автордың кітабын онлайн тегін оқу Рассказы Виктора Агаркова
Анатолий Агарков

Анатолий Агарков

Рассказы Виктора Агаркова

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Мой сын фантазией не обижен. А еще больше одарен магией слова. В лицее редактировал газету «Ботанический сад». Мы как-то начинали с ним эпопею (по замыслам) войны Добра и Зла с рабочим названием «Крутые разборки на книжных полках», но не смогли закончить. Увы… Эти вещи со смыслом, началом и концом. Читайте, восторгайтесь — мне приятно.

16+

Крутые игры для маленьких мальчиков

День не обещал быть таким пакостным, как оказался — даже наоборот, я наконец-то решил, что буду дружить с Ленкой Григорьевой, и это результат сложных душевных изысканий. Когда все устремились перекусить, я заманил её в кабинет химии и поцеловал — так, в порядке эксперимента. Я и не люблю её совсем, хотя из всего класса болтушек и ябед, она — единственное исключение. Сам процесс, может быть, и не так интересен — ну, чмокнул девчонку в губы, когда она к моему уху склонилась — можно сказать, украл поцелуй, а вот причина… об этом поподробнее.

Мама сказала:

— Тебе уже пора на девочек оглядываться.

— А можно, я буду на женщин озираться… на пляже.

— Смотри шею не сверни, если доведётся в женскую баню попасть.

Мамахен у меня с юмором. Да, нет, правильнее сказать с сарказмом — злой он у неё какой-то. Вот я и решил угодить — задружу с Ленкой, она успокоится: нормально, мол, её чадо развивается, всё в своё время.

Ленка мне обиды на химичку секретным образом изливала, наклонилась к уху, а я её — бац! — и прямо в губы. У меня — вкус помады, у Ленки — шок. Она уставилась на меня, и глазками — хлоп, хлоп. Нет, они у неё не маленькие, а очень даже большие. Глазки — это потому, что такая она растерянная в ту минуту была и прекрасная, без жеманства и контроля за лицом.

Словом, ресницами шлёп-шлёп, и смотрит на меня изумлённо. Мне даже обидно стало — что я не парень? Не могу, что ль девчонку поцеловать? Иные, вон, силой своего добиваются. Визжат девчонки по тёмным углам, но учителям, родителям не жалуются, а меж собою даже хвастаются — мол, с Жекой целовалась, а когда он с руками полез, как дам ему по морде.

Если мне девчонки не интересны, это не значит, что у меня какие-то отклонения присутствуют — нет, конечно. Просто не встретилась та, единственная. Вот я и чмокнул Григорьеву — лучшую из тех, что есть.

Думал, она спросит:

— Зачем ты это сделал?

А я:

— Ты мне нравишься, давай дружить.

И покажу её маме. Мама успокоится.

Что-то медленно Григорьева в себя приходит. Может, не проняло с первого раза? Я скатал губы в трубочку и потянулся к её рту.

Вот тут Ленка очнулась. Она двинула мне спортивной сумкой, целясь в голову. Она туда бы и прилетела — я понимаю, за удовольствия надо платить, но дело в том, что я чемпион города по боксу, на Россию скоро поеду. Представляете, какой я ловкий, сильный и знаменитый! Такого разве можно сумкой по голове?

Да, ладно, шучу.

Нет, на счёт бокса всё верно. Просто в такие моменты я защищаюсь машинально, не задумываясь. Сидели мы на подоконнике, уклониться от удара у меня не было пространства, и я сработал на опережение — локтём чуть подкинул её руку, прикрывая чисто механически кулаком лицо.

Сумка пролетела над моей головой и — бац! — в стекло. Вернее, — дзинь! — и нет стекла в окне второго этажа кабинета №22.

— Ой! — Ленка бежать.

А я вниз поглядел: мало ли чего — там тротуар, там люди ходят. И прямо взгляд в взгляд, как нос к носу, встречаюсь с глазами Тамочкина — это директор наш. Он мне так манерно поклонился — здравствуйте, Виктор Анатольевич. Я кивнул — здорово, мол, Сан Саныч. Но ошибся. Оказывается, и не кланялся он совсем, не до реверансов ему было — осколки стекла с шевелюры стряхивал.

Блин, хорошо рассыпалось так мелко, а то бы сверху да большим. Представляете? А я очень даже живо — гроб, в нём Тамочкин, а в конце процессии меня волокут на заклание.

— Ты подожди на месте преступления, я сейчас поднимусь, — говорит мне Сан Саныч.

Нет, не из гроба — с тротуара.

Сижу, жду. А что делать?

Вваливается Тамочкин, с ним толпа зевак-лицеистов.

— Ну, рассказывай. Сидишь ты, никого не трогаешь, а стекло вдруг — бац! Или нет, уничтожал ты насекомых, и большая жирная муха села на окно, ты бац! — и нет стекла. Или есть другая версия?

— Есть. Я поцеловал любимую девушку. А она — бац! — и нет стекла.

— О, да ты у нас герой-любовник, с одного поцелуя девушек заводишь. И зовут эту виновницу…?

Я развернул ладони, как мусульманин перед намазом:

— Александр Александрович, мы же мужчины…

— Ага, один из нас точно, за другого мама будет отвечать. Гони дневник.

Я знал одну слабость Тамочкина и надавил на неё.

— В американских школах ученики и преподаватели не впутывают в свои разборки родителей. Потому они, американцы, впереди планеты всей.

Наш директор млел перед всем штатовским — переписывался с кем-то, по электронке общался, в гости приглашал, сам мечтал побывать. По весне в порядке культурного обмена приезжала к нам в лицей группа американских школьников. Я неплохо владею английским, но общаться с ними никакого удовольствия. Все разговоры: у парней про спорт (на уровне зрителей) и баксы, у девчонок про секс и шоу всякие, на которых они мечтают преуспеть. А сами толстые, рыжие, конопатые и — прав М. Н. Задорнов — тупые-тупые. Тамочкин стелился перед ними и был наверху блаженства.

— Гм, — сказал он.

Или «гм» — это не слово, это звук?

— В чём-то ты прав. Нашкодил — отвечай. Полез к девочке с губами — по ним и получил. Высадил стекло — надо вставить. Или заплатить.

— А сколько?

— Я тебе не бухгалтерия. Впрочем, ждать тебя тоже не собираюсь. Сейчас заставлю завхоза принять меры, а ты завтра загляни за счётом — оплатишь и стекло, и услуги.

Прозвенел звонок. Все стали рассаживаться, а директор сказал, столкнувшись в дверях с химичкой:

— Чикагские будни.

Инцидент был исчерпан, а день испорчен.

