Стриженные волнистые пряди, которые он обычно убирал со лба назад, сейчас упали ему на лицо, и сколько он ни проводил по ним ладонью, упрямо падали снова. Они закрыли его от меня, и я осторожно, не понимая, зачем это делаю, коснулась его волос. Таких же мягких, как в детстве. Таких же восхитительно приятных на ощупь, как будто перебираешь в пальцах ласковые солнечные лучики.
Даня поднял голову. Почему-то сначала я заметила чуть приоткрытые губы, а уже потом глаза, к топазовому блеску которых добавились отблески брошенной на пол гирлянды.
И тут что-то изменилось. В этой комнате, в этом городе, на этой планете. Между нами. Это расстояние, в две ладони, в два разных мира, которое мы беспрепятственно могли преодолевать в танце на правах творческих партнеров, сейчас стало другим — запретным. Желанным.
Мы оба знали, что нельзя переходить границ, что это расстояние, безопасное в условиях дружбы, сейчас превратилось в минное поле. И переходить его было страшно и совершенно точно не нужно.
Но Даня вдруг начал медленно пригибаться, тянуться к моему лицу. Его рука отчетливо прочертила обжигающую линию под моей юбкой, и от неожиданной чувствительности там, где была совершенная пустота, я резко прерывисто вдохнула и перестала дышать.
А дальше все случилось слишком быстро. Долгие годы нашей дружбы, общения и разлуки сжались в комок. Привычная жизнь перевернулась, когда наши губы коснулись друг друга.
Минное поле между нами взорвалось десятками, тысячами снарядов, навсегда разрушив то, что было до этой минуты. Настала пора чего-то нового, совсем другого, что сейчас горячим паром обжигало грудь.
Я видела, какой Даня с девушками, как он себя вел, разговаривал, но впервые видела, какой он, когда целуется. Это было очень похоже на танец с той только разницей, что его касания были ощутимее, крепче, реальнее.
