Серия «Россия. Культурный контекст»

Составление, комментарии Анны Фёдоровны Некрыловой

Иллюстрация на обложке: Д. А. Ровинский. Рыба Мелузина. Лубок из альбома «Русские Народные картинки», 1881. Нью-Йоркская публичная библиотека, США

На титуле: Д.А. Ровинский. Елизар Лазаревич. Лубок из из альбома «Русские народные картинки», 1881. Нью-Йоркская библиотека, США

© А. Ф. Некрылова, составление, комментарии, 2025

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2026

В. Г. Перов. Портрет Владимира Ивановича Даля. 1872 г.

© Всероссийское музейное объединение о Государственная «Третьяковская галерея»

О Владимире Ивановиче Дале

Девятнадцатый век чрезвычайно богат выдающимися людьми во всех областях культуры и науки. И Владимир Иванович Даль занимает в этом культурном пространстве своё, особое место. Наверное, и сегодня мало найдётся россиян, не знающих и не пользующихся созданным им «Толковым словарём живого великорусского языка», его фундаментальным сборником «Пословицы русского народа», практически каждый из нас в детстве соприкоснулся с книгой «Старик-годовик». Но это далеко не всё, чем прославился Даль, и далеко не всё, чем он профессионально занимался. Он был морским офицером, успешным врачом, участвовал в нескольких военных кампаниях, занимал высокие государственные должности, в круг его интересов входили зоология, ботаника, педагогика, статистика, в широком смысле – народоведение; избирался членом-корреспондентом (1838) и почётным членом (1868) Российской академии наук.

Чтобы осознать масштаб этой удивительной личности, нужно хотя бы вкратце познакомиться с его биографией.

Владимир Иванович Даль родился 10 (22) ноября 1801 года в местечке Лугань бывшей Екатеринославской губернии (ныне город Луганск). Отец его, Иван Матвеевич (Иоганн Христиан) Даль (1764–1821) – выходец из Дании, принявший российское подданство. В автобиографической записке Владимир Иванович писал: «Прадеды мои по отцу были датчане и отец датчанин, вызванный Екатериною II из немецкого университета (кажется, из Йены) в библиотекари. Он был богослов, знал древние и новые языки». Заметим, что мать Владимира Ивановича (в девичестве Фрейтаг) одинаково хорошо объяснялась на пяти языках. Однако дома, между собой, говорили по-русски. Служба в Петербурге оказалась далеко не прибыльной, поэтому Даль-отец, «рассудив, что ему нужен хлеб, отправился в Германию, в университет, в Йену, и вышел доктором медицины»[1]. Через какое-то время он был назначен врачом по горному ведомству в Петрозаводск, затем переведён в Петербург и чуть позже в Луганск. В 1805 году семья переехала в Николаев, где Иван Матвеевич получил место старшего лекаря Черноморского флота и дворянство.

Эти подробности помогают понять склонность Владимира Ивановича к языкам, его учёбу (вместе с братом Карлом) в петербургском Морском кадетском корпусе, выбор профессии врача. По окончании кадетского корпуса Владимир Даль произведён был в мичманы и направлен служить на Черноморском флоте. Обосноваться надолго здесь не удалось. Причиной послужил его талант «забавно рассказывать с мимикою смешные анекдоты, подражая местным говорам, пересыпая рассказ поговорками, пословицами, прибаутками и т. п.»[2], его выступления в любительских спектаклях (обычно он играл комические роли) всегда имели большой успех; к тому же он писал стихи и сочинил комедию, где высмеивалась важная персона, названная новоиспечённым драматургом «придворной куклой». Когда в 1824 году обнаружились «пасквили» на главнокомандующего Черноморским флотом вице-адмирала А. С. Грейга, в сочинении их обвинили Даля. В его доме был устроен обыск, нашли стихи (были ли это те самые «пасквили», неизвестно), семь месяцев мичмана продержали на гауптвахте, затем последовал приговор суда: разжаловать в матросы. Но после заступничества «важных господ» из Петербурга Даля перевели на Балтийский флот, в Кронштадт.

Здесь Даль окончательно убедился в том, что морская служба не его призвание, и в 1826 году, выйдя после обязательной семилетней выслуги в отставку, отправился в Дерпт (нынешний Тарту), где поступил на медицинский факультет знаменитого университета.