И это ещё не всё. Несчастья преследовали меня, не отставая ни на шаг. На последнем уроке — то была физика, и вёл её Тамочкин — я схватил трояк. Дело в том, что в нашем лицее двоек не ставят. Не знаешь темы, подготовься и сдай в другой раз. Не сдашь — выгонят. В нормальной школе пару-тройку пятёрок получил, месяц, а то и всю четверть можно в учебники не заглядывать — не спросят. Здесь же по каждой теме опрашивают всех. А как это сделать за сорок минут? Правильно соображаете — контрольные, тестирование, коллоквиумы каждый урок. Это называется фундаментальным приобретением знаний.

За — дол — ба — ли!

Зато, наших выпускников без экзаменов принимали в ЮрГУ — базовый ВУЗ.

Когда открыл на компьютере тест, прочитал, чувствую — точно знаю половину ответов. Маловато. Можно было не рисковать, подготовиться и в другой раз сдать тему. Но рискнул. Зол был на Тамочкина, и наш молчаливый перестрел продолжался на уроке.

Встать, уйти — порадовать Сан Саныча? Нет, буду бороться, вдруг повезёт.

Не повезло. Компьютер не обманешь — пятьдесят два бала — еле-еле на троечку. И не исправишь. Вот беда!

В растерянности посмотрел на Ленку Григорьеву — непруха, мол, что тут поделаешь. А та фыркнула и отвернулась с презрительной миной. Тамочкин ликует за своим столом — он уже знает ответ моего компьютера, а теперь и Ленку, должно быть, вычислил.

Ужас, мама, роди меня обратно!

Домой идём втроём. О ком вам рассказать — о себе, друзьях? Начну с себя, любимого.

Живём мы с мамой вдвоём в четырнадцатиэтажке на проспекте Ленина. До лицея рукой подать, до дворца спорта ЮрГУ три остановки на тролебасе. Теперь там совершенствую своё мастерство, а начинал ещё в нашей старенькой и простенькой школе на Смолино. Это Ленинский район, кто не знает. Про бокс я говорю, кто не понял.

Школа была хулиганская, тем и славилась на весь район. Да что там — по всему городу гремели её воспитанники. Бьют там жестоко, каждый день и, причём, без всякой причины. Просто воспитывают. А между делом деньги на обед отбирают, перчатки новые, шарфы, шапочки и так, всякую мелочь.

Сначала терпел — маме не пожалуешься. Потом записался на секцию бокса и тренировался до полного изнеможения. Начал давать сдачи и стал своим среди хулиганов. Учился, вроде бы неплохо, не пил, не курил — и, как вы думаете, что бы из меня получилось? Даже не берусь гадать. Может быть, урка, а может быть ничего — в смысле, нормальный человек.

Но тут произошли два события, которые круто изменили мою жизнь, да и мамину тоже.

Я неожиданно для самого себя выиграл школьную математическую олимпиаду, а потом и городскую — для простых образовательных заведений, и мне предложили перейти в 31-й физико-математический лицей. О, эта учебная канитель гремела на весь город и далеко за пределами области — своими выпускниками, конечно.

Мама сказала: «Из кожи вон вылезу, но ты будешь там учиться». С кожей у неё всё в порядке: она по-прежнему в отличной форме и очень даже красивая, но я в лицее, и живём мы теперь в центральном районе — квартиру разменяли.

Второе событие маму не обрадовало — я стал чемпионом города по боксу. Вообще-то, не мечтал о большой спортивной карьере, научился себя защищать — ну, и ладно. В последнее время я вообще искусством айкидо увлёкся — не было секций рукопашного боя, а то бы записался и бокс бросил. Но были книги, была культура, которую я изучал.

Главный принцип айкидо — используй силу врага — подходил мне, как нельзя лучше. Ведь по природе своей неделовой я, несуетливый — философ, миросозерцатель и теоретик скорее, чем практик. Наблюдаю, размышляю, принимаю и не испытываю ни малейшего желания переделывать. При этом, когда впадаю в прострацию, на лице моём блаженная улыбка — мама говорит, идиотская, но это она зря.

Я стал немногословен и нетороплив, спокоен и улыбчив не потому, что ношу титул чемпиона города, как утверждает моя мама, не потому что я учусь в самом престижном лицее города, как думают мои прежние друзья, а потому, что я теперь человек новой культуры. О, об этом я мог бы говорить много и долго — кто бы слушал. Но мир, увы, суетлив.

Идиотская (это мамино) моя улыбка сыграла скверную шутку с соперником в финальном бою на приз Хохрякова (был такой знаменитый боксёр). Вообще-то, это открытый чемпионат города.

До финала мало было интересного. Разве что, заметка в газете — «… ранее неизвестный спортсмен Виктор Агарков…» и т. д.

Финал. Мой соперник в ранге действующего чемпиона, старше меня, но легче на полтора кило. Лупазим друг друга раунд, второй. Что, думаю, за напасть такая — никакого желания побеждать. Соперника стало жалко — ну, хочешь, я тебе так уступлю. Скажу — ты сильнее, чемпион.

Эта японская философия на лице моём отразилась.

Тренер мне потом говорил:

— Ты, что это улыбаться-то начал — чуть загубник не потерял.

— А не знаю, — говорю.

Соперник мой тоже ничего не понял, но разозлился — а, лыбишься! — ну, получай, получай.

Удар — мимо, удар — мимо, удар — он на полу.

Ну, а что размахался-то — чай не мух гоняем.

А он сел на попу и всё руками сучит, будто комара с носа гонит — нокаут.

Жалко мне его, за себя стыдно, а все поздравляют.

Только мама дома сказала:

— Однажды из тебя выбьют мозги, и будешь ты по слогам читать, на палочках считать.

Кто знает, может, она и права.

Тренер мой, хоть и сделал чемпионом, но не любил меня до зубовного скрежета:

— Не спортсмен ты, не чемпион. Знаешь, кто такой чемпион? Он лидер во всём, он всегда прав, он женщине в трамвае место не уступит, и любую из них переспорит. Это объяснимо. Бывает, нет уже сил, всё — ложись и помирай, но ты дерёшься и побеждаешь исключительно на одном самолюбии. У тебя этого нет, поэтому ни на что особо не рассчитывай.

Когда я сошёл с ринга чемпионом, он повернулся ко мне спиной:

— Случай. На Россию не надейся.

Поэтому, переехав в новый район, я нашёл другой зал и нового тренера.

Этот сразу заявил:

— Готовимся к России.

Но это тема другого рассказа, вернёмся к злополучному дню.

Шагали мы втроём из школы (для простоты: лицей, лицей — надоедает). Мои новые друзья — Димка Быков и Серёжа Жуков трепались, как всегда, а я молчал и улыбался. Друзьями мы стали не общностью интересов, а просто живём рядом, ходим вместе в лицей, там общаемся. Дома у каждого своё.

Бычок по секрету открыл, что мечтает стать частным детективом. Конечно, логика мышления у него есть, не отнимешь. Мозгами пораскинуть, преступника вычислить — это хорошо для какого-нибудь аналитика убойного отдела. А частному детективу, как утверждает классика жанра, надо ещё уметь бегать, прыгать, драться и стрелять. С этим у Бычка никак.

