Оглавление

Глава 1

Шея была вывернута под неестественным углом. Будто у сломанной куклы, которой злой ребёнок долго и терпеливо крутил голову, пока шарнир наконец не хрустнул. Вот так она и лежала.

Глаза открыты. Капилляры полопались так, что белка не осталось — зрачок утонул в бордовой массе.

— Кто ж тебя так?.. — пробормотал я, присаживаясь на корточки.

На ней было свадебное платье. Не новенькое из бутика, нет. Это был ветхий кусок ткани, пожелтевший от времени, пропитанный запахом старой пыли. Словно её только что достали из сундука покойной бабки.

Кружева по вороту посерели. Юбка — многослойная, тяжелая. Ворот расстёгнут, а из-под него выглядывает синяк — ровный, можно сказать, графичный. Задушена.

Вокруг фоном шёл рабочий шум: техники ставили прожекторы, криминалисты раскладывали инструменты.

Журчал кофе в термосе.

Щёлкал затвор камеры.

Но в центре сцены, рядом с телом, был только я.

В глубине зала скрипнуло кресло.

Глухо, протяжно — как будто невидимый зритель досмотрел спектакль и встал, чтобы уйти.

Я резко обернулся.

Никого.

Ряды кресел, обитых бордовым бархатом, стояли в парадном оцепенении, словно ждали аплодисментов.

Сцена в пыли, занавес застыл, не до конца раскрытый. На кулисах герб театра — финикийская маска. Краска на ней облезла так, что уголок губ казался окровавленным.

— Грим, — позвал Оливер. — У неё в руке нашли билет.

Я выпрямился, шагнул к нему. Оли держал пакет для улик. Внутри — мятый клочок картона.

Бумага желтоватая, плотная. Я взял пакет, покрутил в руках, не снимая перчаток.

Театр «Lumière».

Ряд 4, место 7.

Пьеса: La Trahison. «Предательство».

Дата: март 1998 года.

— Не ставили с тех пор, как ведущая актриса напала на партнёра прямо во время акта, — сказал я, вглядываясь в дату.

Оливер округлил глаза:

— La Trahison… Чёрт, точно! Это же та городская легенда! Актриса зарезала своего жениха на сцене. Я слышал, в жизни они были помолвлены, как и герои пьесы. Он ей изменил — и она всадила ему нож, точно по сценарию. Только нож оказался настоящим.

Я кивнул, всё ещё разглядывая билет.

— А теперь у нас женщина в подвенечном платье с билетом на спектакль про измену в мёртвой руке. Показательно.

Оли нахмурился, почесал затылок:

— Думаешь, мотив — ревность? Типа, она кому-то изменила и её за это?.. — он провёл пальцем по своему горлу.

— Похоже на то, — кивнул я. — Надо установить личность. Проверить камеры с улицы, тряхнуть охранника. И найти всех, кто хоть что-то мог видеть.

Оливер кивнул и снова посмотрел на тело. Мне показалось, его передёрнуло.

И тут снова заскрипело кресло.

Одинокий, сухой звук в пустом зале.

Оливер вздрогнул, глаза метнулись в темноту между рядами.

— Ты слышал?

Я бросил на него усталый взгляд и склонил голову набок:

— Ну ты ещё обоссысь тут от страха.

— Очень смешно, — огрызнулся он, но голос дрогнул. — Просто… акустика. Старая сцена, всё рассохлось.

— А может, это призраки аплодируют, — я медленно, с расстановкой хлопнул в ладоши один раз. Звук вышел плоским и неприятным.

Оливер скривился. Сделал вид, что ему плевать, но уши предательски покраснели.

Мы вышли из зала, оставив тело на попечение криминалистов и холодных ламп.

Глава 2

Я курил у дверей кабинета и смотрел, как по коридору приближается мой напарник. В своём фирменном темпе: как будто идёт по подиуму, а не по затёртому линолеуму с пятнами от кофе.

Оливер Ландер.

Женат. Формально.

На практике — кобель.

И сейчас он опять застрял, флиртуя с новенькой из архива. Та хлопала ресницами, смеялась, закусывала губу, пока он втирал ей что-то с таким выражением лица, будто только что написал ей сонет во влагалище.

Я втянул дым и молча наблюдал. Как зоолог наблюдает за павианом который пытается трахнуть веник.

