безнадежный романтизм снова и снова подвергал меня опасности получить травму.
Я всегда была романтиком, как и Фицджеральд. Это то, кто я есть, до самой моей мягкой сердцевины.
В такие моменты, как сейчас, я жалею, что у меня нет кошки. Мне говорили, что кошки – ночные животные (во многом похожие на меня), разборчивые в своей привязанности, скупые на доверие. (Примечание для себя: должно быть, больше я похожа на кошку.) Было бы здорово, если бы прямо сейчас одна из них свернулась клубочком у меня на коленях, с крошечной заостренной мордочкой, шелковистой улыбкой, мягким, успокаивающим мурчанием, но, увы, я совсем одна
И вот я тащу свою жалкую задницу в лифт, растрепанная и непривлекательная, как черт, готовая сорвать с себя одежду и броситься голышом с бутылкой чего-нибудь крепкого в кровать, чтобы зарыться под одеяло до скончания веков
Суть в том, что к концу дня я превратилась в Лилу – ходячего зомби, издающего предсмертный хрип по команде. Все, чего я хотела, – выпить чего-нибудь покрепче, а потом отправиться спать, как хорошая маленькая девочка.
У меня были грандиозные мечты о таком необходимом уходе за собой. (Хотела выспаться! Сделать маникюр! Даже – ах – почитать книгу! Боже милостивый, женщина, какие фантастические заблуждения!) Увы, эти мечты были мгновенно развеяны, как это случается почти всегда.
Называя тебя дневником, я мгновенно, точно в машине времени, переношусь в мечтательные подростковые годы. (Думаю, что именно тогда, вероятно, я последний раз вела дневник, не так ли? Он был с замочком в форме сердца и крошечным ключиком, нанизанным на атласную ленту. Примечание для себя: необходимо найти детский дневник, чтобы заново открыть в себе наивное чувство чуда. Также: необходимо найти ключ.) Если бы это была киноверсия моей жизни, я бы плюхнулась животом на пастельно-розовое одеяло с цветочным узором, накручивала прядь на палец, изображала Бритни Спирс, болтала ногами взад-вперед, растопырив пальцы ног (боже, в какой мешанине десятилетий я живу?).
В тот конкретный вечер он сделал перерыв в занятиях и направился через кампус в коттедж на ранний ужин с друзьями. Он миновал Вулворт и направлялся к арке Тысяча восемьсот семьдесят девятого года, когда его внимание привлекла корона света – Лила в лимонном платье, юбка которого раскинута, как подсолнух, на голубой лужайке. Сандалии сброшены, ногти на ногах кроваво-красные. Хотя она находилась там лишь две недели, ее уже окружала веселая компания темпераментных девушек: они были просто созвездиями, вращающимися вокруг этого нового, раскаленного добела солнца. В открытых картонных коробках лежали крошечные кексы пастельных тонов, завитки глазури из сливочного крема медленно таяли в послеполуденной жаре. Вероятно, день рождения, хотя они все еще были почти незнакомыми людьми? Или просто спонтанный праздник: молодости, красоты, самих себя? Не имело значения, потому что они с головой окунулись в безоглядное блаженство. Лила, с длинными и немного растрепанными волосами, сияла даже тогда.
Он вспомнил, как отчаянно хотел в тот день нарисовать ее, запечатлеть, какой она была в то мгновение и какой с каждой неумолимой секундой уже никогда не сможет стать снова. Ибо она была ослепительно сияющей, казалось, невероятно сложно объять ее красоту с первого взгляда. Проще говоря, она была самым живым человеком, которого Джона когда-либо видел. И все же, даже тогда сильнее всего юношу привлек ее голос, своей колеблющейся, лихорадочной теплотой. Этот голос был бессмертной песней – зовом сирены, торопившей его домой. В тот момент он понял, что нашел ее: свою непревзойденную героиню.
Если бы он сделал паузу, то смог бы осознать, что происходит, смог бы диагностировать собственную патологию. Если бы он остановился и подумал об этом, то, возможно, догадался бы, что сама сила его сиюминутного увлечения была реакционной; в конце концов, у него было двойное образование по английскому языку и психологии! Он бы ясно осознал, что Берди была жестока с ним на протяжении всего детства, поощряя созависимость и заставляя его выполнять родительскую роль в слишком юном возрасте. В течение двадцати одного года его жизни мать была единственной значимой женщиной; теперь, после неожиданно вынесенного ей смертного приговора, он оказался в свободном падении, бешено барахтаясь в воздухе, пытаясь найти какую-нибудь точку фокуса, которая заменила бы его взорвавшуюся сверхновую. И затем, как раз когда он приближался к надиру, появилась панацея: Лила.
Поэтому вместо того, чтобы готовиться к неминуемой потере матери, вместо того, чтобы горевать о детстве, которого у него никогда не было, Джона решительно зациклился на Лиле, само существование которой означало конец тревогам и неудовлетворенности. Она станет его новой полярной звездой, такой ослепительно яркой, что ему, возможно, никогда не придется сталкиваться с этой важнейшей недостающей частью, с этой бесконечно черной пропастью боли.
Казалось, что он проспал все годы юности, а теперь – внезапно – проснулся, и жизнь хлынула потоком, переполняя его чувствами. Каждое мгновение было наполнено романтическим потенциалом. Впервые он понял, что значит быть поглощенным, ощущать теплое дыхание слов истории, разворачивающейся на каждой живой странице.
Я не верю в безусловную любовь. Я верю, что любить кого-то – это выбор, который ты делаешь снова и снова, каждый божий день. Я думаю, что самая настоящая любовь случается, когда два человека раз за разом посвящают себя друг другу на протяжении всей жизни, когда они непременно продолжают ценить и уважать друг друга.
- Басты
- ⭐️Триллеры
- Саш Бишофф
- Сладкая теплая тьма
- 📖Дәйексөздер