную неделю. Сколько в процентном отношении вы пользуетесь каждым из этих языков? Считайте не только те случаи, когда вы говорите на том или ином языке, но и те, когда вы слушаете песни или смотрите телепередачи. (Проверьте сумму: в целом с учетом всех языков должно получиться ровно 100 %).

3. Если вы говорите больше чем на одном языке, в каком возрасте вы научились говорить на втором языке? То же самое укажите для третьего языка и т. д. – для всех, которые вы знаете.

4. Если вы свободно владеете не одним языком, а несколькими, в каком возрасте вы почувствовали, что свободно владеете вторым языком? То же самое укажите для третьего языка и т. д. – для всех, которыми вы владеете свободно.

5. Если вы говорите больше чем на одном языке, укажите степень владения вторым языком по шкале от 1 до 10 по следующим параметрам:

• говорение;

• слушание;

• чтение.

ВНИМАНИЕ! Если вы знаете только один язык, поставьте здесь нули.

Насколько разнообразна ваша языковая статистика?

Здесь нет особого смысла говорить о том, насколько вы типичны, поскольку для этого мне нужно знать, откуда вы родом. Если вы живете, например, в Люксембурге и утверждаете, что знаете только один язык, вы в абсолютном меньшинстве. Во многих американских городах все совсем наоборот[348]. Вообще-то логично – ведь эта глава посвящена адаптации к лично вашему окружению. Помните, что язык – это только один пример адаптации. Но поскольку он опирается на статистические данные, которыми мы пользуемся непрерывно в состоянии бодрствования, это хороший показатель того, насколько ваш мозг адаптирован.

Если вы знаете всего один язык или владеете вторым языком лишь отчасти (оцениваете степень владения им в 4 балла и ниже) либо выучили его достаточно поздно (уже после подросткового возраста), ваш мозг настроен на родной язык точнее, чем при более разнообразном языковом опыте. У этого есть и преимущества, в частности ваш мозг, скорее всего, лучше подготовлен к тому, чтобы пользоваться единственным языком, чем мозг человека, который знает несколько языков. Грубо говоря, это потому, что те, кто говорит на нескольких языках, вынуждены рассматривать больше вариантов, когда обращаются к своей памяти, чтобы понять или сформулировать высказывание на каком-то из известных им языков[349]. Им нужно сначала разобраться с конкуренцией между языками, а потом воспользоваться каким-то одним. Это значит, что их мозгу нужно на долю секунды больше, чтобы осмыслить тот или иной фрагмент лингвистической информации даже на том языке, которым они владеют лучше всего.

Однако, как вы еще узнаете из этой главы, возможность пользоваться большими массивами статистических данных разных типов – это тоже полезно. У тех, кто имеет дело с несколькими языками, не только шире диапазон вариантов поведения[350], они еще и учитывают больше информации, когда принимают решение о тех или иных действиях, например, каким из известных им языков уместно воспользоваться в нынешнем контексте. Но за это надо платить, и чем больше разных способов реакции «в поле» надо учитывать, тем больше времени на это уходит. Коротко говоря, когда мозг сталкивается с обширным объемом данных, это замедляет обработку информации в любом конкретном окружении и контексте, зато подготавливает человека к большему количеству разных ситуаций.

Так насколько широко или тонко настроен ваш мозг на язык? Когда будете оценивать свои ответы, не забывайте, прошу вас, что язык, как и большинство всего, о чем мы говорили в этой книге, – явление многостороннее, и его нельзя характеризовать точкой на какой-то оси от «одноязычного» до «многоязычного» через «двуязычный». Мы в своей лаборатории исследовали различия в структуре мозга и когнитивных навыках по четырем аспектам языкового опыта: (1) насколько рано испытуемый сталкивался со вторым языком (и сталкивался ли вообще), (2) насколько хорошо человек владеет вторым (или следующим по доминированию) языком, (3) насколько часто человек сейчас пользуется каждым из языков, которые знает, и (4) насколько похожи друг на друга языки, на которых он говорит. Каждый из этих аспектов связан с тем, как ваш мозг опирается на накопленный опыт, когда определяет, как вы толкуете окружающий мир и как в нем действуете[351].