Наконец, довольный собой, он подошёл ко мне.

— Чего смотришь?

Я выдохнул дым и не ответил.

Он и сам знал, что выглядел как маньяк, который достал всех своим гиперактивным либидо.

Мы зашли в кабинет.

Я затушил сигарету в старой пепельнице с трещиной. Оли рухнул на стул, вытянул ноги.

— Ну?

— Камеры, — начал он, — не захватывают ту часть улицы, где находится театр. Кусок слепой зоны. И самое весёлое — камеры на самом здании театра, эти говняные купольные на фасаде — муляж.

Я не ответил сразу. Просто откинул голову назад, уставившись в потолок.

Дерьмо дня, похоже, только начиналось.

— Прекрасно, — сказал я, выдыхая.

— Да, похоже, с реквизитом в этом деле проблем нет, — Оли пожал плечами. — Камеры, «улики»… Готов поспорить, охранник окажется таким же полезным, как задушенная тётка.

— Кстати, охранник… — я поднялся со стула, похлопал себя по карманам — зажигалка была внутри. Сунул новую сигарету в зубы, глянул на Оли: — Ты идёшь?

Он не услышал. Или сделал вид.

Уже строчил сообщение любовнице. Морда сияла, как у школьника, нашедшего порножурнал.

Кабинет допросов был не из худших.

Просто слегка вонял. Запах напоминал мне о коридорах дома престарелых, где я когда-то искал старого информатора. Там тоже всё было пропитано табаком, дешёвым мылом и лекарствами.

Мы зашли. Внутри сидел дед.

Старик, лет семидесяти с хвостиком, в форме охраны театра. Китель застёгнут неровно, рубашка мятая, руки трясутся. На лбу — капли пота.

У него был вид человека, который всю жизнь ждал, что его поймают за что-нибудь. А теперь наконец дождался. Хотя не знает, за что именно.

Оли опустился рядом, раскрыл блокнот.

Я стоял, прислонившись к стене. Курить нельзя, но у меня пальцы всё равно пахли «Richmond», так что эффект присутствия никотина был.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Тебей… Серпински… — выдохнул он.

Голос слабый. Как будто от вопроса у него обострялся гастрит.

— Мистер Серпински, — повторил я медленно, чтобы пробиться через его слуховой аппарат. — Расскажите, что произошло в вашу смену. Что видели, что слышали. Во сколько пришли. Во сколько ушли.

Он молчал. Потом прищурился.

— Я… вы хотите сказать, что это… я? Вы думаете, это я её… эту… Я не трогал! Я вообще почти ничего не слышал! Я… я пенсионер, я просто подменял, я не убийца! У меня давление!

— Успокойтесь, — сказал Оли, подавая ему бутылку воды, которую зачем-то притащил с собой. — Мы просто задаём вопросы. Никто вас не обвиняет.

— Это как в этих фильмах, да? Где старика ловят, а он потом умирает в тюрьме! Спросите моих соседей! Я порядочный человек!

— Дед, — сказал я спокойно, но твёрдо. — Мы не в фильме. Никто не собирается вас сажать. Просто расскажите, что вы делали на работе. Когда вы заступили на смену. Что видели. Слышали.

Он замер. Потом кивнул. Потом снова замер.

— А… что?

Я взглянул на Оли. Тот уже поджимал губы, чтобы не засмеяться.

— Что. Вы. Делали. Вчера. Ночью? — повторил я, чеканя слова.

— А, да… Я заступил в семь. Закрыл вход. Включил свет. Потом… потом, ну я, собственно, просто сидел. У меня там стул хороший, знаете, ортопедический. Я иногда… ну, чуть-чуть. Ну может, подремал немного.

— Вы заснули на смене?

— Может быть. Немножко. Ну и я не слышу особо… правое ухо почти не работает, а левое — только если близко и без фоновой музыки.

— Музыка была? — уточнил Оли.

— Нет, ну, я сам себе иногда включаю, знаете… в наушник… чтобы не уснуть…

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Вы видели кого-нибудь возле театра?

— Не-а. Я ж говорю — я, скорее всего, спал. Но дверь была заперта, я потом утром вышел — и сразу труп. Я не убивал. Я вообще никогда женщин не трогал. Даже в юности… ну, только дважды, но по любви!

