Я любил Его, любил, словно собственный несчастный, жалкий образ, явившийся мне во сне; любил, задыхаясь от смущения, гнева, раскаяния и печали, которые ощущаешь, глядя на умирающего в тоске дикого зверя или столкнувшись с бесстыдством собственного сына; любил так, словно с глупым отвращением и глупой радостью узнавал в нем самого себя. Или, может быть, я любил Его, потому что привык к Нему, как привык к своим порой вдруг дергающимся, будто лапки насекомого, рукам; потому что знал Его, как знаю собственные мысли, постепенно затухающие в стенах моего разума, как знаю не похожий ни на какой другой запах своего жалкого тела, свои редкие волосы и некрасивый рот, свое перо.