Потом ему щенка подарили — немецкую овчарку.

— Помощника выращу, — заявил Димон. — Следы брать, преступников обезвреживать.

— Кому-то надо, — согласился я, намекая на его физические возможности.

Бычок возил овчарёнка в собачий питомник, где его натаскивали служебным премудростям настоящие инструкторы.

Жучок был евреем по наружности и по крови. У него там, в семье что-то не заладилось, и в какой-то момент урождённый Сергей Фрицлер стал Серёнькой Жуковым. Учился он хорошо, как и положено потомку Моисея. Был худощав, сутул и так бледен лицом, что преподаватели нередко волновались:

— Жуков, с тобой всё в порядке? А то иди домой — уверен (а) то, что мы сейчас будем проходить, ты уже знаешь.

Раньше, до меня, они совсем никак не пересекались — появился я, и создалось наше трио. Они тянулись ко мне и ревновали друг к другу. Бычок сказал — конечно, по секрету — они даже подраться хотели, чтобы выяснить, кто будет со мной дружить. В первые недели знакомства не вылазили из нашей квартиры, провожали меня во дворец спорта и терпеливо ждали конца тренировки.

Потом Бычок увлёкся своим щенком, а когда он подрос, заявил:

— Я теперь никого не боюсь.

И гулял ночами в парке Гагарина, осматривая тёмные кусты и закоулки, бросаясь на любой подозрительный шорох.

В последнее время Жучок тоже нашёл себе какое-то занятие — стал где-то пропадать. На уроках был рассеянный. Случалось, мог запеть вдруг или заговорить с кем-то не присутствующим. Учителя тихонечко отправляли его домой с провожатым, и качали в спину головой.

— Мужики, мне нужна работа, — объявил я. — Думайте.

Расспрашивать, уточнять они не стали — были в курсе моих последних злоключений. Посыпались предложения и их критика.

— Можно машины мыть на стоянке и у светофора.

— Это для мелюзги.

— Тогда машины разгружать, вагоны на базе какой-нибудь.

— Напарник нужен.

Оба съёжились под моим вопрошающим взглядом — ни физических возможностей, ни духовных желаний пойти в грузчики они не имели.

— Можно розничной торговлей заняться, — предложил Жучок. — Я знаю одну шарашку, там можно получить товар утром в кредит по оптовой цене, а вечером рассчитаться и сдать нереализованное. Очень даже удобно. Я с этого начинал свой бизнес.

— А ты у нас бизнесмен? — удивился Бычок.

— А то.

— Вот не знал, не замечал. Впрочем, вру — в буфете ты всегда за всех платишь, и на аттракционах тоже. Я тебя как-то спрашивал: «Откуда деньги достаешь?» А ты: «Из кармана». Я и подумал — дома дают. Оказывается, ты у нас самостоятельный.

— Подожди, — вмешался я. — И много эта суета даёт?

— Ну, какой день, а то и «пятихатку» можно выморщить.

— Нормально. А где торговать?

— В подземных переходах, в парке, на игровых площадках. Товар-то детский — «Марсы», «Сникерсы», жвачка, зажигалки, сигареты.

— И это разрешено?

— Гоняют. Менты, шпана.

— На шпану плевать, с ментами не поспоришь.

— Чего с ними спорить, собрал товар и в другое место — город большой.

— Слушай, а мне-то можно в эту шарашку засуетится?

— Слово скажу, и можно будет.

— Ну, так скажи.

— Скажу. Ты как насчёт завтра?

— Свободен весь день.

— Тогда я позвоню и скажу, где встретимся.

Дома перерыл весь гардероб, подбирая прикид для работы.

Утром, лишь только Жучок позвонил, натянул затасканные джинсы «Милтонс», майку с голой красоткой — её мне тётя Женя подарила (майку, конечно), а мама не выкинула лишь потому, что подарок. Долго она лежала нетронутая и вот пригодилась. Ещё куртку рокерскую, шляпу ковбойскую и тёмные очки.

Увидев меня в таком наряде, Жучок удивлённо хмыкнул. Под мышкой он держал картонную коробку, на плече болталась туго набитая спортивная сумка.

— Пошли.

Мы спустились в подземный переход у Никитинского рынка.

— Вообщем, товар взял под свою ответственность — тебе там незачем светиться. Торгуй, я на стрёме постою. Если вдруг менты — свистну.

— Поторгую, — я высыпал содержимое ящика на газетку, а потом аккуратно разложил всё на нём же.

Налетай, торопись, покупай, не скупись.

— Ты на сумку не садись — там тоже товар, — предупредил Жучок, достал из неё жвачку и ушёл за угол.

Я присел на корточки и оглядел свою витрину — какие-то флаконы, булавки, брошки, «сникерсы», «марсы», несколько номеров «Спид-инфо», ещё какая-то порнушка. Полистал и убедился, что на свете достаточно красивых женщин — на Ленке Григорьевой свет клином не сошёлся.

Прохожие сучили ногами, но никто не останавливался — прицениться, посмотреть.

Становилось скучно и хотелось крикнуть: «Люди, где же моя „пятихатка“?»

У противоположной стены сидела таджичка-нищенка с младенцем на руках, девочка лет пяти ходила вокруг неё, протягивая грязную ручонку прохожим. Когда обозначился разрыв в людском потоке, я поманил её пальцем. Она робко приблизилась, уставилась на меня прекрасными персидскими глазами. Чудо как хороша!

Я вручил ей батончик «сникерса». Девочка грязной лапкой цапнула его, и бегом к маме. Мой подарок бесследно исчез в многочисленных складках цветастого платья, а малышка обернулась ко мне, застенчиво и благодарно улыбаясь.

Что мне оставалось делать? Моё измученное сердце требовало любви и ласки, хотя бы такого беззащитного существа, как эта маленькая беженка. Я снова подманил её пальцем, но пустился на хитрость. Развернул батончик, отломил кусочек и сунул ей в рот. Девочка стремглав кинулась к матери, но вот беда — сладкий «марс» моментально растаял у неё во рту. Моя персиянка остановилась и обернулась ко мне — её прекрасные глаза были полны слёз.

Я позвал её жестом и, не выпуская батончик из рук, предложил откусить.

Мои опыты по приручению дикой персиянки прервал Жучок. Он достал из своей сумки жвачку, сунул в карман и усмехнулся:

— Навар тратишь?

— Нет навара.

— Так, Витёк, долги не покроешь.

— Боюсь, ты прав.

— Ну, подождём ещё немного — часа не работали.

Он ушёл и тут же вернулся, пятясь спиной. По испугу на его лице, я понял, что те трое парней, преследовавших его по пятам — нет, наверное, по носкам: ведь он же спиной пятился — нехорошие люди.

Один нахально водрузил ступню на картонную мою витрину:

— Так, дёрнул отсюда, а товарчик мы конфискуем.

Я приподнял очки на лоб:

— Ты шутник что ли?

— Нет, охрана общественного порядка.