— Спасибо, — сказал я, хотя не был уверен, за что именно. — Думаю, на сегодня хватит.

Он снова нервно кивнул и уже собрался встать, чтобы выйти с нами.

— Подождите пару минут, — я вытянул руку, останавливая его.

Он замер, уставившись на меня так, будто в меня вселился Иуда.

— Всё-таки сажаете?! — глаза у него расширились, губы затряслись. — Я не убивал её! Честно! Я даже трупов боюсь! Даже в кино не смотрю! Я…

Он начал дрожать.

Я положил руку ему на плечо — худое, через форменную ткань ощущалась каждая кость. Посмотрел ему прямо в глаза.

— Сейчас за вами придёт офицер. Отвезёт домой. Вы подождите здесь. Пару минут. Чтобы не потеряться по дороге. Тут лабиринт ещё тот.

Он не сразу понял. Или не поверил. Но затих.

Оли уже вышел за дверь — позвать кого-то из дежурных.

Мы остались с дедом — просто потому, что если уйдём, он либо забьётся под стол, либо умрёт от собственного воображения.

Минуты через две в допросную заглянул молодой офицер.

Я наклонился к старику:

— Вас отвезут домой. Всё хорошо.

Он обрадовался как ребёнок, которому пообещали не делать укол. Схватил сумку и поспешил к двери. Почти сбежал из комнаты.

Мы вышли в коридор. Оли заглянул в блокнот.

— Он спал. Он глухой. Он ни черта не видел.

— И в этом он, пожалуй, честнее всех, — сказал я.

Мы уже повернулись к выходу, когда за спиной послышался топот. Не бег и не шаг — именно шаркающий стариковский топот.

Я обернулся. Дед. Опять он.

Руки размахивают, лицо красное, глаза бешеные. За ним — офицер, тот самый, что должен был отвезти его домой.

— Вспомнил! — крикнул дед, тыча в меня пальцем, едва приблизившись. — Была там другая баба!

Оли приподнял бровь:

— Какая баба?

— Красивая! — дед заговорил, запыхавшись. — Ну такая… как актриса! Никогда таких не видел. Ну, чтоб прям, вот… — Он сжал кулаки, будто хотел выжать из воздуха женскую красоту. — Она хотела арендовать театр. Серьёзно! Богатая, видно. Но теперь, понятное дело, не хочет. Кто ж возьмёт заведение с мертвячихой на сцене, правильно?

Я подошёл к нему чуть ближе, задумчиво, якобы доставая невидимый блокнот в голове.

— Имя знаешь?

— Не, но вы у шефа спросите. Он с ней говорил, может, знает. Такая, знаете… ну, не забудешь. А вот имя — вылетело. Может, она и прирезала вашу невесту! Ха!

— Её задушили, — выдохнул Оли без удивления.

Дед замер.

— Задушили? — переспросил. — Ту, которая хотела театр взять?

— Нет, Тебей, не ту. — Я схватился за переносицу, сдерживая прилив боли в висках. — Ту, которая невеста, — медленно добавил я, как будто расшифровывал ему кроссворд.

— Ясно… — пробормотал дед.

Я похлопал его по плечу. Офицер вежливо подхватил старика под локоть, и они ушли. Медленно. Будто это была последняя сцена в сериале, который закрыли после пилота.

А мы направились к себе в кабинет.

Глава 3

Душ был единственным местом, где я мог хотя бы на пару минут забыть, что моя жизнь — это медленно тлеющий мусорный бак, а мир — выгребная яма, в которой мне выпало место в партере.

Я упёрся лбом в холодную плитку, стоя под горячим потоком, и медленно выдохнул. Сегодня был один из тех дней, когда я мог бы остаться здесь навсегда. Просто ждать, пока кожа начнёт слезать кусками, и вода смоет меня в сток вместе с грязью этого города.

Я выключил кран и вышел, лениво обернув бёдра полотенцем. Капли стекали по волосам, прокладывая дорожки вдоль позвоночника, падали на пол, оставляя цепочку мокрых следов.

Комната встретила меня атмосферой холостяцкого логова уровня «уже поздно что-то менять». Узкий коридор с покосившимися полками, которые собирали больше пыли, чем хранили книг.

Холодильник протестующе загудел, когда я дёрнул дверцу. Внутри было печальнее, чем в моём резюме: пара яиц, банка засохшего соуса и кусок сыра, который давно эволюционировал в биологическое оружие.

