Оглавление

Тоёсима Ёсио: в тени Акутагавы

Тоёсима Ёсио (1890–1955) — один из наиболее тонких японских писателей первой половины XX века, чьё творчество отражает сложный переход от модернистских экспериментов эпохи Тайсё (1912–1926) к поискам и разочарованиям первой половины эры Сёва (1926–1989). Его произведения, представленные в настоящем сборнике, демонстрируют уникальный синтез лирической созерцательности, характерной для классической японской прозы того периода, и новаторского интереса к внутреннему миру человека, его бессознательным иллюзиям и страхам. Тоёсима принадлежит к поколению авторов, сформировавшихся под влиянием как национальной литературной традиции, так и активного диалога с западноевропейским модернизмом.

Биография Тоёсимы Ёсио во многом определила тематику и тональность его творчества. Родившись в провинциальной семье бывшего самурая, он получил классическое по тем временам образование, увлекался литературой эпохи Хэйан и произведениями поэтов-романтиков. Однако его юность совпала с бурными социальными и культурными переменами в Японии, что побудило молодого человека к поиску новых форм выражения. Еще в период учебы в Токийском императорском университете он познакомился с будущими классиками японской литературы. Среди них были: Акутагава Рюноскэ, Кумэ Масао, Кикути Кан, Сига Наоя. От первого, кслову, он воспринял интерес к парадоксальности человеческой психики и изощрённой повествовательной технике, а от последнего — внимание к внутренней правде переживаний и лаконичность стиля. Однако в отличие от Акутагавы, тяготевшего к гротеску и интеллектуальной игре, Тоёсима сосредоточился на тончайших нюансах душевных состояний, часто граничащих с неврозом или мистическим переживанием.

Вклад Тоёсимы Ёсио в японскую литературу заключается прежде всего в углублении психологизма и разработке темы «невидимой реальности» — мира галлюцинаций, намёков, бессознательных страхов, которые подспудно определяют жизнь человека. В рассказе «Записки одной девушки» эта тема раскрывается через историю болезненной одержимости, где граница между реальностью и воображением постепенно стирается, а храмовый сад становится метафорой замкнутого пространства души. Тоёсима мастерски использует традиционные для японской эстетики образы — мох, клёны, каменные стелы, — насыщая их новым, тревожным психологическим содержанием. Его герои часто оказываются заложниками собственных видений, а сюжет строится не на внешних событиях, а на медленном разворачивании внутренней драмы. По своей атмосфере данная новелла одновременно напоминает европейскую готику и японские рассказы о призраках.

В «Дневной грезе» и «Глупом дне» автор исследует тему двойничества, размывания идентичности и тотального одиночества в современном городском пространстве. Эти произведения перекликаются с мотивами творчества Гофмана и Достоевского, но интерпретированы через японский контекст бытовой неустроенности в условиях социальных сдвигов. Тоёсима показывает, как стандартизация жизни в период урбанизации (одинаковые дома, повторяющиеся дни) порождает экзистенциальную тревогу и желание прорваться за границы привычного — даже ценой разрушения себя.

Особого внимания заслуживает связь Ёсио с классической японской литературной традицией. Он наследует от тех же хэйанских авторов (таких как Мурасаки Сикибу) внимание к деталям, умение передать настроение через описание природы, культуру недосказанности («ёдзё»). Однако у него эти приёмы служат не для создания эстетической гармонии, а для выражения разлада между внешним порядком и внутренним хаосом. В «Женщине из романа» он обращается к теме искусства и реальности, продолжая дискурс, начатый, например, его выдающимся современником Танидзаки Дзюнъитиро, но доводя его до метауровня: творчество становится способом бегства от действительности, но и сама действительность начинает подражать художественному вымыслу.

Стиль Тоёсимы Ёсио отличает сдержанная, почти клиническая точность описаний, которая контрастирует с иррациональностью изображаемых переживаний. Его проза лишена пафоса и открытой дидактики, автор словно отстраняется, позволяя читателю самому погрузиться в лабиринт сознания героев. Эта повествовательная стратегия сближает его с европейским «потоком сознания», но у него он всегда остаётся структурированным, подчинённым чёткому ритму и композиционной строгости.