— Не тянешь ты на охранника — оружия нет, — я держался хорошо, роль беззаботного балбеса мне пока удавалась.

— Как нет, а это? — финка из кармана перебралась в его ладонь.

— А вот это ты зря, — сказал я, поднимаясь. — У тебя осталось только три минуты, чтобы добежать до канадской границы.

— Сейчас, — сказал ещё один из троицы. — Только штаны подтяну.

Наврал, конечно. Штаны он подтягивать не стал, а подпрыгнул и здорово так заехал ногой Жучку в подбородок — каратист, должно быть.

Худосочный Серёга сначала взмыл в воздух вопреки законам тяготения, а потом грохнулся сутулой спиной на мрамор перехода, и ещё несколько раз голова его подлетала и гулко опадала.

Я думаю, ему крепко досталось, а эти ребята так не думали — они стали пинать неподвижное тело моего приятеля, а «охранник» с ножичком кинулся на меня.

Я толкнул ему под ноги картонный ящик, нырнул под сверкающее жало «пики» и выскочил на оперативный простор. Мой противник сразу построжал — понял, что имеет дело не с профаном. Нож его уже не рвался безоглядно в мою сторону, а мелькал перед его же лицом, будто мух отгонял. Достать его стало труднее, а скакать «па-де-де» уже не было времени — несчастного Жучка эти звери могли до смерти забить.

Я рискнул, получил царапину под ухом, но врезал «пикадору» под дых. Он побежал спиною вперёд, довольно точно повторяя все петли и зигзаги убегающего от него случайного прохожего.

Мне почему-то показалось, что у этой троицы давние счёты с Серёгой Жуковым. Не могут случайные налётчики избивать незнакомого, несопротивляющегося парня с такой жестокостью. Мой коммерческий наставник лежал, не закрываясь, и только хрюкал от каждого удара и марал белый мрамор алой кровью.

Я хорошо одному врезал в затылок — от души, но больше ему досталось от гранитной стены. Он так приложился к ней разгорячённым лбом, таким смачным звуком отметил эту историческую встречу, что умудрился упасть на спину, упокоив ноги на этой же стене — ни дать, ни взять, уставший турист на привале.

Полюбоваться на дело рук своих не дал мне каратист — он завизжал, как кот кастрированный, и пошёл на цыпочках вокруг меня. Ручонками сучит, ножки подгибает, глазками сверлит.

Ой, ой, ой. Прямо бабай-шайтан. Где моя прекрасная персиянка — как бы девочку не напугал.

Я плюнул ему в харю и попал. Он удивился — разве так дерутся? Дерутся. И ещё вот так. Я поднял оброненную финку, подкинул, поймал за лезвие и замахнулся для броска.

О, как он бежал! Нет, ребята, вам я скажу так — каратэ это не айкидо: психи там все. Он так рванул, что в широкий и свободный проход не смог вписаться — ударился о стенку и, наконец, скрылся с глаз моих.

Я поднял Жучка, усадил у стены — он дышал и даже был в сознании. Досталось ему, конечно, но евреи народ двужильный, их так запросто со света не сживешь. Он не стонал и не жаловался, только дышал глубоко и часто, с надрывом. Покосился на натюрморт у стены — его неподвижный противник вверх ногами.

— Хочешь попинать?

Жучок покачал головой:

— Пошли отсюда, сейчас менты набегут.

— Пропал товар, — я критически осмотрел место побоища — раздавленные флаконы, батончики, порванные журналы. Поискал глазами персиянку, но их с мамой следы простыли.

— Чёрт с ним. Рассчитаемся. Сумка где?

— Цела.

— Бери её, пошли. Помоги мне подняться.

Тамочкин нашёл способ содрать с меня шкуру за разбитое Ленкой стекло — он заставил неделю работать дворником в лицее. Вернее, помощником имеющегося, штатного.

Осень, листва задолбала — сыплет и сыплет, хоть не подметай. У меня из-за этой каторги проблемы с тренировками — на одну опоздал, другую вообще пропустил. Тренер лютует.

Он чуть что кулак под нос:

— Морду набью.

Шутит или правда? Не хочется выяснять.

Я крыльцо подмету и бегом на тренировку. Вечером возвращаюсь и допоздна под фонарями — вжик-вжик, вжик-вжик. Весь Челябинск с ритма сбиваю.

Ленка со мной не здоровается и не разговаривает. А тут как-то остановилась — я ещё крыльцо мёл.

— А тебе метла к лицу, чемпион.

— Кусок хлеба на старость.

— Вот ещё говорят, обувь чистить — доходное дело.

— Все работы хороши.

— Вообще-то, ты молодец — про меня не раскололся.

— Ты тоже ничего, только помаду смени.

— А ты зачем полез-то, похвастаться хотел перед друзьями?

— Что сказать, кроме правды, — люблю, жить без тебя не могу.

— Не ври — так не любят. Вот в той школе, где я училась раньше, меня один мальчик любил, так я ему верила. Он за руку возьмёт, губами к ней прильнёт, и у него сердце замирает. Я чувствовала — натурально останавливается.

— Я так не смогу, точно — сердцу не прикажешь. А вот если бы ты была нормальной девчонкой.… Ну, там, без всяких предрассудков, то явилась к нам домой, попила чайку с мамой и сказала между делом, что мы с тобой дружим и всё такое.

— Ну, ты так бы и сказал, что проблемы дома — неужто бы не выручила. А то целоваться лезет — тоже мне, чемпион. Если на тебя шалашовки вешаются, то не путай их, пожалуйста, с порядочными девушками.

— Ладно, прости, был не прав, но мне понравилось — я бы повторил, только без рукопашной.

— Заслужить надо.

— На это не рассчитывай — дама моего сердца не будет мешать моей карьере. И почему такая дискриминация — за девушкой надо ухаживать. А за парнем не надо что ли? Он что, из другого теста сделан?

— Ну, конечно, мы же чемпионы.

— А вот давай дружить по-новому, вопреки всем правилам и законам. У меня школа, тренировки, вот эта проклятая отработка. У тебя — свои заботы. Но если есть свободное время и желание, ты — рядом со мной. Мне будет приятно и хорошо. И я точно так же, свободную минуту с тобой.

— А если ты скажешь, Ленка, целоваться хочу, а я не хочу — конец дружбе.

— А почему ты не должна хотеть?

— А вот не хочу.

— У тебя с организмом всё в порядке?

— Не беспокойся — всё обгемахт.

— А вот мама считает, что человек в нашем возрасте должен встречаться с лицом противоположного пола и целоваться.

— Твоя мама — авторитет?

— А то.

— Ну, не знаю. Но скажу честно — ты мне нравишься, на остальных пацанов не похож. Но вот девчонки о тебе сплетничают — задавакой тебя считают, бабником и голубым…

— Так не бывает — уж что-нибудь одно.

— Слушай, я помогу тебе с мамой — подыграю, а вы возьмёте меня в свою компанию?