Я выудил банку дешёвого пива, вскрыл её одной рукой. Глоток. Горькая моча. Ну и хрен с ним.

На столе зазвонил телефон. Я потянулся к нему, сгребая в сторону пепельницу, переполненную окурками, и кружку с осадком кофе недельной давности.

На экране высветилось имя: Менелая.

Я вытер руку о полотенце, принял вызов и прижал трубку плечом, откидывая мокрые волосы назад.

— Ну рассказывай, — сказал я без вступления.

Её голос был чуть тягучим, с тем самым оттенком, который бывает у женщин, знающих, что им не откажут.

— Думала о тебе сегодня.

Я сделал глоток, опершись бедром о стол, и промолчал. Менелая всегда говорила чуть дольше, чем нужно. У неё были все шансы родиться аудиокнигой.

— Мы с девочками выпили… и вот теперь думаю, почему бы не продолжить вечер у тебя?

Я усмехнулся в банку:

— Продолжить чем? Дебатами о смысле жизни?

Она тихо, хрипловато засмеялась.

— Ты знаешь чем.

Я знал.

Менелая никогда не любила меня. Я никогда не любил её. Наш брак был ошибкой, но некоторые ошибки удобны. Они как старая кожаная куртка: потёртая, сто раз латаная, но выбросить жалко — слишком хорошо сидит.

— Давай, — сказал я, глядя в тёмное окно на огни города.

Она помолчала секунду. Ждала. Может, вопроса «как дела?». Может, намёка на тепло.

Но мы оба знали, что тепло между нами давно остыло.

— Буду через двадцать минут.

Гудки.

Я бросил телефон на стол и вытряхнул из пачки сигарету. Мятая, кривая. Но кто я такой, чтобы требовать совершенства.

Квартира выглядела как декорация к фильму про экзистенциальный кризис.

Просиженный диван, потерявший цвет ещё в прошлом веке. Газеты на полу вместо коврика. Телевизор покрыт таким слоем пыли, что, наверное, уже разучился показывать картинку.

Я плюхнулся в кресло. Сигарета тлела в углу рта, пока я сверлил взглядом старую фотографию на стене. Там был я — молодой, с идиотским блеском в глазах. Парень, который верил, что может что-то изменить. Дурак.

Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут.

Я не спешил. Допил пиво, поставил пустую банку на пол и только потом поднялся.

Менелая стояла на пороге. Обтягивающее платье, которое она явно любила больше, чем следовало. Тёмное каре слегка растрёпано ветром. В руке — бутылка вина, как пропуск.

— Ты, как всегда, не удосужился убраться, — бросила она, проскальзывая мимо меня.

— Зачем? Ты же всё равно не останешься на завтрак, — ответил я, запирая замок.

Она огляделась, усмехнулась и с стуком поставила вино на стол.

— Ты неисправим, Нокс.

— А ты слишком трезва, чтобы это заметить.

Она промолчала. Скинула пальто на диван и по-хозяйски пошла на кухню за бокалами.

Я вернулся в кресло и закурил ещё одну. Это был просто очередной вечер, который не значил ровным счётом ничего.

Но секс с Менелаей был хорош. Чёртовски хорош. Когда она пьяна, она не задаёт лишних вопросов, не просит выключить свет, не играет в романтику. Просто животный голод. Её тело, её движения, её стоны — всё это было честным.

Её грудь тяжело вздымалась, волосы липли к потному лбу, губы приоткрыты в беззвучном крике, когда она выгибала спину. Менелая всегда была такой — резкой, жадной. С ней не нужно было думать.

Когда она кончила, обмякнув подо мной, я не остановился. Её стоны стали громче, перешли в хрип. Моё удовольствие накатило тёмной волной, и я сдался, позволив себе упасть в эту бездну.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Мы лежали рядом, потные, голые. Она первой потянулась к тумбочке, молча прикурила и, не глядя на меня, протянула зажигалку.

Я затянулся. Густой дым наполнил лёгкие. Мы давно разучились разговаривать. Она не спрашивала, как я, мне было плевать на её жизнь. Идеальная гармония пустоты.

Менелая перевернулась на бок, коснулась губами моего живота — жест по старой памяти, рефлекс, не более.

