Война вечно переопределяла поле битвы; мы больше не делаем вид, будто сражаемся на назначенном участке, — мы признаём сущностный подслой, на котором война велась всегда: именно там, где живем мы, именно там, где мы всегда верили, будто защищены — и даже свято защищены, — в тех местах, где спим мы и просыпаемся, кормимся, любимся — в многоквартирном доме, в школе, в богадельне: граждане, заглотившие взрыв и тут же отлитые в мелкодисперсном цементе, несгибаемые, как древние помпейцы в вулканическом пепле.
