Мамины слова тонут в копотном рыке отъезжающего автобуса. За автобусом оказывается паб «Лиса и гончие». На вывеске паба три бигля окружили лису, вот-вот набросятся и разорвут в клочья. Под вывеской табличка: ВЕСТВУД-РОУД. Лорды и леди живут в роскоши, поэтому я ожидал увидеть особняки с бассейнами и «ламборгини» у обочины, но Вествуд-роуд выглядит вполне обычной улицей. Обычные кирпичные дома, сдвоенные или отдельно стоящие, с обычными палисадниками и обычными машинами. Волглое небо цвета застиранных носовых платков. Мимо пролетают семь сорок. Семь — хорошее число. Мамино лицо совсем рядом, только непонятно, сердитое оно или взволнованное.
— Нэйтан! Слышишь?
Мама сегодня губы накрасила. Помада цвета «утренняя сирень» пахнет клеем «Притт».
Мамино лицо не отодвигается, поэтому я спрашиваю:
— Что?
— Простите или извините, а не что.
— Ладно, — говорю я, что обычно срабатывает.
Но не сегодня.
— Ты слышал, что я сказала?
— «Простите или извините, а не что».
— Что я сказала перед этим? Если у леди Грэйер тебя спросят, как мы приехали, отвечай, что на такси.
— Лгать нехорошо.
— Лгать нехорошо, — говорит мама, вытаскивая из сумки конверт, на котором записан адрес. — А производить приличное впечатление необходимо. Если бы твой отец платил как положено, то мы действительно приехали бы на такси. Так... — Мама прищуривается, разбирая собственный почерк. — Проулок Слейд примерно в середине Вествуд-роуд... — Она глядит на часы. — Без десяти три, а нас ждут к трем. Давай-ка быстрее, не копайся и не ротозейничай.
Мама шагает вперед.
Иду за ней, не наступая на трещины в асфальте. Иногда приходится угадывать, где они, потому что тротуар покрыт кашицей палой листвы. Уступаю дорогу бегуну с огромными кулаками, одетому в черно-оранжевый тренировочный костюм. У футбольной команды «Вулверхэмптон уондерерс» форма черно-оранжевая. С веток рябины свисают кисти блестящих ягод. Хочется их пересчитать, но стук маминых каблуков — цок-цок, цок-цок! — зовет за собой. Туфли она купила на распродаже в универмаге «Джон Льюис», на последние деньги, оставшиеся от гонорара Королевского музыкального колледжа, хотя «Бритиш телеком» прислал последнее уведомление о неоплаченном телефонном счете. Мама надела темно-синий концертный костюм и заколола волосы серебряной шпилькой с наконечником в форме лисьей головы. Шпильку привез из Гонконга мамин отец после Второй мировой войны. Когда к маме приходит ученик, я, чтобы им не мешать, сажусь к маминому туалетному столику и вытаскиваю ли́са из шкатулки. У него нефритовые глаза. Иногда он улыбается, а иногда нет. Я сегодня не в лучшей форме, но скоро валиум подействует. Валиум — отличная вещь. Я две таблетки принял. На следующей неделе обойдусь меньшим числом, а то мама заметит, что они слишком быстро кончаются. Твидовый пиджак колется. Мама купила его в «Оксфаме», специально для сегодняшнего визита. Галстук-бабочка тоже из «Оксфама». По понедельникам мама туда ходит помогать, отбирает лучшее из того, что в субботу приносят. Если Гэс Ингрем или кто-то из его приятелей увидит меня в этом наряде, то мне в школьный шкафчик обязательно какашек подкинут. Мама говорит, что я должен научиться Вписываться В Коллектив, но уроков вписывания никто не дает, даже в муниципальной библиотеке таких объявлений нет. Зато есть клуб любителей «Подземелий и драконов». Я хочу записаться, но мама не позволяет, говорит, что «Подземелья и драконы» заигрывают с темными силами. В одном окне по телевизору показывают скачки — по первому каналу Би-би-си идет «Грандстэнд». Следующие три окна закрыты тюлевыми занавесками, сквозь них виден телевизор — рестлинг на канале Ай-ти-ви. Гигант Хэйстекс, волосатый плохиш, против лысого добряка Биг-Дэдди. Еще через восемь домов на втором канале Би-би-си показывают «Годзиллу». Годзилла натыкается на опору линии электропередачи и валит ее на землю. Японский пожарный с мокрым от пота лицом что-то кричит в рацию. Годзилла хватает поезд, хотя так не бывает, потому что у земноводных нет больших пальцев. Наверное, большой палец Годзиллы — будто так называемый большой палец у панды, то есть не палец, а видоизмененный коготь. Может быть...