Обратите внимание, что ни один из этих вопросов не касается того, сколько языков человек знает. Причина в том, что то, как языковой опыт формирует мозг, зависит от других факторов. Оставшуюся часть этой главы мы посвятим тому, чтобы на примере языка поговорить об этих факторах, об их роли и значении в широком диапазоне жизненного опыта, к которому адаптируется ваш мозг.

При чем тут возраст.

Эффекты раннего и позднего опыта

Язык – любопытный пример того, как опыт формирует мозг, поскольку практически у всех нас этот процесс длится всю жизнь. Скажем, большинство англоговорящих взрослых понимают значения около 20 000–35 000 английских слов[352],[353], однако в настоящий момент в языке используется более 170 000 слов. Значит, если вы любите читать, слушать подкасты или просто участвовать в разговорах на незнакомые темы, вам, скорее всего, постоянно попадаются слова, которых вы раньше ни разу не слышали. Может быть, вы даже почерпнули несколько новых для себя словечек из этой книги. Однако большинство из нас понимают, что гораздо легче изучать языки в детстве, чем овладевать ими уже взрослыми. Отсюда вопрос: какой объем обучения происходит в первые годы жизни, когда мы пытаемся осмыслить окружающее нас «что-то единое, перепутанное, цветущее, гудящее», и к чему мы приспосабливаемся потом?

Короткий ответ таков: в разных частях мозга есть разные «окна адаптации». Проще говоря, мы можем разделить участки мозга на три типа на основании того, насколько охотно и как долго они готовы воспринимать новый опыт. Первый тип (это почти исключительно те участки мозга, которые регулируют жизненно важные функции организма) – независимые от опыта. Эти области отвечают за дыхание, сердечные сокращения и температуру тела, а они не особенно меняются в разной обстановке.

Далее, есть области, ожидающие опыта. Это те части мозга, которым от природы предназначено[354] интерпретировать конкретные типы информации о внешнем мире, поскольку они запрограммированы получать информацию от органов чувств. У типично развивающихся младенцев свет, получаемый через глаза, попадает в затылочную кору, звуки, проникающие через уши, – в слуховую кору в височных долях по бокам мозга, а запахи, поступающие через нос, – в обонятельную луковицу, расположенную внизу передней части мозга. Поскольку нам все равно надо учиться распознавать все то, что мы видим, слышим и обоняем, младенцы постепенно нарабатывают экспертные знания о среде, где появились на свет. И, как показано Томасом Бальмесом во французском документальном фильме «Малыши» (2010), условия, в которых растят детей в разных частях планеты, и удивительно схожи, и любопытным образом различаются.

Однако, поскольку наш мозг развивался еще до появления самолетов и Интернета, благодаря которым так легко перенестись из одной части света в другую, многие области, ожидающие опыта, готовы получать вводные данные лишь в особые «критические периоды»[355]. В начале жизни они жадно ждут данных и крайне податливы. Но с возрастом эти участки накапливают очень много информации об окружающем мире и все сильнее углубляются в процесс обработки всего того, что ожидают увидеть, а новый опыт из окружающего мира влияет на них все меньше. В 1970-е годы была проведена серия экспериментов, которые убедительно показали, как мощно воздействует ранний опыт на эти области мозга. В ходе этих экспериментов ученые выращивали котят в крайне специфической визуальной среде – в том числе в помещениях, где были только вертикальные линии, или в бочкообразных комнатах, где предметы на стенах вращались только влево[356]. При таких условиях мозг котят настолько жестко настраивался на те ограниченные стимулы, с которыми они сталкивались, что впоследствии они не видели того, с чем не сталкивались в первые месяцы жизни – ни горизонтальных линий, ни предметов, вращающихся вправо! К счастью, мы не растим детей в бочкообразных комнатах, однако исследования Патриции Куль показали, что нечто подобное наблюдается и у младенцев, если рассмотреть те речевые звуки, с которыми они сталкиваются с рождения. Напомню, что около года дети перестают воспринимать речевые звуки, не встречающиеся в родном языке.