— Какую компанию?

— Ну, ты, Жуков, Быков — вы же всегда вместе тусуетесь, и я с вами хочу.

— А кто тебе из них больше нравится?

— Ты.

— Тогда берём. Сегодня, как стемнеет, приходи сюда — метла запасная есть.

Но она не пришла.

До полуночи в гордом одиночестве мёл, грёб, жёг и орал на весь околоток:

— Пятнадцать тон умри, но дай!

— Всю жизнь работай, всю жизнь страдай!

Ну и т. д.

Назавтра выходя со двора лицея, услышал разговор двух обывательниц.

— Додумались — по ночам заключенных привозят в наш район на благоустройство.

— Откуда знаешь?

— Сама слышала.

— Ужас. Скоро как на ЧМЗ будет.

Для непосвящённых поясню: ЧМЗ самый бандитский район города — общаги ПТУ, «химиков», гастарбайтеров.

Жучок пришёл в лицей через неделю после известных событий, на себя непохожим. Краше в гроб кладут, говорят в подобных случаях. Но он приступил к занятиям и ничуть не отстал. Свои синяки объяснил:

— С машиной столкнулся, и ей не повезло — отъездилась.

Я оберегал его, как мог, от насмешников. Хотя народ у нас в массе своей чуткий, воспитанный, за исключением двух-трёх уродов — чужой беде не радуется.

Обсудили вопрос о загубленном товаре. Долг, и его надо было возмещать.

— Поторгуем, — сказал Жучок. — Они больше не сунутся — научены.

— Нет, — наотрез отказался я. — Во-первых, не моё это — уж лучше метлой зарабатывать. Во-вторых — пока сидел на паперти, не только никто не подошёл, не заинтересовался, даже не взглянули на товар наш. Нет. Давай ещё думать, чем заняться и как деньги вернуть.

Опять была суббота, и мы опять шли домой. Только уже вчетвером — с некоторых пор Ленка затесалась в нашу компанию. Ребята покосились на неё, но промолчали — прихоть атамана. А мне смешно — о чём она болтать будет, поклонников-то для неё здесь нет.

Она:

— Когда с мамой познакомишь, чемпион?

— Подготовить надо. Может, завтра?

— Замётано. Позвони, как готова будет, я нахлыну. Какие у неё есть пристрастия?

— Мне известны две — я и Есенин, но сейчас не это главное, — и я поведал Бычку с Ленкой наши с Жучкиным проблемы. — Работа мне нужно. Что скажите?

Вопрос не нов — Димон задумался.

Ленка:

— Я летом на маминой работе секретаршу подменяла на время отпуска, три штуки заплатили…

— И?

Ленка пожала плечами.

Действительно, работа случайная, временная, да и не гожусь я в секретарши. А чего тогда языком молоть?

Бычок разродился:

— Можно в боях без правил участвовать. В ночных клубах их часто устраивают, платят сразу и хорошо.

— А что, мысль — встрепенулся я и взглянул на Жучка.

Он был самым умным из нас, потом — долг-то общий с ним, ему и быть эмприссарио.

Ленка влезла с ехидцей:

— Будете на пару с фонарями разгуливать — то-то света будет.

Я Жучка локтём в бок:

— Что скажешь?

— Потом. Мне сейчас страшно не до сук. Ты, Витёк, прихватишь мой кейс? Я завтра забегу.

На том и расстались. Мой дом, им идти дальше.

Смотрел Ленке вслед и мурлыкал под нос классическое:

— Я гляжу ей в след, на ней платья нет,

А я всё гляжу, глаз не отвожу…..

Воскресенье. Когда ещё поспать-понежиться, как не в выходной?

Звонок в двери.

Мама из своей спальни:

— Вить, к тебе.

Я из своей:

— Ага. Тамочкин, больше некому — вот моду завёл. Но он к тебе, однако.

Звонок настойчивый, мёртвого поднимет.

Мама, шаркая тапками в коридоре:

— Лодырь.

— Он такой, — не сдаюсь я и нахлобучиваю подушку на голову.

— Вить, к тебе, — мама просунула в спальню растерянное лицо. — Оденься.

Одеться мне не дали. Только исчезла мама, в дверях уже стояла незнакомая девица — упитанности выше средней, ярко крашенная, в короткой кожаной юбке.

— Привет, я Марина, — сообщила она и плюхнулась в кресло.

— Привет, — я скатился с дивана вместе с одеялом, повернулся к гостье спиной, прыгая на одной ноге, натянул джинсы. — Извини, у меня не прибрано.

— Это ничего. Я люблю интимный бардачок.

Она закинула ногу на ногу, и я сразу озадачился мыслью — есть ли у неё под юбкой бельё. Вроде, глупо: есть ли, нет — какое мне дело, как она одета и во что. А взгляд упрямо тычется в край юбки и хочет пронзить несколько последних сантиметров до того места, откуда растут эти пышные ноги.

Мои мысли, наверное, читались на моём лице.

— Не торопишься? — спросила она, когда я начал складывать диван.

— В смысле?

— Да я бы и диван разложила, и тебя на нём. Мамахен-то скоро уйдёт?

Мама будто приглашения ждала — вошла с подносом:

— Чай, кофе, сигареты.

Чай, кофе лежали в пакетиках рядом с чашками кипятка, и ещё сахар и шоколадные вафли. Про сигареты мама так сказала, для юмора. И получила…

— У меня свои, — Марина достала из сумочки сигареты и зажигалку. Вынула, сунула, щёлкнула, затянулась и пустила кольцо.

— Вообще-то, я по делу, — сказала она и выразительно посмотрела на маму.

Та вышла, как оплёванная, сутулясь и шаркая тапочками.

Мне её жалко стало, и я недобрый взгляд поднял на девицу.

— Ну?

— Я Марина Жукова. Просекаешь?

— Нет.

— За кейсом зашла, тормоз — Серёжка попросил.

Она стряхивала пепел в чашку на подносе, а я стоял на балконе, подальше от дымовой атаки.

Разыскал Серёжкин кейс и поставил перед ней:

— Забирай…

Хотел сказать: «Забирай и выметайся». Не сказал, думал, догадается, по лицу прочтёт.

Марина утопила «бычок» в другой чашке и поднялась.

— Засиделась я.

Я пожал плечами:

— Да уж…

— А ты не вежлив.

— Что поделаешь.

— Ну, пока, — гостья незваная принялась курочить входной замок.

Это английское изобретение мы поменяли вместе с квартирой, и оно ещё никому не уступило с первого раза. Крутозадая Марина не была исключением — замок охотно щёлкал, легко вращаясь в обе стороны, но дверь оставалась запертой.

— Всё, остаюсь, — сказала Марина и откинулась к косяку. — Судьба.

Только не это. Я вмешался и мигом распахнул дверь.

— Гуд бай.

— Бай-бай.