— Нэйтан! — Мама хватает меня за руку. — Что я говорила про ротозейство?
Я задумываюсь, вспоминаю:
— «Живее. Не копайся и не ротозейничай».
— А ты чем занимаешься?
— Размышляю о больших пальцах Годзиллы.
Мама закрывает глаза.
— Леди Грэйер пригласила меня — нас — на музыкальную вечеринку. На суаре для ценителей музыки. Там будут важные особы из Совета по искусствам, те, кто распределяет гранты и организует концерты...
Мамины веки покрыты сеткой крошечных красных прожилок, похожих на фотографии рек, сделанные с большой высоты.
— Я бы с удовольствием оставила тебя дома, играл бы в свою бурскую битву, но леди Грэйер очень настаивала, так что... Веди себя нормально. Сможешь? Я тебя очень прошу. Представь самого нормального одноклассника и изобрази нормальное поведение.
Нормальное Поведение похоже на Вписывание В Коллектив.
— Я постараюсь. Только не бурская битва, а Бурская война. Твое кольцо мне в руку впивается.
Мама разжимает пальцы. Так гораздо лучше.
Я не понимаю, что именно выражает ее лицо.
Проулок Слейд очень узкий. Это проход между двумя домами, который шагов через тридцать оканчивается поворотом влево. В таком месте впору бродягам в картонной коробке ночевать, а не лордам жить.
— Наверное, парадный вход с противоположной стороны, — говорит мама. — Слейд-хаус — городской особняк Грэйеров, а их поместье находится в Кембриджшире.
Если бы каждый раз, когда мама произносит эти слова, мне давали пятьдесят пенсов, то у меня уже набралось бы три с половиной фунта. В проулке холодно и промозгло, как в пещере Белый Шрам в Йоркширских долинах. Мы с отцом туда ездили, когда мне было десять лет. На первом же углу в проулке лежит дохлая кошка. Серая, как пыль на Луне. Я точно знаю, что кошка дохлая, потому что она валяется, как оброненный мешок, а глаза облепили здоровенные мухи. Отчего она сдохла? Ни пулевых отверстий, ни ран от клыков или когтей, только голова неловко свешивается набок. Наверное, какой-то котоманьяк ей шею свернул. Для меня она сразу превращается в одно из пяти прекраснейших зрелищ на свете. Может быть, в Папуа — Новой Гвинее есть племя, которое считает музыкой жужжание мух. Я бы туда вписался.
— Нэйтан, не отставай! — Мама дергает меня за рукав.
— А ее похоронят? Как бабушку?
— Нет. Кошки — не люди. Пойдем.
— Так ведь хозяина надо предупредить, что кошка домой не вернется.
— Каким образом? Подобрать дохлую кошку и носить по Вествуд-роуд? Спрашивать в каждом доме, кто хозяин?
Иногда маме приходят в голову дельные мысли.
— Ну, придется время потратить, но...
— Нэйтан, прекрати! Нас ждут у леди Грэйер.
— Но ведь вороны ей глаза выклюют. Надо похоронить.
— Здесь нет ни сада, ни лопаты.
— А у леди Грэйер найдется и сад, и лопата.
Мама снова закрывает глаза. Наверное, у нее голова разболелась.
— Все, этот разговор окончен.
Она тащит меня за собой, к середине проулка Слейд. В проулке всего пять домов, но кирпичные ограды с обеих сторон такие высокие, что за ними ничего не видно, только небо.
— Смотри не пропусти маленькую черную железную дверь с правой стороны, — говорит мама.
Мы доходим до следующего угла — ровно девяносто шесть шагов, трещины в асфальте заросли одуванчиками и чертополохом, но двери нет. Мы сворачиваем направо, проходим еще двадцать шагов и оказываемся на улице, параллельной Вествуд-роуд. На табличке надпись: КРЭНБЕРИ-АВЕНЮ. Напротив стоит машина Ассоциации скорой помощи Святого Иоанна. На замызганной панели над задним колесом кто-то написал: ВЫМОЙ МЕНЯ. Водитель со сломанным носом разговаривает по рации. Мимо нас на скутере проезжает мод, как в «Квадрофении», без шлема.
— Ездить без шлема запрещено, — говорю я.
— Странно все это, — говорит мама, глядя на конверт.
— А вот сикха в тюрбане полицейские...
— «Маленькая черная железная дверь»... Как мы ее пропустили?
Я знаю. На меня валиум действует, как волшебное зелье на Астерикса, а вот мама от него соловеет. Вчера она меня Фрэнком назвала, как папу, и не заметила. Рецепты на валиум выписывают два доктора, потому что таблеток по одному рецепту не хватает, но...