Окончить полный курс Владимиру Далю не удалось. В 1828 году началась очередная Русско-турецкая война, медиков в войсках не хватало, поэтому решено было отправить на фронт студентов старших курсов, тем более что, как пишет П. И. Мельников[3], «за Дунаем наши войска встречены были двумя врагами – турками и чумою» (с. XIX), а на Украине вспыхнула эпидемия холеры. Учитывая успехи Даля в овладении теорией и практикой врачебного дела, ему зимой 1829 года разрешили досрочно защитить докторскую диссертацию на тему «Об успешном методе трепанации черепа и о скрытом изъязвлении почек». Получив степень доктора медицины и хирургии, Даль отправился в действующую армию на Балканы. Понятно, что работы у врачей было предостаточно, и молодой хирург проявил себя с самой лучшей стороны. Сослуживцам запомнился такой случай: во время битвы под Кулевчей (30 мая 1829 года, Восточная Болгария) Даль «долгие часы не покидал поле боя, действуя под пулями и ядрами. Он оказал помощь сотням солдат, пока крайнее измождение не свалило его. Наутро он был найден крепко спящим на сырой земле, между убитыми и ранеными»[4].

В сентябре 1829 года был подписан Адрианопольский мир, а в 1831 году Даль вновь оказался в действующей армии. На сей раз пришлось принимать участие в польской кампании – подавлении восстания поляков против власти Российской империи. Здесь открылся ещё один талант Владимира Даля. Он выступил в качестве инженера. Для переправы войск через Вислу именно Даль спроектировал мост, причём не обычный, а сборный, так что когда часть армии, вместе с артиллерией и обозами, переправилась на левый берег, мост разобрали, на плотах спустили вниз по реке и заново собрали, по нему доставили на противоположный берег остальные полки, затем мост уничтожили, что спасло от разгрома большой русский отряд. За это Даль получил в награду бриллиантовый перстень и орден св. Владимира 4-й степени, а описание моста вышло в Петербурге отдельной брошюрой[5], которая была переведена на французский язык и издана в Париже.

Обнаружение в Дале незаурядного инженера было неожиданным для тех, кто знал его только как врача, но вполне закономерным для него самого. Современники не единожды отмечали его инженерный склад ума, умение работать руками (он всё время что-то мастерил, освоил различные ремёсла), знание математики, склонность к точным расчётам. Характерен такой штрих его биографии: Даль любил играть в шахматы, даже устраивал соревнования на четырёх досках, при этом фигуры для собственных шахмат он сам выточил на станке.

В 1832 году Владимир Иванович поступил ординатором в Военно-сухопутный госпиталь в Петербурге и получил известность как успешный глазной хирург. Но уже в 1833 году был назначен чиновником особых поручений при Оренбургском военном губернаторе графе В. А. Перовском, прослужив на этой должности восемь лет. Здесь 18–22 сентября 1833 года он вместе с А. С. Пушкиным ездил по пугачёвским местам[6], а в 1837 году сопровождал императора Николая I в поездке по Оренбургскому краю. Свои новые обязанности Даль сочетал с врачебной практикой, многие считали его лучшим хирургом в Оренбурге. Не миновал Даля и ещё один военный конфликт: в 1839–1840 годах ему довелось участвовать в неудачном Хивинском походе.

В 1841 году Даль возвратился в Петербург. В течение нескольких лет он служил под начальством графа Л. А. Перовского, бывшего одновременно министром уделов и министром внутренних дел. Числясь официально секретарём при товарище министра уделов, Владимир Иванович де факто исполнял обязанности управляющего особой канцелярией при Министерстве внутренних дел.

С 1849 по 1859 год Даль жил в Нижнем Новгороде, занимая место управляющего Нижегородской удельной конторой. Стоит напомнить и такой эпизод в биографии Даля: во время Крымской кампании, находясь в Нижнем Новгороде, он создал один из первых в России добровольческих стрелковых полков. В него вступил сын Даля, Лев, будущий архитектор.

В 1859 году Владимир Иванович вышел в отставку и переехал в Москву. Незадолго до смерти перешёл из лютеранства в православие.

Скончался Владимир Иванович Даль 22 сентября (4 октября) 1872 года в Москве, похоронен на Ваганьковском кладбище.

В. И. Даль был общительным человеком, ему везло на замечательных людей, со многими из которых дружба продолжалась в течение всей жизни. В Морском кадетском корпусе с ним учились будущий флотоводец Павел Нахимов и Дмитрий Завалишин, ставший декабристом. В Дерпте он сдружился с тогдашними студентами – будущим знаменитым хирургом Николаем Пироговым и поэтом Николаем Языковым. Последний познакомил его с В. А. Жуковским, а тот, в свою очередь, – с А. А. Дельвигом, И. А. Крыловым, Н. В. Гоголем, И. С. Тургеневым и др. С редактором журнала «Москвитянин» М. П. Погодиным Даль дружил около сорока лет. Долгие годы сохранялись дружеские отношения с князем В. Ф. Одоевским, писателем и мыслителем; особенно нравились Далю его «Пёстрые сказки Иринея Гомозейки», в чём-то близкие его собственным сказкам. С А. А. Перовским (Антон Погорельский, автор романа «Монастырка», повестей «Чёрная курица», «Двойник» и др.) Владимира Ивановича объединяла не только литература, но и увлечение гомеопатией.