На кухне мамы не было. Я легонько постучался в спальню, открыл, вошёл. Она сидела на краю тахты, сгорбившись, на коленях носовой платок, глаза заплаканные.

Я сел на корточки, придавил подбородком платочек, заглянул в глаза:

— Ну, что случилось?

— Зачем ты так со мной? Разве я заслужила? Виновата в чём?

— Честное слово, это Жучкина сестра, и я её вижу первый раз.

— Знаешь, только не ври. Если тебя влекут такие вот девицы, то встречайся с ними где угодно, только…. Это и моя квартира, и я имею право….

Время, говорят, лечит. Только к Жучку это не относилось. Нет, синяки и ссадины вроде бы понемногу рассасываются, не так контрастны стали. Или наоборот — лицо его потемнело, посинело, почернело, и не так бросаются в глаза гематомы. Стал он мрачнее не только лицом, но и душою. Подошёл ко мне перед уроками, пряча глаза:

— Ты извини, задёргался вчера. Кейс прихватил?

Конечно, всё, что произошло с нами, случилось не вчера — было время всё заново пережить в мыслях, сопоставить и обдумать, прежде, чем взяться за перо. Но и теперь, спустя месяцы, никак не поддаётся описанию эта сцена наших с Жучком взаимных удивлений и упрёков. И я её опущу, с Вашего позволения.

— Какой кейс?

— Какая сестра?

— Теперь я пропал, — взгляд Жучка остекленел.

— Стоп. Вижу, дело тёмное, дело непонятное. Ты с уроков не дёргай, после — не пропадай. Пойдём ко мне, и ты всё-всё, не торопясь, расскажешь.

Выслушав Жучка, я сказал: «Так», и позвонил Бычку:

— Шилом ко мне, и Ленке позвони.

— Зачем ты их впрягаешь? — уныло спросил Жучок.

— А ты меня зачем?

И он промолчал.

Явился Бычок.

— Рассказывай, — приказал я.

— Ни себе шиша, — присвистнул наш кинолог, выслушав Жучка.

Пришла Ленка.

— Рассказывай.

Серёга вздохнул и опять поплёл свою детективную историю. С каждым разом она пополнялась новыми деталями и, в конце концов, приобрела такой вид.

У Сергея Жукова, урождённого Фрицлер, отец живет в Израиле, а мать вышла за другого. Серёжка задумал переехать (удрать) к отцу. Чтобы заработать деньги на проезд, стал просматривать в газетах частные объявления. Наткнулся на фирму, кредитовавшую товарами для розничной торговли. Попробовал — пошло. Не густо, но на безрыбье.…

Подошёл к нему как-то некто, спросил, что почём и…

— «Дурь» есть?

Раз, другой….

По одной версии, Жучок спросил своих патронов, нельзя ли «дурь» эту самую достать. По другой — они ему предложили таскать в кармане для желающих. Вот тогда пошли настоящие деньги, а приятель наш стал наркоторговцем. Он продавал «пакетики» прохожим, сидя за лотком, лицеистам на вечеринках, посетителям молодёжных кафе.

Однажды отоварил известную мне троицу. Потом они попытались добыть «дурь» бесплатно — попросту выкрутили Жучку руки и обшарили карманы. После этого охотились за ним по всему городу.

Моя расправа с ними вселила в душу наркоторговца уверенность, а отказ торговать — панику. По другой версии, фирмачи заинтересовались мною и приказали Жучку вовлечь в дело. Они и придумали этот трюк с кейсом, девицу подослали.

— В кейсе «дури» не было? — осведомился Бычок. — Ну, а тогда, какие могут быть претензии? Витёк чист, и твои предъявы по барабану.

— Подожди, — тёмное, осунувшееся лицо Жучка навеяло мне недобрые мысли.

— Подожди, — сказал я и взглянул на Ленкины колени. Она сидела в том же кресле, где прежде пресловутая Марина, и край её юбки на середине бёдер также приковывал взгляд. — Если ты, кукла, ещё раз явишься без штанов на наше собрание, я тебя выгоню. Понятно?

— Понятно, — пролепетала Ленка, вжалась в кресло, одёрнула юбку и притащила на колени журнал.

— Теперь скажи, господин Фрицлер, — начал я зловещим шёпотом. — Ты с нами или сам по себе? Просеки ситуацию. Мы — порядочные люди, ты — наркоторговец. Твой бизнес грязен и вонюч — нам не по пути. Ты сделал мне предложение и получил на него ответ — нет. На этом я тебе могу сказать — более тебя не задерживаем. Но ты наш друг, или был таковым, и мы даём тебе шанс. Если хочешь остаться с нами, бросай свои делишки, найдём способ заработать бабки и без наркоты. Если хочешь продолжать, то выходная дверь налево по коридору, забудь сюда дорогу, и не тревожь моих друзей.

Мои друзья сидели притихшие — Бычок выскребал пятнышко с брюк, Ленка согласно кивала головой.

— Ребята, я с вами, — пропадающим голосом пролепетал Жучок.

Ленка замерла, пришла в движение голова Бычка — он не верил.

— Ты им много должен? — продолжил я.

— Нет. Практически, нисколько.

— Забей с ними стрелку — надо объясниться. Чтобы они отстали от тебя и выбросили меня из головы.

— Это очень опасные люди.

— Ты преувеличиваешь — карманник не ходит с ножом, наркоторговец с пистолетом. У каждого бизнеса свои приёмы, свои люди, со своими привычками. Думаю, мы сможем договориться — на нас с тобой свет клином не сошёлся. Мы-то их не трогаем — иначе…

Зазвонил телефон. Мама:

— Ты где?

— А ты куда звонишь?

— Нет, я спрашиваю, где ты шляешься? Мы с Женей сидим за накрытым столом, ни одного мужчины рядом — бегом сюда.

Понизив голос:

— Подарок на твоём столе.

У моей тётки Жени день рождения. Я, конечно, знал и не забыл, но дела…

— Я тут с девушкой, и нет никакой возможности выпроводить.

— Хорошая девушка?

— Лучше, чем была.

— Бери с собой, хором рассмотрим.

— Ну, всё, — я положил трубку. — Как говаривал один мой знакомый: цели ясны, задачи поставлены — за работу, товарищи.

Ленке:

— А ты как на счёт прогуляться?

— Это по плану «Даешь маму»?

— Ну да.

— Пошла переодеваться.

— Только ты не очень-то…

— Обижаешь, начальник…

Тётя Женя, младшая мамина сестра, была щедро одарена природой — умна и красива; её лучезарная улыбка щедро светила всем, кроме, ну, разве только известных и отъявленных негодяев. Но такие в её компанию не попадают, тем более, на день рождения. Она ненамного старше меня, и мы с ней на «ты».

— Здорово, красавица.

— Привет, мордобоец.

Такие отношения маму коробили:

— Ширмачи.

Ленка выглядела, как того требовала обстановка — скромной лицеисткой. Мы выпили с ней по бокалу шампанского и ещё чуток какого-то испанского вина.