Знаток европейской литературы, в совершенстве знавший французский язык, он познакомил соотечественников с шедеврами Гюго и Ромена Роллана. В его прозе заметно влияние французских писателей и философов. Тоёсима оставался независимым искателем в тени выдающихся современников. Его творчество было оценено по достоинству лишь в послевоенные годы. Сегодня его наследие воспринимается как предвосхищение многих тем позднейшей японской литературы — от «интеллектуальных» романов Кобо Абэ до психологических драм Юкио Мисимы. На закате своих дней с Тоёсимой дружил Дадзай Осаму.

Настоящий сборник даёт возможность ознакомиться с новеллами, созданными в эпоху Тайсё, период расцвета творчества автора. Уже по ним можно проследить эволюцию писателя: от ранних, пронизанных лирической меланхолией рассказов к более жёстким, почти гротескным зарисовкам городской жизни. Объединённые темой «невидимой трещины» в человеческом сознании, эти произведения демонстрируют, как классическая японская чувствительность может быть переосмыслена в контексте модернистского слома эпох.

К сожалению, советские, а за ними и и российские переводчики-японисты, можно сказать, практически проигнорировали фигуру Тоёсима Ёсио. Он оказался в тени того же Акутагавы. Художественные произведения и критические статьи автора не переводились на русский. Да, его имя мелькало на страницах научных работ. Но не более того. Главная задача данного сборника — познакомить русскоязычных читателей с наследием Тоёсимы Ёсио и исправить эту несправедливость. Надеюсь, в ближайшие годы появятся новые переводы работ писателя.

Павел Соколов

Записки одной девушки

Мне нравился этот храм.

За массивными воротами сразу же начинался обширный двор, и, возможно, потому, что свет солнца заслоняла небольшая рощица деревьев, земля повсюду была покрыта мхом. На этом дворе в два ряда росли клёны, образуя прямую широкую дорогу от ворот. Середина её была выложена каменными плитами, и там, где упиралась в искусственную горку на дальнем конце и в большую каменную стелу, она резко поворачивала налево и, видимо, вела к главному залу. Снаружи был виден лишь пологий край крыши главного зала. Вид на эту часть крыши главного зала, и на безмолвный широкий двор, и на моховую землю, и на плоскую дорогу из каменных плит, и на гибкие ветви и листья аллеи клёнов, и на чистый воздух по ту сторону массивных ворот — сколько раз я была тронута в душе его утончённым, одиноким пейзажем! Но на столбах ворот висела табличка с надписью «Посторонним вход воспрещён», поэтому я ни разу не заходила внутрь. Я лишь наслаждалась, проходя мимо по дороге в школу и обратно.

Оглядываясь назад в своей памяти, мне кажется, что образ этого храма четко запечатлелся в моей голове примерно с третьего класса женской школы. И в том же году я стала видеть его фигуру.

Я не помню, когда увидела его впервые. Просто в какой-то момент я стала замечать молодого монаха в белом повседневном одеянии, неподвижно стоящего в саду храма, по ту сторону аллеи клёнов. Но я лишь подумала: «Какой молодой и одинокий на вид монах», — и не обратила особого внимания. Не успев заметить, как сама того не осознавая, привыкла к этому виду.

Насколько я могла разглядеть, тот молодой монах всегда был в белом повседневном одеянии, он стоял за густой листвой клёнов, а иногда медленно прогуливался прямо от ворот перед большой каменной стелой. Его фигура придавала уединённому двору храма особое очарование. Каждый раз, проходя мимо храма, я обязательно украдкой заглядывала внутрь, и если не обнаруживала там фигуры монаха, то чувствовала лёгкую досаду. Моё сердце начало ощущать к тому монаху некую необъяснимую теплоту.