К счастью, некоторые части нашего мозга остаются податливыми почти всю жизнь[357]. Это зависимые от опыта участки мозга. В их числе почти все «ассоциативные» участки коры, в том числе и те, которые позволяют расширять словарный запас в течение жизни. Среди важнейших зависимых от опыта областей мозга – лобные доли, которые, как вы узнали из предыдущей главы, обеспечивают ту гибкость поведения, которая характерна для механизмов приспособления у человека. Как вы, должно быть, и сами догадываетесь, зависят от опыта и базальные ганглии. Более того, они, пожалуй, входят в число самых адаптивных участков мозга, поскольку там бурно идет дофаминовая коммуникация, повышающая нейропластичность. В следующей главе – «Ориентируйся» – вы прочитаете, какую важную роль это играет в формировании процессов принятия решений в мозге. А пока мы обсудим, какую работу мозгу необходимо проделать, прежде чем вы сможете принять информированное решение о том, как себя вести. Дело в том, что прежде, чем ваш мозг сможет научиться, что делать дальше, ему нужно составить по возможности полное представление о том, что происходит прямо сейчас. В следующем разделе мы вернемся к разговору о «заплатках» и изучим, какими способами опыт влияет на восприятие зрительной картины мира.

Развивающаяся «точка зрения».

Как среда определяет, что вы видите

Неожиданный, зато забавный пример того, как наш опыт определяет миропонимание, – все та же знаменитая фотография платья. Одни видят платье бело-золотым, другие черно-синим – и, оказывается, причина (по крайней мере отчасти) опять же в разнице жизненного опыта. Дело в том, что процесс распознавания цветов вообще зависит от интерпретации значительно сильнее, чем вы думаете. Возможно, вам это покажется странным, ведь вы знаете, что разные цвета – это определенные диапазоны световых волн. Вероятно, вы даже знаете, что при нормальном цветовом зрении у человека есть три разных типа рецепторов (колбочек) в задней части глаза, которые предпочтительно реагируют на короткие, средние и длинные световые волны. Казалось бы, это довольно простой способ определить, какого цвета тот или иной предмет, безо всякого «соединения точек». Так как же цвет предмета может зависеть от восприятия и интерпретации?

К счастью, определить, какого цвета то, что мы видим, не так уж просто. Иначе мы, с одной стороны, не спорили бы, какого цвета платье, – но при этом были бы согласны и в том, что зеленое яблоко на закате становится красным, а в тени голубоватым[358]. Дело в том, что при отражении от предметов природа света меняется – и, соответственно, меняется длина световой волны, попадающей в мозг через глаза. К счастью, наш мозг учится на опыте, в частности, и тому, что параметры света, отражающегося от предмета, меняются с большей вероятностью, чем цвет самого предмета. Поэтому, чтобы приспособиться к разному освещению, мозг накладывает «заплатку»: проводит обзор всех длин волн в том или ином контексте и делает вывод о цвете предмета на основании их диапазона, а не абсолютного значения.

Фотография платья шутит такие шутки с вашим мозгом именно потому, что у нее не существует особого контекста, который позволил бы понять происходящее и определить, какого рода свет отражается от платья. При подобных обстоятельствах разные люди делают разные предположения, каким может быть освещение на фотографии. Те из вас, кто считает платье бело-золотым, видят его таким потому, что ваш мозг на основании вашего жизненного опыта общения с источниками света предполагает, будто свет падает сзади, а платье находится в тени. Чтобы это «исправить», мозг автоматически вычитает темные синие и черные оттенки, поэтому вам остается только белое и золотое. А те, кто, вроде меня, видит платье черно-синим, предполагают, что оно хорошо освещено спереди или сверху, возможно, каким-то искусственным светом, поэтому наш мозг ничего не станет вычитать.

Какой же жизненный опыт формирует наши представления об освещении? Писатель и исследователь зрения Паскаль Уоллиш проверил одну любопытную гипотезу: он исследовал, одинаково ли видят платье те, кто рано ложится и рано встает («жаворонки») и те, кто поздно ложится и поздно встает («совы»)[359]. Он предполагал, что жаворонки в целом больше сталкиваются с естественным освещением, поэтому скорее предположат, что платье находится в тени, и увидят его бело-золотым. А совы больше времени бодрствуют в темное время суток, поэтому чаще сталкиваются с искусственным освещением, поэтому с большей вероятности увидят платье черно-синим. Чтобы проверить эту гипотезу, он опросил 13 000 человек. Уоллиш обнаружил небольшое, но статистически значимое отклонение, соответствовавшее его догадке: жаворонки чаще видели платье бело-золотым, а совы – черно-синим![360]