Взял в руки гитару, только струн коснулся, а Ленка запела высоким и чистым голосом:

— Не жалею, не зову, не плачу

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым….

Я видел, как поползли вверх мамины брови. В зале стало светлей от Жениной улыбки — она тоже без ума от Есенина и присвоила музыкальный подарок.

Не прошло и получаса, как мои дамы, обнявшись на диване, распевали втроём о том, какими они были наивными, как же молоды были тогда. А я, безбожно фальшивя, подбирал аккорды и на полном серьёзе опасался за свою свободу — уйти бы холостым с этой пирушки.

Жучок сообщил — о встрече договорено.

— Сообщи остальным, — приказал я.

— Зачем их-то тащишь? — унылый голос Жучка начал меня раздражать. — Мало ли что может случиться — народ опасный.

— Вот чтобы ничего не случилось, нас должно быть много.

— Ну, притащи весь лицей.

— Если это поможет делу.

Позвонил Бычок:

— Ты ему веришь? Я нет. Но идти надо, верно? Место выбрано удачно. Мрачновато, конечно — лес, карьер, безлюдье. Но у нас есть секретное оружие — я Джину в кустах спрячу.

Джина — это четвероногий друг нашего Пинкертона.

Каменный карьер в сосновом лесу — излюбленное место отдыха студентов. Но это летом. Глубокой осенью здесь скучновато — сине-серые скалы отдали всё накопленное тепло и не влекут. Вода, летом сапфирово голубая от избытка медных солей, теперь отталкивает промозглой синевой.

Рассказывали, какой-то морж — профессор из ЮрГУ — бегал сюда по утрам купаться. Разденется догола — бултых! — и плавает в ледяной воде. Здоровью полезно. Нашлись обиженные на моржа студенты, не проникнутые святостью момента — стащили у старика одежонку. Доктор наук и профессор, пугая прохожих, добежал, в чём мать родила, до своего дома и позвонил соседям — ключ от квартиры тоже пропал.

Лично я не нахожу юмора в этой истории, а рассказал потому, что теперь на берегу этого карьера стоим мы и гадаем — что-то будет.

Бычок немного припозднился и украдкой подмигнул мне — мол, всё в порядке, Джина на исходной позиции.

Ждём. Разговор не клеится. Я всё поглядываю на Жучка. Как много сейчас зависит от него — и хочется понять, на чьей он стороне.

День сумрачный, под стать настроению.

А вон и наши оппоненты. Их двое. Один маленький, бритоголовый, толстый, рукастый — по всем признакам качок. Другой худой как скелет, длинный и сутулящийся, узкоплечий, в огромных в пол-лица солнцезащитных очках. Жилистая шея непроизвольно дёргается. «Тортилла» окрестил я его.

Они встали напротив нас.

— Ну?

Нервничают гангстеры, очкуют. Я усмехнулся и повёл речь.

— Кто из нас вам знаком?

— К чему это?

— Вот он, — я кивнул на Жучка. — Наверное, я. Этих вы не знаете. А мы вас совсем не знаем и не желаем. Сергей забудет. На этом предлагаю встречу закончить и навсегда расстаться.

Они переглянулись. Качок, прокашлявшись, сплюнул:

— Какого хрена?

Он сказал круче. Но зачем нам его лексикон?

Тортилла остановил его жестом и шагнул вперёд, из-за спины достал чёрный пистолет и направил дуло в моё лицо:

— А это видел?

— Джина, фас! — крикнул Бычок.

Дальше всё происходило, как в замедленном кино — тяжёлый скок огромной овчарки, резкий поворот Тортиллы, выстрел. Передние лапы Джины не нашли земной опоры, она ударилась мордой и проехала по инерции пару метров. Умерла без визга и конвульсий.

Бычок окаменел с округлённым ртом, так и виделся застывший крик на его губах: «Джи-на!». Жучок поперхнулся и закашлялся. Ленка покачнулась и шагнула в сторону, чтобы удержать равновесие.

Всё это я поймал краем глаза — профессиональная привычка — оценил обстановку и скорее непроизвольно, чем обдуманно, шагнул вперёд. «Вперёд, беде навстречу, товарищи в борьбе», — так, кажется, пели наши предки, выходя на смертный бой.

Зря дёргался — Тортилла, проводив взглядом собаку в последний путь, уже спешил ко мне. Ствол его пистолета упёрся в мой лоб.

— Следующая пуля вышибет твои мозги, умник. Или покажешь свой хук левой?

Я не зря учился в физико-математическом лицее — чтобы не умереть прежде времени со страху, принялся вычислять, какова вероятность превосходства в скорости моего удара в Тортиллову челюсть, его нажатия на курок. Результат получался удручающий — надо было вступать в переговоры.

— Зачем тебе это? Настоящие бизнесмены не размениваются на мокроту.

— А я не настоящий. Ты достал меня своей идиотской (сговорились что ль?) ухмылкой. Сейчас я тебе буду её стирать — пристрелю бабу…

— Сделай милость — надоела.

— Потом дружков твоих одного за другим.

— Избавишь меня от лишних хлопот.

— Нет. Ты их утопишь с камнем в штанах.

— Не сочту за труд. Ты зря нервничаешь — всё сделаю, как скажешь. Не буду только одного — торговать твоей вонючей дурью. И они не будут. Никто.

— Дурашка. Теперь не о торговле базар — концы надо прятать.

— Моё предложение прозвучало и остаётся в силе. Хотя теперь, после убийства, возможны усложнения.

— Вы её сами натравили.

— Все погорячились. Выяснять, кто первый начал жизнь — яйцо или курица — стоит ли?

— Мы девку возьмём в заложники.

— На хрен она нужна, — встрепенулся Качок.

— Молчи, что ты понимаешь.

— Сам заткнись.

Я вмешался:

— Действительно, зачем она вам? Убери ты пушку — все мозги мне простудишь.

Тортилла попятился:

— Значит так, сопляки, если вякните где — найду и мозги вышибу.

— Стороны договорились.

Они ушли тем же путём, как и появились.

— Что это было? — спросил Бычок.

Похоже, он был в прострации. Я кивнул на него Ленке и с Жучком пошли осматривать Джину. Пуля вошла в собачий лоб и где-то затерялась там. Овчарка была мертвее мёртвого и уже остыла. Подошли Лена с Бычком.

— Может, скорую, а? — Димон держался из последних сил.

— Ей уже никто не поможет, — рассудил Жучок. — А нам не стоит светиться — вопросов много будет лишних.

Правильно рассудил.

— Похоронить её надо, — сказал я.

Димка встал на колени, погрузил ладони в собачью шерсть и тихонько заплакал:

— Сволочи, какие сволочи.… Не прощу.… Никогда…

— Без лопаты могилы не вырыть, да и грунт здесь горный — заметил Жучок.

— Можно щель в скале поискать, — предложила Ленка. — Завалить камнями.

Димка вытер нос:

— Мы погребём её в воде.