Особая страница жизни В. И. Даля – общение с А. С. Пушкиным. Это не только совместные поездки по пугачёвским местам в Оренбуржье, но многочисленные встречи в Петербурге, беседы. И конечно, известное всем дежурство врача В. И. Даля у постели умирающего Пушкина. На память о Пушкине у Даля остался перстень, который поэт называл талисманом. По словам Мельникова, у Даля же долго хранился сюртук Пушкина «с дырою от пули на правой поле», сюртук, в котором тот был на дуэли[7]. В 1837 году Даль написал «Воспоминания о последних днях жизни А. С. Пушкина».

Литературной деятельностью В. И. Даль стал заниматься, ещё обучаясь в Дерптском университете. В молодости пробовал себя в поэзии и драматургии. Первая поэма «Вадим» была написана в 1818 году, в рукописном виде сохранились две одноактные комедии – «Невеста в мешке, или Билет в Казань» (1821) и «Медведь в маскараде» (1822). А пьеса «Ночь на распутье, или Утро вечера мудренее. Старая бывальщина в лицах» (1839) была переработана в оперу «Чурова долина, или Сон наяву: Волшебная опера в трёх действиях, с превращениями, хорами и балетами»[8]. В 1830 году – Даль, напомним, в это время участвовал в Русско-турецкой войне – на страницах «Московского телеграфа» появилось его первое прозаическое сочинение – повесть «Цыганка».

Тогда же, в начале 1830-х годов, В. И. Даль берёт себе псевдоним – Казак Луганский – и под этим именем издаёт в 1832 году «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый», а через год начинают выходить «Были и небылицы Казака Владимира Луганского» (1833–1839, в 4 книгах). Обе книги принесли Далю литературную славу, но и здесь не обошлось без «капли дёгтя»: «Пяток первый» поначалу оказывается под запретом, тираж книги изымается: в помещённой здесь сказке о чёрте бдительные цензоры усмотрели антицерковную направленность и безнравственность, да и весь сборник управляющий делами Третьего отделения[9] А. Н. Мордвинов расценил как «насмешку над правительством», как «жалобы на горестное положение солдат». С ним был полностью согласен и начальник Третьего отделения А. Х. Бенкендорф. Опять (спустя десять лет) обыск, арест. Последствия могли быть самыми тяжёлыми, но, по одной из версий, спасло заступничество В. А. Жуковского, который на аудиенции у Николая I напомнил про построенный Далем мост. Дело закрыли, с Даля сняли арест и подозрения в неблагонадёжности.

Владимир Иванович стал осторожнее, но продолжал писать. И ещё раз попал в неприятную историю, из-за которой, с большой долей вероятности, ему пришлось уйти из Министерства уделов и покинуть Петербург. Речь идёт о рассказе «Ворожейка», напечатанном в 1848 году в десятом номере журнала «Москвитянин». Вновь цензура усмотрела в тексте «намёк на обычное будто бы бездействие начальства»; возмущённый Л. А. Перовский, по словам А. В. Никитенко, выговорил Далю: «…охота тебе писать что-нибудь, кроме бумаг по службе», что означало «писать – так не служить; служить – так не писать»[10]. Даль выбрал первое и на следующий год был уже в Нижнем Новгороде.

Первые книги Казака Луганского, как, впрочем, и большинство последующих, основывались на фольклорном материале: стилизация сказок, литературная обработка народных преданий, легенд, былинных сюжетов. Названия многих произведений говорят сами за себя: «Илья Муромец. Сказка Руси богатырской» (1836); «Ведьма (украинская сказка)» (1837), «Сказка о Георгии Храбром и о волке» (1836), «Упырь (украинское предание)» (1848, опубл. в 1861), «Полунощник (уральское предание)» (1848, опубл. в 1861) и т. п. Наряду с русскими и украинскими Даль перерабатывал также сказки народов Востока, например в 1839 году вышел сборник «Восточные притчи и сказки, переложенные из устных рассказов жителей Средней Азии».