...рядом лает собака. Я вскрикиваю, в страхе отшатываюсь и писаю в штаны — совсем чуть-чуть. Нет, все в порядке, там забор, а собака — крошечная тявка, а не бульмастиф, и уж точно не тот самый бульмастиф, а описался я всего капельку. Сердце стучит как сумасшедшее, меня мутит. Мама вышла на Крэнбери-авеню, ищет ворота и особняк за воротами, тявканья даже не услышала. Мимо проходит лысый тип в комбинезоне — в руках ведро, на плече стремянка, — насвистывает «Я научу всех в мире петь».
— Простите, вы не знаете, где здесь Слейд-хаус? — спрашивает его мама.
Свист прекращается. Лысый тип останавливается:
— Где здесь что?
— Слейд-хаус. Резиденция леди Норы Грэйер.
— Понятия не имею. Но коли вы ее найдете, передайте этой самой леди, что если ей угодно кого попроще, то я мастер дам ублажать. Классный у тебя галстучек, сынок, — говорит он мне, сворачивает в проулок Слейд и продолжает насвистывать с того самого места, на котором прервался.
Мама глядит ему в спину, бормочет:
— Вот уж спасибо, помощничек хренов.
— «Хренов» — нехорошее слово.
— Нэйтан, не... Ох, не начинай.
По-моему, лицо у мамы сердитое.
— Хорошо.
Песик больше не тявкает, лижет пипиську.
— Вернемся, — решает мама. — Может быть, леди Грэйер имела в виду соседний переулок.
Она идет к проулку Слейд, я за ней. Мы подходим к середине проулка как раз тогда, когда тип со стремянкой на плече сворачивает за угол, там, где лежит дохлая лунно-серая кошка.
— Если здесь кого убьют, то никто и не увидит, — говорю я.
Мама не обращает на меня внимания. Может, мое замечание не совсем нормальное. На середине проулка мама останавливается:
— Ох, ну надо же!
В кирпичной стене виднеется черная железная дверь. И правда маленькая. Во мне четыре фута одиннадцать дюймов росту, а дверь вровень с моими глазами. Толстяку в нее не протиснуться. На двери нет ни ручки, ни замочной скважины, ни щелей в дверном косяке. Она черная-черная, как пустота, как провалы между звездами.
— И как мы ее пропустили? — говорит мама. — Тоже мне, бойскаут.
— Я больше не бойскаут, — напоминаю я.
Мистер Муди, глава скаутского отряда, велел мне валить куда подальше, я и свалил. А потом бригада спасателей Сноудонии меня два дня искала. В новостях показывали, и все такое. Все почему-то очень рассердились, но я ведь просто делал что сказано.
Мама толкает дверь — не открывается.
— И как эту проклятую дверь открыть? Может, постучать?
Дверь притягивает мою ладонь. Поверхность теплая.
Дверь распахивается внутрь, петли визжат, как тормоза...
...и перед нами сад — жужжащий летний сад. Там растут розы, зубатые подсолнухи, россыпи маков, кустики наперстянки и еще какие-то цветы, названий которых я не знаю. Там есть каменная горка и пруд, повсюду снуют пчелы и порхают бабочки. Потрясающе.
— Великолепно! — говорит мама.
Слейд-хаус стоит на вершине холма — старый, приземистый, суровый, серый и наполовину облепленный огневым плющом, совершенно непохожий на дома вдоль Вествуд-роуд и Крэнбери-авеню. Если бы он принадлежал Национальному обществу охраны исторических памятников, то его посещение стоило бы два фунта, а детям до шестнадцати — семьдесят пять пенсов. Мы с мамой проходим в черную железную дверь, ее закрывает ветер, будто дворецкий-невидимка, порывы подталкивают нас в сад, вдоль стены.
— У Грэйеров наверняка садовник есть, — говорит мама. — И не один.
Валиум наконец-то подействовал. Красные тона становятся глубже, синие — яснее, зеленые — влажнее, а белые делаются прозрачными, как папиросная бумага. Я хочу спросить маму, как такой огромный дом и сад умещаются в пространство между проулком Слейд и Крэнбери-авеню, но вопрос проваливается в глубокий бездонный колодец, и я забываю, что забыл.
— Вы, должно быть, миссис Бишоп с сыном, — произносит невидимый мальчик.
Мама отшатывается, совсем как я от тявки, а мое изумление смягчает валиум.
— Я тут, наверху, — слышится голос.