Стоит также отметить, что по тем же причинам, по которым вы не можете перестать видеть черный куб на картинке в начале главы просто потому, что я сказала вам, что его нет, вы едва ли сможете «обратить» свое восприятие платья просто потому, что узнали об эффекте освещения. Вот яркий пример ситуации, в которой ни цели, ни указания не в состоянии пересилить автоматические процессы, которым ваш мозг научился на опыте. Об этом мы еще поговорим в главе «Ориентируйся», однако, если вам прямо невмоготу научиться смотреть на платье иначе, придется систематически скармливать мозгу самые разные впечатления, связанные с освещением (естественным и потолочным), которые, как считается, влияли на процессы восприятия в раннем возрасте, причем придется пойти против опыта, накопленного за целую жизнь, и факторов, сформировавших зрительное восприятие в критические периоды.

Хотя я не могу представить себе человека, которого на все это вдохновит просто желание иначе видеть цвет платья, я искренне надеюсь, что кому-то из вас будет интересно повлиять на то, как ваш мозг понимает более сложные отношения – в том числе на наши имплицитно предвзятые представления о расе, возрасте, гендере и сексуальной ориентации и так далее, сформированные в зависимых от опыта областях мозга. Хотя подобные предрассудки влияют и на то, как мы учимся ассоциировать друг с другом высокоуровневые события, происходящие одновременно или в одном и том же контексте, они влияют и на то, какое первое впечатление об окружающем у нас складывается, и это может быть крайне неприятно.

Вопиющий пример подобного рода, который ученые наблюдают постоянно и последовательно в лабораториях всего мира, на самых разных выборках и при самых разных условиях, – склонность видеть оружие в размытом предмете, когда его показывают (в пространстве или во времени) рядом с темнокожим человеком, а не с белокожим. Первым этот эффект продемонстрировал Кит Пейн[361] в 2001 году[362]. Пейн провел два эксперимента, в ходе которых показал 60 не-темнокожим испытуемым серию черно-белых фотографий пистолетов и различных строительных инструментов вроде дрелей, которые быстро мелькали на экране – их показывали всего на одну пятую секунды, – после чего просил испытуемых сказать, что они видели. Хитрость была в том, что в ходе обоих экспериментов перед каждым предметом на миг показывали фотографию мужского лица, белокожего или темнокожего. Участникам говорили, что лицо – это просто знак, что сейчас покажут предмет и что к самому предмету оно отношения не имеет; так, в сущности, и было. Лица белокожих и темнокожих мужчин показывали одинаково часто перед изображениями и строительных инструментов, и пистолетов. Несмотря на это, испытуемым Пейна – если судить по скорости реакции – оказалось значительно проще узнать пистолет, если его показывали после темнокожего мужского лица, и это также оказывалось легче, чем назвать строительный инструмент, хотя после демонстрации белокожего мужчины инструменты распознавались с одинаковой легкостью.

Количественно этот эффект был довольно мал[363], но то, что он говорит об обучении и о мозге участников, имеет колоссальное значение. Оказалось, что различить пистолет после темнокожего лица испытуемым проще всего, а это указывает, что в среднем нейронные базы данных участников содержали в себе достаточно прочную связь между темнокожим мужчиной (А) и оружием (Б), что позволило им почти моментально соединять эти образы. Иначе говоря, самое простое объяснение, почему испытуемые быстрее узнавали пистолет после темнокожего лица, состоит в том, что, когда они видели темнокожего мужчину самого по себе, их мозг сразу начинал заполнять пробелы и домысливать оружие.

Леденящие душу реальные последствия такого домысливания становились еще очевиднее в ходе второго эксперимента, когда испытуемые должны были быстро решать, что именно видят на экране – оружие или нет[364]. После демонстрации лица темнокожего мужчины участники ошибочно принимали строительный инструмент за оружие в 37 % случаев (чаще, чем в каждом третьем случае), в то время как противоположная ошибка – когда пистолет принимали за строительный инструмент – происходила в 25 % случаев[365].