В историю русской литературы В. И. Даль вошёл и как один из ярких представителей так называемой натуральной школы, преобладающим жанром которой, начиная с 1840-х годов, стал физиологический очерк. Писатели-очеркисты уделяли пристальное внимание быту разных, преимущественно средних слоёв населения, крестьянства, городских «низов», приоритет отдавался социальному анализу, что закономерно вело к сближению художественного творчества с наукой того времени – социологией, статисткой, этнографией, экономикой. Лучшие произведения, написанные Далем в этом оперативном нравоописательном жанре, – «Уральский казак» (1841, опубл. в 1842, 1846, 1861), «Денщик» (1841, напечатано в 1845), «Чухонцы в Питере» (1841, опубл. в 1846), повесть «Жизнь человека, или Прогулка по Невскому проспекту» (1843). Очерк «Петербургский дворник» был включён в первый выпуск знаменитого некрасовского альманаха «Физиология Петербурга» (1845) наряду с произведениями В. Г. Белинского, Д. В. Григоровича, Е. П. Гребёнки и самого Н. А. Некрасова. В 1848–1857 годах Даль пишет серию рассказов «Картины из русского быта» (опубл. в 1861). В. Г. Белинскому принадлежат слова: «Г-н Даль – это живая статистика живого русского народонаселения»[11]. Спустя почти сто лет о том же сказал М. Горький: очерки и рассказы Даля «имеют огромную ценность правдивых исторических документов, и если бы мы захотели детально изучать жизнь крестьян 1840–1850-х годов, для этой цели сочинения Даля – единственный и бесспорный материал»[12].

Ориентир на точную и обстоятельную фактографию прослеживается во всём творчестве Даля, и опять-таки поражает широта его интересов. Используя устные источники и собственные наблюдения, он описал обучение медведей в Сергачском уезде Нижегородской губернии и в Сморгонах в Белоруссии («Медведи», 1862), все тонкости охоты на волков в Оренбургском крае («Охота на волков», 1866); на основе оренбургских впечатлений – «Нечто о кумызе» (1843), «Особый способ сидки дёгтя, употребляемый киргизами» (1843); про русские обычаи рассказал в очерке «Смотрины и рукобитье» (1861). По поручению министра Л. А. Перовского написал «Исследование о скопческой ереси», изданное в 1844 году в нескольких экземплярах «для внутреннего пользования».

Важной составляющей литературной деятельности В. И. Даля было создание произведений для детей: «Первая первинка полуграмотной внуке. Сказки, песенки, игры» (1870), «Первинка другая. Внуке грамотейке с неграмотною братиею. Сказки, песенки, игры» (1871), часть из опубликованного в этих сборниках вошла позднее в упомянутую уже книгу «Старик-годовик». Написанные Далем произведения для детей следует рассматривать более широко – как осуществление задач в области педагогики, образования. По сути, Владимир Иванович является одним из первых создателей книг для народа. В 1843 году вышла его книга «Солдатские досуги», где с учётом психологии, интересов и военного опыта солдат содержится популярное изложение научных сведений о мире и человеке, включены нравоучительные рассказы и притчи, рассказы о предрассудках, тексты занимательного характера, исторические и военные анекдоты, перемежающиеся пословицами, поговорками, загадками. Успех этой книги способствовал появлению в 1853 году второго подобного издания – «Матросские досуги», составленного по поручению Главного морского штаба, для чего специально была организована запись матросских рассказов, песен, поговорок и загадок. Даль получал множество корреспонденций с описаниями морских сражений, интересных и удивительных случаев из истории флота и пр. В 1862 году увидели свет «Два сорока бывальщинок для крестьян». По воспоминаниям П. И. Мельникова-Печерского, Даль намеревался изложить Библию «применительно к понятиям русского простонародья» и с этой целью работал над Пятикнижием Моисея (рукопись называлась «Бытописание»)[13], а также над переложением «Апокалипсиса» и 13-й главы Евангелия от Матфея. Правда, рукопись «Бытописания» московской духовной цензурой была не запрещена, но и не разрешена, над ней «думали» около двух лет. Так или иначе, она осталась ненапечатанной. О дальнейшей судьбе библейских текстов Даля коротко поведал Мельников-Печерский: 13-я глава Евангелия от Матфея оказалась у М. П. Погодина, а «Бытописание» Даль перед кончиной «передал в руки свояченице своей, Наталье Львовне Соколовой»[14].

К общеобразовательным сочинениям относятся учебные руководства для воспитанников военных заведений. Помимо названного выше руководства по сооружению моста перу Даля принадлежат зоологические тексты под общим названием «Зверинец» (1844), куда вошли сведения о медведе, волке, верблюде. Вместе с А. Ф. Постельсом и А. П. Сапожниковым он составляет учебник «Зоология» с атласом из 52 листов (1847). В 1849 году выходит «Естественная история. Ботаника» В. И. Даля, «составленная на основании Наставления для образования воспитанников военно-учебных заведений, высочайше утверждённого 24 декабря 1848 года»[15]. В 1838 году Даль избирается членом-корреспондентом Академии наук за собрание коллекций по флоре и фауне Оренбургского края (заметим: не за литературную или фольклористическую деятельность!).