Мы с мамой глядим вверх. На стене, футах в пятнадцати от нас, сидит мальчик, мой ровесник. У него волнистые темные волосы, пухлые губы, молочно-белая кожа, джинсы, кеды на босу ногу и белая футболка. Никакого твида и галстуков-бабочек. Мама не говорила, что на музыкальное суаре пригласили моих сверстников. Значит, сейчас начнутся выяснения, кто самый клевый, самый крутой, самый умный... Нормальным мальчишкам это всегда почему-то важно, а такие, как Гэс Ингрем, из-за этого даже дерутся.
— Здравствуй, — говорит мама. — Да, я — миссис Бишоп, а это Нэйтан. Послушай, может быть, ты спустишься? Стена уж очень высокая.
— Приятно познакомиться, Нэйтан, — говорит мальчик.
— Почему? — спрашиваю я подошвы кедов.
Мама шипит что-то про манеры, а мальчик отвечает:
— Потому что. Кстати, меня зовут Иона. Мне поручили вас встретить.
Я не знаю ни одного Ионы. Бордовое имя.
— Иона, ты сын леди Норы? — спрашивает мама.
Иона, поразмыслив, отвечает:
— В общем-то, да.
— То есть... — говорит мама. — Ах да, понятно. А...
— О, Рита, вы нас нашли!
Из решетчатой штуковины, похожей на туннель, увитый лозой с висячими гроздьями белых и лиловых цветов, выходит женщина. Она мамина ровесница, но стройная, не изможденная, одетая в наряд под стать ее саду.
— Мы вчера с вами поговорили, я трубку положила и только тогда сообразила, что со стороны проулка Слейд нас отыскать сложно будет... Надо было, конечно, к парадному подъезду вас отправить, но мне очень хотелось, чтобы вы Слейд-хаус из сада увидели, во всем его великолепии.
— Добрый день, леди Грэйер, — отвечает мама, подражая знатным дамам. — Что вы, мы...
— Прошу вас, Рита, зовите меня Норой — все эти титулы такую скуку навевают. Я вижу, вы уже познакомились с Ионой, нашим местным человеком-пауком.
У леди Грэйер черные, как у Ионы, волосы и рентгеновский взгляд. Я отвожу глаза.
— А этот юноша, должно быть, Нэйтан, — говорит она, пожимая мне руку (пальцы пухлые, но сильные). — Твоя мама мне о тебе рассказывала.
— Приятно познакомиться, Нора, — отвечаю я, как взрослый в фильме.
— Нэйтан! — чересчур громко восклицает мама. — Леди Грэйер тебе пока не предлагала называть ее по имени.
— Ничего страшного, — говорит Нора Грэйер. — Пусть называет.
Яркий день плывет перед глазами.
— Ваше платье очень подходит к саду, — говорю я.
— Какой тонкий комплимент, — говорит леди Грэйер. — Спасибо. Ты тоже прекрасно выглядишь. Галстук-бабочка — изящный аксессуар.
Я высвобождаю руку.
— Нора, а у вас была лунно-серая кошка?
— Была ли у меня кошка? Когда? Недавно или в детстве?
— Сегодня. Она там, в проулке, — показываю я. — У самого угла. Она сдохла.
— Нэйтану свойственна непосредственность, — говорит мама странным, напряженным голосом. — Нора, если это и вправду ваша кошка, позвольте...
— Не волнуйтесь, в Слейд-хаусе кошек уже много лет не держат. Я позвоню нашему дворнику, попрошу, чтобы бедное животное похоронили честь по чести. Очень любезно с твоей стороны, Нэйтан. Доброту ты наверняка от матери унаследовал. Надеюсь, и музыкальный талант тоже.
— Нэйтан недостаточно занимается, — говорит мама.
— По часу в день, — говорю я.
— Лучше бы по два, — резко отвечает мама.
— А еще домашнюю работу делать, — напоминаю я.
— Ну, как известно, одаренность — девять частей потения, — говорит Иона у меня за спиной.
Мама ахает от неожиданности, а я с должным уважением спрашиваю:
— Как тебе удалось так быстро спуститься?
Он постукивает себя по виску:
— Телепортационный контур имплантирован прямо в мозг.
Разумеется, я знаю, что он просто спрыгнул, но ответ мне нравится. Иона выше меня, и все мои ровесники меня выше. На прошлой неделе Гэс Ингрем заявил, что теперь будет звать меня Гадский Гном, а не Пиндюк Жирноморд.
— Неисправимый фантазер, — вздыхает Нора Грэйер. — Рита, надеюсь, вы не обидитесь. Я рассказала Иегуди Менухину о вашем исполнении Дебюсси, и теперь он жаждет с вами познакомиться.
Лицо у мамы принимает ошарашенное выражение, как у героя комикса «Мелочь пузатая».
— Иегу