Насколько смертоносны последствия такой предвзятости, знает каждый, у кого есть доступ к новостям[366]. Увы, исследования Пейна едва ли дают ответ на один важный вопрос: как это исправить? Начать можно, скажем, с того, чтобы понять, откуда берутся данные, лежащие в основе предрассудков. Хотя многие американцы владеют оружием, трудно представить себе, чтобы среднестатистические студенты – а именно они были участниками этих экспериментов – часто сталкивались в реальной жизни с темнокожими мужчинами с оружием (скорее всего, никогда). Откуда же взялись такие «заплатки»?

Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к идее о том, что считается опытом. Говоря простыми словами, чем меньше у вас в реальной жизни опыта с теми или иными людьми, местами, предметами и явлениями, тем вероятнее, что база данных вашего мозга по этой тематике основана на том, что вы видели по телевизору, читали в новостях или соцсетях или знаете по художественным произведениям. Напомню: мозгу, в сущности, все равно, переживаете вы что-то прямо сейчас, только вспоминаете о пережитом или это игра воображения: все это для него один и тот же ментальный опыт. Следовательно, если рядом с темнокожими лицами, которые вы видите по телевизору, чаще мелькает пистолет, чем стетоскоп, мозг делает вывод[367], что таково истинное положение дел в окружающем мире, и вносит соответствующие поправки в призмы, сквозь которые вы смотрите на действительность, поскольку их формирует опыт.

Получается, что мозг у многих из нас буквально формируется под воздействием системных предрассудков общества, поскольку мы потребляем версии действительности, созданные кем-то другим[368]. Такие стереотипы влияют на то, как мы воспринимаем и интерпретируем происходящее, причем так же быстро и автоматически, как при ответе на вопрос о цвете платья. Это подводит нас к другому важному наблюдению: у тех, кто участвовал в исследовании и у кого в мозге сложились такого рода «заплатки», совсем не обязательно имеются сознательные эксплицитные представления о том, люди с каким цветом кожи чаще владеют оружием. Более того, совсем не исключено, что ваши эксплицитные убеждения и база данных, основанная на опыте, противоречат друг другу – к этому мы вернемся в главе «Ориентируйся». Поэтому непонятно, влияют ли просвещение, пропаганда и тренинги по борьбе с предрассудками в судах и на работе на те «заплатки», которые уже сложились в мозге[369]. Если вам скажут, почему вы видите бело-золотое платье, когда оно на самом деле черно-синее, это не изменит того, что вы видите; так и осознание собственных имплицитных предрассудков едва ли повлияет на то, как они автоматически воздействуют на вас. Самое большее, на что мы можем рассчитывать, если речь идет о такого рода просвещении, – это на повышение осведомленности, в результате чего вы будете гораздо внимательнее относиться к своим поступкам. О связи между тем, чтобы знать, как надо, и делать, как надо, мы поговорим в следующей главе. А пока подведем итоги всего того, о чем мы говорили в этой, а для этого вернемся к разговору о языковом опыте.

Краткие итоги

Узко настроенный мозг хорошо приспособлен к конкретным условиям,

а мозг с доступом к обширной базе данных рассматривает больше вариантов

Имплицитные предрассудки, о которых шла речь в этой главе, можно считать результатом избыточной адаптации, которая наблюдается, когда мозг погружен в среду значительно более обедненную, чем хотелось бы. Это напоминает те процессы специализации, о которых мы говорили в главе «Однобокость»: какой-то участок мозга все лучше и лучше умеет выполнять все меньше и меньше задач. Разница в том, что в этом случае к существованию в определенное время и в определенном месте готовятся огромные области мозга. На основании того, что мы уже знаем о том, как фундаментально влияет опыт на миропонимание, я уверенно делаю вывод, что для того, чтобы скорректировать уже сложившиеся в мозге «заплатки», мало просто читать книжки[370]. Во-первых, нам нужно осознаннее отбирать впечатления, поступающие в мозг. Какие скрытые ассоциации содержатся в идеях, которые мы поглощаем?