Будучи уже известным писателем, занимая высокие чиновничьи должности, Владимир Иванович не порывал с медициной: лечил, при необходимости выступал как хирург; его усилиями в Луганске была построена и открыта первая в Российской империи больница для рабочих. В 1830–1840-х годах выходят его научные статьи по медицине: «Слово медика к больным и здоровым» (1832), «Об операциях катаракты» (1832, на немецком языке), «Об омеопатии» (1838), «О народных врачебных средствах» (1843), «Черепословие и физиогномика» (1849). Да, медицинские штудии Даля устарели, но они важны как факт биографии писателя; вкупе с другими естественнонаучными работами они многое объясняют в его литературном творчестве, в его деятельности как собирателя фольклорно-этнографического материала и исследователя традиционной культуры.

Надо заметить, что Даль, поборник образования крестьян, работного люда, солдат и матросов, реально борясь с несправедливостью во всех её проявлениях, будучи демократичным в общении с народом, парадоксальным образом выступал как противник обучения крестьян грамоте, искренне полагая, что это «доводит до худа»[16]. Вероятно, подспудно его волновала мысль о том, что вместе с грамотностью измельчает и обеднеет живой, образный народный язык, забудутся сказки, предания, песни, исчезнут обряды и нарушится система нравственных основ – то, на чём держится народная культура, всё то, что он любил, знал, собиранию и изучению чего посвятил свою жизнь. На самом деле обвинение Даля в том, что он отрицал пользу образования крестьян, не совсем справедливо. Со слов Мельникова-Печерского, Даль задавался резонным для своего времени вопросом: что же будет читать народ, обучившийся грамоте? «Нет спору, – говорил он, – что ученье свет, а неученье тьма, и что грамоте учиться всегда пригодится, а когда будет больше грамотных, дураков поменьше будет; однако, – прибавлял он, – на одной грамоте далеко не уедешь. Нужно для народа чтение, а где оно? Не в тех ли книжках московского изделья, что офени по деревням в коробьях разносят, или тех, что начали, как блины, печь петербургские борзописцы? Необходимо заготовить книги, да чтоб эти книги <..> были бы складны смыслом. А без них какой прок в грамоте? Разве что в кабаках фальшивые паспорты писать?»[17] Озабоченный отсутствием «умной», полезной литературы для народа, литературы, которая, с одной стороны, служила бы образованию, давала бы научные знания, расширяла кругозор простого читателя, с другой, была бы ему интересна, написана понятным, истинно народным языком и в то же время не «подделывалась» под народную речь и не служила бы только способом заработать, Владимир Иванович и принялся за сочинение своих книг, адресованных крестьянину, городскому простолюдину, нижним чинам армии и флота.

Позволим себе небольшое отступление, чтобы ещё раз подчеркнуть, с одной стороны, типичность для своего времени фигуры Владимира Ивановича Даля – фольклориста, этнографа, лексикографа, с другой – его уникальность.

XIX век в России был веком собирательства. Началось это ещё в предыдущем столетии, но приняло поистине громадный масштаб в последующие десятилетия. Усилиями знаменитых и безвестных собирателей, хранителей и знатоков из разных слоёв общества, с разными возможностями и разными пристрастиями, мы имеем бесценные коллекции, частные и государственные, – собрания живописи, скульптуры, рукописей, прикладного искусства, оружия и т. д. Братья Третьяковы; собрание А. С. Строганова; знаменитая театральная коллекция А. А. Бахрушина; пушкиниана А. Ф. Отто-Онегина, вернувшего в Россию огромное количество рукописей А. С. Пушкина, изобразительного материала и многое другое, связанное с великим русским поэтом и русской литературой; ценнейшие экспонаты, привезённые Н. Н. Миклухо-Маклаем из его путешествий в экзотические уголки Земли; уникальная коллекция растений и животных Центральной Азии, собранная Н. М. Пржевальским… Всего не перечислишь.

Пётр I основал в 1714 году в Петербурге Кунсткамеру – музеум, доселе неизвестное России учреждение, однако целью и самого императора, и образованного общества той поры было создание прозападной официальной культуры. Неофициальная же, традиционная «культура молчащего большинства» (термин известного учёного-медиевиста А. Я. Гуревича (1924–2006)) олицетворяла ту часть древнерусского наследия, с которой следует бороться, которую следует преодолевать как тормоз на пути великих преобразований страны, выведения её из «варварства». Понятно, что всё относящееся к патриархальной русской старине стало рассматриваться как отсталое, некультурное.

В противовес этому в XIX веке всерьёз заявила о себе общемировая озабоченность исчезновением «особости», неповторимости, уникальности национальных культур. Отсюда – интерес к самобытным проявлениям культуры, к корням, историческому прошлому, народному словесному и материальному наследию, к быту, нравам, миропониманию «простонародья».

