Генерал лорд Эдвард Кэмпион, кавалер Большого креста ордена Бани, рыцарь-командор ордена Святых Михаила и Георгия (на военном поприще), кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» и прочая-прочая, с выражением абсолютного довольства сидел на ящике из-под мясных консервов за накрытым солдатским одеялом дощатым столом и сочинял конфиденциальное послание военному министру. Внешне казалось, что пребывает он в самом благодушном расположении духа, однако мысли, роящиеся на задворках сознания, приводили его в смятение и уныние. В конце каждого предложения – а писал он с возрастающим удовлетворением – они прорывались наружу и отвлекали его от процесса: «Что, черт возьми, мне делать с этим парнем?» или «Как не предавать огласке имя девушки?».
«Я не схожу с ума. Нет. Это просто утомление зрительных нервов. Кристофер же объяснял мне. Рассказал, как в университете ему мерещилась женщина, одетая по моде восемнадцатого века, которая рылась в ящиках его комода, когда он чересчур засиживался за своими бесконечными расчетами. Слава богу, у меня есть Кристофер, который все знает. Я никогда его не отпущу. Никогда, никогда, никогда», – пообещала она себе.
– Послушайте, Сильвия, – начал он, – несмотря на сегодняшнюю показуху, вы явно не в ладах с Кристофером. Придется мне в этом разобраться. Вы выдвинули серьезное обвинение против офицера Его Величества. Но когда в семье разлад, жены нередко наговаривают на мужей.
Когда жена бросает умного мужа ради молодого красавчика, это само по себе унизительно, однако если тот еще и начисто лишен мозгов, это удар ниже пояса.
Их болтовня, обычная для подобных обстоятельств, жутко отвлекала Тидженса. Денщик – как бишь его, Джонсон или Эванс – поведал, что его больше года назад знатно контузило немецким фугасом вместе с другими парнями из шестого батальона Гламорганского полка. А до этого собеседники выяснили, что он, оказывается, служил в роте, которой командовал Маккехни. Нет ничего необычного в том, что офицер болтает с солдатом из своей бывшей части, особенно если видятся они после долгого перерыва, обусловленного ранением одного или другого. Да и времени с момента их встречи около одиннадцати вечера прошло всего ничего – два с половиной часа. И вот теперь они безмятежно вели разговор при свете единственной свечи, воткнутой в пузатую бутылку. Денщик, сидя на корточках у изголовья, а офицер, уже облаченный в пижаму, свесившись с кровати, время от времени зевая, потягиваясь и то и дело подбрасывая очередной вопрос, вроде «А что стало с ротным старшиной Хойтом?». Таким порядком они могли проболтать и до половины четвертого утра.
Беда была лишь в том, что это жутко досаждало джентльмену, пытающемуся разобраться в отношениях с женой.
Денщик, валлиец из какой-то богом забытой горной долины, говоривший на малопонятном диалекте, тоже страдал бессонницей и, как Маккехни, был не в ладах с головой. Ходил вечно растрепанный, как дикарь, и косил обиженно темными глазами. Сидеть по старой шахтерской привычке предпочитал на корточках, а не на стуле. Говорил неразборчиво, будто выл, но мог порой выдать и что-то вполне вразумительное.
Единственное, что Тидженс отчетливо осознавал, когда наконец забрался в свой спальник, предварительно укрывшись сверху шестью армейскими одеялами и разместив рядом на складном стуле стакан крепкого грога, офицерский блокнот с вложенным в него карандашом (к одиннадцати надо было подготовить рапорт о желательности проведения лекций о причинах войны) и дешевый французский роман, осознавал так же отчетливо, как алые штабные петлицы выделяются на фоне коричневой формы, что болван Левин накануне вечером был довольно жалок. Щегольские ботинки со скользящими подошвами не добавляли ему уверенности на промерзшем склоне. Он то и дело хватался за локоть Тидженса, чтобы не скатиться вниз, и сбивающимся голосом бормотал бессвязные фразы.