Другой способ расширить свою базу данных – обеспечить разнообразный опыт в реальном мире, чтобы нас формировали нарративы, рассказанные с разных точек зрения. Если вернуться к нашему примеру языкового опыта, можно сделать некоторые выводы о том, как может выглядеть такой разнообразный опыт в реальном мире. Дело в том, что люди, регулярно говорящие больше чем на одном языке, вынуждены выучить по меньшей мере два массива лингвистической статистики. А это дорого обходится. Ученые надежно установили, что, если обследовать ребенка, который овладевает двумя языками одновременно, окажется, что беглая речь развивается у него немного медленнее, чем у его сверстников, которые осваивают только один язык. И даже у взрослых билингвов, прекрасно владеющих обоими языками, возникает чуть больше трудностей с каждым из двух языков, чем у обладателей одноязычного мозга.

Все потому, что статистика по двум языкам у билингва содержится не в двух отдельных коробочках в мозге, а настолько перепутана, что стоит человеку услышать слово на каком-то из двух языков или подумать о нем, как это тут же отчасти активирует нейроны, связанные с этим же словом на другом языке. И когда билингв хочет заговорить на языке, которым владеет немного хуже, он вынужден преодолевать более сильную и автоматическую активацию доминирующего языка[371]. Таким образом, для билингва использование недоминирующего языка равносильно прохождению теста Струпа, то есть ему постоянно приходится называть цвет краски, которой напечатаны слова, когда сами слова и цвета не совпадают!

Следите за моей мыслью, хотя я понимаю, что подаю все не в самом радужном свете.

Мы с Андреа изучали маршрутизацию сигнала в базальных ганглиях у билингвов и получили данные, которые указывают, что двуязычный языковой опыт может укрепить авторитет «наездника». В сущности, мы показали, что усовершенствованная маршрутизация сигнала у билингва позволяет ему быстрее носителя одного языка решать новые математические задачи[372]. Само то, что обладатели многообразного языкового опыта располагают разными способами для самовыражения, может вызвать в их мозге конфликт, но одновременно такое положение дел способствует лучшему отслеживанию контекста, в котором они действуют. Билингвы не могли бы выжить, если бы автоматически распространяли активацию от нейрона А к нейрону Б: им не удалось бы пользоваться недоминирующим языком сколько-нибудь точно.

Недавно (в 2020 году) мы с Кинси Байс[373], моим постдоком[374], опубликовали исследование, в ходе которого искали признаки такого повышенного контроля в мозге 197 испытуемых, из которых 91 знал только один язык, а 106 сталкивались с двумя и больше[375]. Мы изучали их нейронную оркестровку в состоянии, когда перед ними не ставилось никаких задач. В целом у обладателей более обширного языкового опыта мощность альфа-ритмов была выше, а это указывает, что у них в мозге синхронизация в большей степени происходит на частотах, контролирующих внутренний мир. И это, напомню, в покое! К тому, что мы узнали из этой главы о механизмах адаптации мозга, надо добавить, что влияние двуязычного опыта на мощность альфа-ритма сильнее всего у тех, кто регулярно практикует оба языка. Значит, нам нужно не просто иметь разнообразную базу данных жизненного опыта, но и практиковаться применять этот опыт, чтобы действовать в разных контекстах.

Проводились и исследования более широкого воздействия разного языкового опыта на характерные особенности мышления, эмоций и поведения человека, однако они давали довольно спорные результаты, и мы говорили о том, что отчасти это связано с тем, что ученые не всегда учитывают, насколько разный опыт подпадает под общий термин «билингвизм». По-видимому, накапливается все больше данных, что люди, которые регулярно пользуются несколькими языками, обладают мозгом, который и выглядит, и работает иначе, чем у одноязычных.

Я не настолько наивна, чтобы думать, будто знание нескольких языков поможет решить проблемы имплицитных предрассудков, но все же считаю, что очень важно знать, из каких источников исходит информация, которой мы кормим свой мозг. Ведь с научной точки зрения вполне вероятно, что многоязычные люди служат отличной моделью того, как выглядит мозг, который имеет дело с многообразными наборами статистических данных. От этого мы, вероятно, несколько медленнее реагируем в каждой конкретной ситуации, однако одновременно это заставляет наш мозг гибче и чувствительнее вести себя в актуальном контексте. В следующей главе мы подробнее поговорим о том, к чему это приводит, поскольку углубимся в механизмы, при помощи которых ваш мозг принимает решения, большие и малые, определяющие вашу жизнь.