Собирательство произведений народной культуры со второй четверти – середины XIX столетия захватило значительную часть русского общества – от гимназистов до почтенных профессоров, от мелких чиновников, сельских священников и грамотных крестьян до сенаторов. А. С. Пушкин записывает в Михайловском и Болдино народные сказки, песни, интересуется крестьянской свадьбой, среди местного населения Оренбуржья собирает материалы о пугачёвском движении. Блистательный переводчик, свободно владеющий семью языками, получивший великолепное европейское образование Пётр Васильевич Киреевский, размышляя о народности (вокруг этой проблемы, как мы знаем, велись горячие споры в русском обществе 1830-х годов), вынашивает грандиозный план собрания и издания русской народной поэзии[18]. Ещё раньше Николай Александрович Львов, архитектор, горный инженер, историк, литератор, поэт, друг Г. Р. Державина, действительный статский советник трудится над созданием первого классического «Собрания народных русских песен с их голосами» (1790). Профессор Московского университета, преподаватель латыни и римских древностей И. М. Снегирёв, работы которого хорошо знал и на которые неоднократно ссылался В. И. Даль, ещё в 1824 году наметил для себя объёмную программу: «…обозреть все народные произведения: пословицы, песни и лубочные картинки, потом сказки»[19]. И. П. Сахаров, «стихийный собиратель-любитель», кстати, учившийся в Московском университете «на врача», объединил собранный им материал из разных мест России в книге «Сказания русского народа» (часть 1 вышла в 1836 году, части 2 и 3 – в 1837-м; позднейшие издания – в 1841, 1849 годах и др.); книга была известна всем образованным русским людям и до сих пор пользуется заслуженным вниманием, на неё не раз ссылался и Даль. В Олонецкой губернии производит фольклорно-этнографические наблюдения В. А. Дашков, впоследствии основатель Этнографического музея в Москве, а сосланный в Петрозаводск П. Н. Рыбников вошёл в историю как открыватель былинной традиции в Олонецком крае. И. А. Худяков – революционер, привлечённый по делу Д. В. Каракозова и сосланный в Сибирь (Верхоянск), – собирает фольклор якутов, русские песни, загадки. Н. П. Лихачёв – известнейший собиратель и знаток икон и архивных материалов – придаёт коллекционированию научный характер. Включаются в эту работу и женщины. Скажем, коллекция Н. Л. Шабельской насчитывала более 20 тысяч предметов – кружева, старинные ткани, женские костюмы, головные уборы, резные предметы из дерева и кости.

«В народ» устремляются писатели-шестидесятники: П. И. Якушкин, В. А. Слепцов, Ник. Успенский и другие подолгу находятся в дороге, посещают большие и малые селения, записывают всё услышанное от местных жителей и описывают обычаи, обряды, хозяйственный уклад и пр. и пр. В 1856 году А. Н. Островский совершает путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода. Часть песен из своего собрания позднее он передаст П. В. Шейну[20]. Д. А. Ровинский – один из «отцов судебной реформы» 1860-х годов, прокурор Московского судебного округа, юрист, сенатор, собиратель и исследователь русской гравюры, вместе с историком И. Е. Забелиным в 1860-х годах тоже путешествует, главным образом пешком, по центральным губерниям в поисках старинных русских лубочных листов, сохранявшихся в домах мещан, в крестьянских избах, распространяемых на ярмарках офенями. Путешествуют по Волге композитор М. А. Балакирев и поэт Н. Ф. Щербина, записывают русские песни: Балакирев – мелодии, Щербина – тексты; в 1866 году издаётся их совместный «Сборник русских народных песен… для голоса и фортепьяно».

Перечисленное – лишь малая часть того, что наблюдалось в России. Важным является сам факт увлечения собирательством и поистине всеобщий интерес к традиционной народной культуре. Владимир Иванович Даль, безусловно, входил в блестящую когорту коллекционеров и исследователей, для которых народное творчество было делом, не приносящим материальной выгоды, но более значительным и значимым, чем занимаемые должности, государственные награды и пр. Они рассматривали это, казалось бы, второстепенное занятие не иначе как подлинное служение отечеству. Такое отношение к материальному и духовному наследию выразилось и в том, что собиратели охотно делились друг с другом своими материалами. Так, Г. Ф. Квитка-Основьяненко, страстный любитель украинского фольклора, передавал свои записи Далю. «Золото, чистое, ненаглядное золото получил я от вас в подарок. <..> Удивляюсь одному только: как можно выпускать из рук такие дорогие запасы!» – писал Даль Квитке[21]. П. В. Киреевскому передали свои собрания песен, духовных стихов, былин А. С. Пушкин, А. В. Кольцов, М. П. Погодин, В. И. Даль, Н. М. Языков. Собственноручно записанные сказки Пушкин отдал Далю, который в свою очередь передал более 1000 собранных им сказок А. Н. Афанасьеву, правда, в публикации появилось только около 150 сказок (некоторые не были напечатаны «ради нескромности своего содержания»). И. М. Снегирёву записи пословиц передавали известные литераторы С. П. Шевырёв, М. Я. Диев, К. Ф. Калайдович, А. И. Тургенев. Сам Снегирёв в 1848 году посылает В. И. Далю мценские пословицы и собрание русских пословиц П. С. Максютина, в 1845-м отправляет Я. Гримму сказки и лубочные картинки, в 1851-м дарит П. В. Киреевскому рукописный песенник XVIII века.