— Здесь люди купаются, — осторожно заметил я.

— Пусть. Она была лучше многих из них.

Трудно возразить. Джина погибла, защищая нас, смело, бескомпромиссно, а мы вступили в переговоры с её убийцами.

Пожертвовали для погребения, кто что мог — я лишился фирменного ремня. Обвязали Джину камнями и сбросили в воду со скалы ныряльщиков.

Возвращались домой молча. Я представлял, что творится в душе каждого.

Бычок винил Жучка за то, что тот связался с наркоторговцами, убившими его друга. Меня за то, что я так опрометчиво пошёл на эти дурацкие переговоры, стоившие Джине жизни. Ленку, наверное, за то, что своим присутствием заставила быть мужественным и чёрствым по отношению к погибшей собаке.

Жучок винил меня за эти безрассудные переговоры с бандюками. Бычка, за его: «Джина, фас!». Ленку за то, что она есть.

Интересно, о чём Ленка думает. Я покосился. Идёт такая строгая, ни на кого не взглянет. Мне захотелось несбыточного — на тёплой тахте положить голову на её колени.

С утра хмурый день, наконец, разродился мелким нудным дождём. Намокла моя шевелюра, и я подумал, что Ленке мало приятного ощущать сырую мою бестолковку на своих мягких коленях.

Утром, выпроводив маму на работу, не пошёл в лицей, а позвонил Мустафе.

Чтобы быть понятым, расскажу о нём, что знаю. Мустафу на самом деле звали Генка Белов, и был он авторитетом среди пацанов в том районе, где мы прежде с мамой жили. Почему Мустафа? Точно не знаю. С виду он был упитанным малым, с хитрой татарской физиономией. Что-то женственное было в его рыхлой фигуре и широком лице. Наши пути долго не пересекались — так, слышали друг о друге, но особо не интересовались. Он был постарше лет на пять, имел шайку подручных, занимался рэкетом.

Однажды, спохмела проснувшись, наехал на своих:

— Чем развлекать будете, орда?

Кто-то вспомнил — в ближайшей школе выпускной. А у Мустафы, надо сказать, какой-то нездоровый интерес к малолеткам.

Так они заявились на наш прощальный вечер. Для меня-то уж точно — переходил в лицей — гуд бай, родная школа

Они ввалились, и начались конфликты, сразу от порога.

Кто-то за трубку — милиция, милиция!

— Стоп, — сказал Мустафа. — Не надо ментов. Последний экзамен на взрослость, и мы уходим. Есть тут кто-нибудь, кто не боится со мной один на один?

Были мужики — и директор, и физрук (бугай ещё тот), но как-то поскромничали. Наверное, решили, что все свои экзамены в жизни сдали — нам, выпускникам, черёд.

Вышел я:

— Я могу. А что?

Подручники сразу Мустафе на ухо — шу-шу-шу. Он их отмёл рукой — брысь!

Ко мне подходит:

— Каратист?

Я помотал головой.

— Смотри, ногами не люблю — пнёшь хоть раз, перо достану.

Мы вышли во двор, потанцевали немного, посвистели кулаками в воздухе и поняли — я, что Мустафа имеет представление о боксе, Мустафа, что со мной ему не сладить, не хватит дыхалки. Я ещё не тронул его ни разу, он не достал, а уж пыхтел, как остывающий паровоз.

— Ладно, — сказал Мустафа. — Годится. Этого берём во взрослую жизнь, а мы уходим, как и обещал.

На следующий день Мустафа подстерёг меня у подъезда дома.

— Поговорим?

Я огляделся — вроде никого.

— Поговорим.

Мы прошли на детскую площадку. Мустафа достал жестяную банку из спортивной сумки:

— Пива?

— Только безалкогольное.

— Все продумано, — Мустафа поменял банку. — Давай знакомиться.

Дальше пошла вербовка — золотые горы и стаи голых баб.

— Знаю я ваши шабаши в подвалах и на чердаках с водкой, «дурью» и малолетними проститутками — не моё это всё, не моё.

— Уважаю, — сказал Мустафа. — Но мы не только веселимся, но и работаем.

— Зря ты так настаиваешь: тяжко тебе со мной будет — не умею шестерить.

— Так и я шестерок не люблю.

— Это слова, на деле — два медведя в одной берлоге.

— Чёрт знает, может, ты и прав. Ну, ладно, держи «краба». Ты мне люб — обращайся, если что.

Ещё год пути наши не пересекались, но Мустафа первым был, кто поздравил меня по телефону за победу на Хохрякова. Видимо, не забыл мою персону, отслеживал жизненный путь, и даже телефон где-то спроворил.

— Слушай, молодец! — кричал Мустафа в трубку. — Я на тебя поставил, кучу бабок выиграл. Приезжай, пропьём. Тормозишь, какие подвалы — я давно уже владелец фирмы. На моих ассамблеях всё градоначальство отплясывает. Вру, конечно, но дело времени. Приезжай, отметим. Брезгуешь, а зря.… Шучу-шучу. Ну, ладно. Прими мои поздравления. Обращайся, если что… Я, как видишь, не забыл.

И вот к этому человеку я решил обратиться за советом. Проблемы наши переплелись в сложный клубок, пролилась кровь, и я не знал, что предпринять, и чем всё может кончиться.

Мустафа откликнулся со второго гудка.

— Рад слышать, старик. Что за вопрос, подъезжай, обсудим. Прислать авто? Ну, жду.

На перекладных добрался по указанному адресу. Огляделся. А что? Не «Бизнес Дом Спиридонов», конечно, но вполне прилично. Квартира первого этажа жилого дома переделана под офис — парадное крыльцо, стоянка на десяток машин. За компьютером смазливая секретарша.

— Вас ждут.

Мустафа поднялся из-за дубового стола — мы обнялись, похлопали по плечам. За полтора года он ещё больше обрюзг, мешки под глазами — последствия нездорового образа существования.

— Хорошо выглядишь.

— Ты тоже.

— А, — Мустафа махнул рукой, — не ври. Мамон скоро по полу буду волочь или в тележке перед собой. Говорят, женитьба помогает от этой заразы — вот подумываю. Ты ещё нет? Ах, да, ты ведь школьник у нас, лицеист. Ладно, замяли. Чай, кофе, коньячок?

— Чаю.

Мустафа нажал кнопку селектора:

— Яночка, чайку мне и гостю.

И подмигнул.

Через минуту вплыла секретарша в мини юбке с ногами от Версачи.

Мустафа, наблюдая за мной, развеселился:

— Нравится? Хочешь, она тебе отщекочет? Стесняешься — я выйду. Ты посмотри, от чего отказываешься.

Он развернул Яну ко мне спиной и задрал юбку. Меж восхитительных ягодиц терялась узкая тесёмочка стринг.

Я поставил заплясавшую в руке чашку на блюдце и закинул ногу на ногу.

— Слушай, я ведь по делу.

— Не хотят вас,

...