Какой-то прекрасный осенний вечер. В тот день у меня было дежурство, и я возвращалась из школы позже обычного. Безоблачное небо было высоким, синим и прозрачным, по улице струились потоки жёлтого косого солнечного света. Воздух был странно ясным и чистым, таким вечером хотелось идти куда-то без конца. С лёгким сердцем я шла мимо храма. Проходя, я, как обычно, мельком взглянула внутрь, и почувствовала, что ноги сами собой остановились. В двадцати сё (традиционная японская мера длины, примерно 1,82 м — прим. ред) от ворот тот молодой одинокий монах, словно опираясь одной рукой на ствол клёна, стоял недвижимо — как будто долгое время сохранял эту позу — и смотрел сюда рассеянным взглядом. Косые лучи, пробивавшиеся сквозь ветви клёна, роняли на ослепительно белые одежды монаха мерцающие пятна. Лицо монаха, увидевшего мою фигуру, медленно-медленно, словно поверхность озера, колышущаяся безо всякого ветра, покрылось лёгкими морщинками. А в следующее мгновение оно уже мягко улыбалось. Моё лицо тоже улыбалось, само того не ведая… Ощутив это, я вдруг опомнилась, мне стало стыдно, и я, опустив голову, пустилась бежать.

Лёжа той ночью в постели и думая о дневном происшествии, я почувствовала, словно видела очень нежный сон. «Пусть благословение снизойдёт на того молодого монаха». Таково было моё чувство. Ах, что это было!

Потом, по дороге в школу и обратно, я примерно раз в день встречалась с монахом взглядом. Странно, но он выходил во двор именно тогда, когда я проходила мимо храма. И словно не находя в этом ничего удивительного, мы всегда обменивались улыбками.

Так продолжалось октябрь и ноябрь, около двух месяцев. Моё сердце уже не различало, радовалось ли оно проходу мимо храма из-за чистого храмового сада или из-за дружелюбной улыбки того монаха.

Но это не было похоже на любовь. Мне было всего шестнадцать, и я совсем не знала настоящих чувств к противоположному полу. Даже когда молодые друзья моего брата довольно откровенно поддразнивали меня, у меня не возникло ничего, кроме смущения. Среди друзей брата был один, на кого я смотрела с тоской, но и эти чувства были очень слабы по сравнению с теми, что я испытывала к своим красивым подругам. А мои чувства к тому монаху были ещё слабее, чем к друзьям брата. Это было просто что-то вроде теплоты к дяде. Иначе разве могла я уже на следующий день после того первого стыда так легко ответить улыбкой, разве могла бы каждый день беззаботно обмениваться улыбками?

Даже когда листья клёна покраснели и начали осыпаться, я всё ещё почти каждый день встречалась с монахом взглядом. И мы лишь обменивались улыбками, и даже массивные столбы ворот с запрещающей табличкой не вызывали во мне чувства досады. Но по воскресеньям и в дождливые дни, когда я не видела фигуры монаха, мне было как-то скучно.

Однако с начала декабря фигура монаха внезапно исчезла. Я даже специально проходила мимо храма по два-три раза туда и обратно по дороге из школы. Но тот не показывался. Мне стало странно грустно. И я ясно вспомнила день нашей последней встречи.

В тот день монах, казалось, мёрз, скрестив на груди рукава, и стоял понуро у каменной стелы. Когда я проходила мимо ворот, он лишь слегка поднял своё опущенное лицо, не улыбнулся, как обычно, и снова сразу же опустил лицо к груди. Казалось, он крепко закрыл глаза. Позже, вспоминая, я подумала, что, возможно, он так старался не заплакать. Но в тот момент я лишь нашла это странным и не особенно удивилась.

После того как фигура монаха исчезла, я, вспоминая потом об этом, начала чувствовать, что здесь кроется какая-то глубокая причина. Может, он заболел? Или, возможно, его перевели в другой храм? Или он отправился в дальнее путешествие? Чем больше я думала, тем яснее оставался лишь один факт — что я больше не увижу его. Мне было даже досадно: почему он не назвал причину? Я пыталась утешить себя мыслью, что такова его монашья доля. И глубокая тоска, печаль проникали в моё сердце. Мне стало почти больно идти мимо храма. Проходя, я старалась не заглядывать внутрь ворот. Но я не могла не заглядывать. И от этого мне становилось ещё грустнее.