Необходимо отметить, что почти все крупнейшие фольклорные собрания, составленные во второй половине XIX века, включают в себя десятки и сотни произведений, собранных В. И. Далем. Так, изданные А. Н. Афанасьевым «Русские народные легенды» (1860) на две трети состоят из записей Даля. В «Песнях русского народа» И. П. Сахарова значительная часть казачьих песен была сообщена Далем. Огромный песенный материал, собранный Далем, вошёл в знаменитое собрание П. В. Киреевского, также он передал в Императорскую публичную библиотеку свою коллекцию лубочных листов, и она стала весомой частью фундаментального издания «Народные русские картинки» Д. А. Ровинского в пяти томах и Атлас (1881).

Большую роль в культурной жизни Петербурга играли знаменитые Далевские четверги, где собирался цвет столичной интеллигенции. Здесь не только говорилось о последних достижениях науки, обменивались мнениями, спорили о современной литературе, но зарождались новые идеи. Одна из них, оказавшаяся чрезвычайно важной и плодотворной, – создание Русского географического общества. Проект Общества представил императору министр внутренних дел граф Л. А. Перовский. 6 (18) августа 1845 года Высочайшим повелением Николая I был утверждён временный устав РГО, а через месяц с небольшим на квартире у Даля состоялось собрание учредителей Общества. В их числе – адмиралы Ф. П. Литке, И. Ф. Крузенштерн, Ф. П. Врангель, члены Петербургской академии наук – естествоиспытатель К. М. Бэр, астроном В. Я. Струве, географ К. И. Арсеньев, оренбургский генерал-губернатор В. А. Перовский, князь В. Ф. Одоевский и – личный секретарь и чиновник по особым поручениям министра внутренних дел Владимир Иванович Даль.

Первым делом были составлены программы по сбору сведений, представляющих интерес для различных наук, в том числе для этнографии. Уже в 1847 году Общество заявило о себе первой крупной экспедицией, ставившей целью исследовать границу между Европой и Азией, а в 1853 году вышел первый выпуск «Этнографического сборника». С П. И. Мельниковым, который в 1850-х годах был «начальствующим статистическою экспедицией в Нижегородской губернии», Даль объехал «все 3700 населённых местностей губернии», работая по Программе, составленной этнографом и критиком Н. И. Надеждиным для Русского географического общества (кстати, в разработке инструкции к Программе принял участие и В. И. Даль), «с целию собрать сведения о простом русском человеке, о народном быте коренного русского населения во всех его оттенках»[22].

Главным делом Владимира Ивановича, имеющим непреходящую ценность, были и остаются «Толковый словарь живого великорусского языка» и сборник «Пословицы русского народа». Об этих памятниках русской культуры написано немало научных трудов, популярных книг и статей. Напомним лишь, что ничего подобного в России не имелось до Даля и оказалось неповторимым и в последующие времена. Составляются иные словари, появляются другие сборники пословиц, пишутся литературные сказки, но Даль остаётся Далем, с ним невозможно и не нужно соперничать.

Известно, что собирать слова, а с ними пословицы, меткие выражения, образные сравнения В. И. Даль начал ещё в кадетском корпусе, затем, буквально не прерываясь ни на день, даже в военных условиях, он продолжал пополнять словарный и, шире, фольклорно-этнографический запас новыми записями. Главное – он был любознателен и трудолюбив, сегодня мы бы назвали его настоящим трудоголиком. Биографы Даля пишут, что современники, особенно не проявляющие интереса к традиционной культуре, считали Даля чудаком: ещё бы, странным выглядел хотя бы его багаж – в Оренбуржье тетрадок и листочков с записями было уже столько, что тюк с таким материалом перевозить приходилось на верблюде. С народом Даль всегда находил общий язык, сведения прямо-таки шли ему в руки. Помогали и его знание культуры и быта, прекрасная память и незаурядная наблюдательность, тонкий слух – он играл на многих музыкальных инструментах, любил петь народные песни, которых знал множество, и пел очень хорошо. Природный артистизм позволял быть в центре внимания, увлекать собеседников занимательными рассказами, анекдотами, случаями из жизни. В умении пересыпать речь пословицами, меткими сравнениями, шутками, загадками, в неожиданной смене интонаций, вовремя вставленной какой-нибудь притчей у него почти не было соперников. При этом Даль никогда не переигрывал, не подделывался под своих собеседников, оставаясь самим собой. И крестьяне, солдаты, казаки, торговцы, купцы и мастеровые верили ему и щедро делились знаниями, охотно принимали в своих домах, раскрывали секреты ремесла, тем более что Даль, будь то слово или ремесло, всё быстро и точно перенимал. Говорят, со своим феноменальным знанием говоров и диалектов он с первых фраз безошибочно определял, откуда родом тот или иной солдат, крестьянин, какой губернии и даже уезда. Значительную роль в знакомстве с богатством русского языка, с разнообразием обычаев, обрядов сыграло то, что Владимиру Ивановичу (сказать «посчастливилось», наверное, было бы преувеличением) довелось, суждено было жить и служить в разных частях огромной России – от южных губерний до Петербурга и Москвы, от прибалтийских земель (годы учёбы в Дерпте) до Карпат и Балкан (в ходе военных кампаний), от Полтавщины, где он гостил у Квитки-Основьяненко, до Урала, Нижегородского края и степей Оренбуржья. И повсюду его привлекал не только русский материал, но и народов-соседей. Отсюда в его творчестве обработка казахских, башкирских, киргизских, украинских сказок, преданий и легенд, отсюда в ряде произведений местная, нерусская лексика, этим же объясняется и наличие подобной терминологии в статьях «Толкового словаря».