— Я в душ, — бросила она и встала.

Шум воды смешался с шумом дождя за окном. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как веки тяжелеют. Сон подкрадывался незаметно.

Её шаги вернули меня в реальность.

— Грим, закрой за мной.

Она стояла в дверях спальни, уже одетая, с влажными волосами. Чужая.

— Угу, — промычал я, не поворачивая головы.

— Пока.

Хлопнула входная дверь. Квартира снова наполнилась привычной, звенящей тишиной.

Я заставил себя встать. Пошатываясь, добрёл до прихожей. Холодный пол, запах табака и остывающего секса. Щёлкнул замком.

Вернувшись, я рухнул на кровать прямо поверх сбитого одеяла.

Сознание растворялось в темноте. Менелая ушла, забрав с собой необходимость быть кем-то. Остался только я и вязкий, чёрный сон без сновидений.

Глава 4

Интересно, на что ещё Менелая ведётся в этом образе? Я стоял у зеркала, застёгивая ширинку на синих джинсах. Они немного потёрлись на швах, но, чёрт возьми, ещё пару лет продержатся.

Сигарета перекочевала из одного уголка рта в другой. Я выдохнул дым через ноздри, глядя на своё отражение.

Рост — метр восемьдесят четыре. Волосы — русые, взлохмаченные, будто только что вылез из постели (что, к слову, недалеко от истины). Щетина — дня три, отливает рыжиной и золотом, когда на неё падает свет. Глаза зелёные, с прожилками усталости.

Широкие плечи, мышцы ещё не растерялись. Тело бойца — только бой был проигран. Виски: 1. Я: 0.

На животе — пара шрамов. Ножевые. Спешка при задержании двух обдолбанных барыг. На предплечье — укус. Их же пёс, сволочь. До сих пор зудит к дождю.

Я окинул взглядом комнату.

— Где, мать его, рубашка?

Зазвонил телефон.

— Ещё и это, — прорычал я.

Придерживая сигарету зубами, я развернулся на звук, нащупывая источник вибрации. Присел, заглянул под кровать.

Вот они. И телефон, и рубашка.

Не удивлён.

Я поднялся с пола, стряхнул пыль с коленей. Окурок — в пепельницу, рубашку — на плечи. Телефон прижал плечом к уху.

— Да, Оли?

— Грим, ты мне, конечно, друг и напарник, но, чёрт тебя дери, я уже на работе, проверяю личность мёртвой невесты, а ты, кажется, ещё даже трусы не натянул!

— Ш-ш-ш, — прошипел я, застёгивая пуговицу. — Успокойся. Давай по делу. Что там?

Оли оживился, тон сменился на деловой:

— Фелия Хаар. Тридцать четыре года. Мать-одиночка. Шестилетнего сына опека забрала месяц назад — за пьянство матери. Постоянной работы не было. Где-то подрабатывала, но недолго. Ребёнком толком не занималась, попыток вернуть не предпринимала.

— Любовники, ухажёры?

— Соседи вспоминали одного — пару месяцев назад захаживал. Но говорят, он вроде от передоза отъехал ещё до того, как у неё ребёнка забрали.

— Понятно… Что по вскрытию?

— Усыпили хлороформом — и задушили. Следов насилия нет. Побоев — тоже. Слоан сказал, что смерть наступила во сне.

— Ты лучше сам зайди к нему, — добавил Оли через паузу. — Хотя, по сути, я уже всё сказал.

— Слоан нас с тобой терпеть не может, — проворчал я. — Не мог сразу у него всё выспросить?

— Грими, там была Розалин. Четвёртый размер, Грим! Клянусь, я был внимателен. Насколько мог.

— Ну ты и мудила, — пробормотал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете. — Ладно. Сначала заеду в театр. Потом — в морг.

— Купи мне пончик! — крикнул он напоследок.

Я сбросил звонок.

Кабинет директора театра был пыльным, затхлым и решительно не похожим на место, где ведётся бизнес. Старое дерево, облупившаяся краска на подоконнике, стопки пожелтевших бумаг, пахнущих сыростью.

Владелец театра — Сорен Гант — сидел в кресле с видом человека, которого отвлекли от важного ничегонеделания. Лет шестьдесят, вялый взгляд, пуговицы на рубашке натянуты так, будто это последнее, что держит его форму.