Тем временем у меня начались экзамены за семестр, затем зимние каникулы, а потом и Новый год. И я, сама не заметив как, забыла о монахе. Мой брат, ещё будучи студентом, был помолвлен, и, окончив университет, сразу же устроился на работу в компанию, но, возможно, потому что не растерял чувств, свойственных юным годам, у него осталось много друзей-студентов, и на Новый год в доме стало очень шумно из-за собраний для игры в карты и прочего. Я, будучи гораздо младше, позволяла себя баловать как ребёнка и вовсю резвилась.

Новогодние праздники пролетели, как сон, и когда школа снова началась, я с некоторым страхом снова пошла мимо храма. Я и сама не знала почему. И, лишь мельком взглянув внутрь ворот, быстро проходила мимо. Но фигуры монаха я ни разу не видела. Я чувствовала необъяснимое облегчение. Я, что сначала грустила, не видя его, всего за месяц стала бояться встречи. Не потому что мне было неловко за то, что я почти забыла его, и не потому что я боялась, как бы не возникла любовь. Мне казалось, что если мы снова станем встречаться каждый день, это примет какую-то новую, тревожную форму — не любовь — и я боялась, как бы это не принесло беспокойства в мою душу.

Не видя ни разу фигуры монаха и чувствуя некоторое облегчение, я по-настоящему забыла о нём. Более того, прошли январь и февраль, и наступила весна. Ах, семнадцатая весна, как же легко и светло было на душе! Это было так, словно стоишь одна посреди широкого поля под ясным небом. Не было никаких забот. Мне хотелось танцевать, бежать, лететь высоко в небе. Фантазия и реальность переплелись воедино, начав создавать прекрасный мир грёз.

И всё же…

В то время, когда лепестки сакуры облетели и должны были появиться зелёные листья, вскоре после того, как я перешла в четвёртый класс… Я хорошо помню тот день… Двадцать первое апреля! Тем днём я снова увидела его фигуру — отныне мне естественнее называть его «он» — его фигуру в храмовом саду.

С лёгким, оживлённым чувством, с ощущением, что впереди меня ждёт счастье, я возвращалась из школы и, проходя мимо храма, бездумно, случайно взглянула в сторону ворот. И застыла на месте, остолбенев. Из-за тени большой каменной стелы на том конце на меня смотрела его голова. Тела видно не было. Только голова, высунувшаяся из-за стелы, и всё его лицо и голова пристально смотрели на меня. На мгновение я усомнилась, что это он, и окаменела от невыразимого ужаса. Но в следующее мгновение эта голова, словно отрубленная, отделилась от стелы и оказалась на его фигуре в белом одеянии, стоящей там. С громким криком в душе я изо всех сил пустилась бежать.

Вернувшись домой и успокоившись в своей комнате, моё сердце наконец утихомирилось, и недавний ужас показался глупым. Но, поразмыслив получше, я перестала понимать смысл его поведения. Почему он не встретил меня, как осенью, стоя в том чистом саду, на фоне прекрасных молодых листьев клёна — нет ничего прекраснее молодой листвы клёна — с мягкой улыбкой? Почему он прятался за каменной стелой, высунув лишь голову, и пристально, до жути, смотрел на меня? Я ни за что не могу вспомнить его лицо в тот момент. Помню лишь, что лицо было мрачным, и что он смотрел на меня всей своей головой, целиком.

Те несколько дней я не видела его. Но однажды, проходя мимо, я заметила его, смотрящего на меня из-за зарослей кипарисовика. После этого и я стала внимательнее. И тогда я стала часто обнаруживать его фигуру, выглядывающую на меня из-за тени кустов, или каменной стелы, или искусственной горки. Даже если я не видела его, мне казалось, что за мной пристально следят откуда-то. Мне стало очень неприятно проходить мимо храма.

Кажется, это было в начале мая. Когда я проходила мимо по дороге в школу, он стоял с метлой в руках, но без видимого намерения подметать двор, прямо на каменной дорожке за воротами. Я удивилась, но это было лучше, чем быть обнаруженной из укрытия. Однако, возвращаясь из школы в тот же день, я снова увидела его в той же позе. Тогда я заметила, что его лицо было очень бледным, а его белое одеяние — грязно-серым и запачканным. Он лишь пристально смотрел на меня,