Даль работал над «Словарём» с 1819 до 1872 года, т. е. вплоть до самой смерти. Вышедшая в 1861–1867 годах первая редакция «Словаря» не прервала работы над ним, Даль сразу же приступает к подготовке второго издания, публикация которого была осуществлена уже после его кончины (1880–1882). Четыре тома включают около 200 тысяч слов. Необходимо добавить, что в 1848 году Даль составил словарь «Условный язык петербургских мазуриков» (мошенников). Хорошо знавшие Даля люди вспоминали, что, обучаясь в Морском кадетском корпусе, он составил «Словарь кадетского жаргона», а в 1840–1850-х годах «Словарь офенского языка», «Словарь тайных слов шерстобитов». Под псевдонимом «Русопят» Далем был подготовлен сборник эротических пословиц «Русские заветные пословицы и поговорки»[23].

«Пословицы русского народа» включают более 30 тысяч текстов, из которых подавляющая часть представляет собой именно пословицы, но в целом это уникальное собрание примеров яркой, образной народной речи, живого разговорного языка. Кроме пословиц, по словам самого Даля, в сборник вошли «пословичные изречения, поговорки, присловья, скоро(чисто)говорки, прибаутки, загадки, поверья, приметы, суеверья и много речений <..> даже простые обороты речи, условно вошедшие в употребление»[24]. Судьба «Пословиц» тоже оказалась непростой. Собрание, подготовленное ещё в 1853 году, не было пропущено цензурой, которая требовала поправок и изменений во многих пословицах и исключения «народных глупостей», свидетельствующих, по мнению рецензентов, о «развращении нравов». Даль же настаивал: сборник «не есть катехизис нравственности… человек должен явиться здесь таким, каков он вообще, на всём земном шаре, и каков он, в частности, в нашем народе; что худо, того бегай; что добро, тому следуй; но не прячь, не скрывай ни добра, ни худа, а покажи, что есть»[25]. В результате рукопись «оставалась ещё на восемь лет под спудом»; дополненное за это время издание «Пословиц» появилось в 1861–1862 годах.

Параллельно с работой над «Словарём» и сборником пословиц Даль пишет статьи: «Полтора слова о нынешнем русском языке» (1842), «О русских пословицах» (1847), «О наречиях великорусского языка» (1852). Подборка статей под общим названием «Русский словарь» печатается в журнале «Иллюстрация» (1845). Сборник пословиц Даль снабжает большим предисловием, в характерной для него манере названным «Напутное», которое заканчивается призывом продолжать начатое им: «Что, если бы каждый любитель языка нашего и народности, пробегая на досуге сборник мой, делал заметки, поправки и дополнения, насколько у кого достанет знания и памяти, и сообщал бы заметки свои, куда кому сподручнее, для напечатания или передавал бы их собирателю – не правда ли, что следующее издание, если бы оно понадобилось, могло бы оставить далеко за собою первое? Дружно – не грузно, а один и у каши загинет» (М., 1957. С. 31).

Наконец, о произведениях Даля, помещённых в настоящем издании. Все они объединены одной темой, которая является названием исследования, открывающего книгу: «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа». Даль, сочетавший в себе учёного, собирателя и беллетриста, разумеется, по-разному излагал накопленный им фольклорно-этнографический материал. Всё словесное многоцветье русского языка, блестяще используемое в сказках, в «Поверьях…» уступает место научному изложению; только в отдельных примерах, которые передаются устами собеседников, возвращается далевский сказовый стиль.

Творчество Даля даёт уникальную возможность сопоставить две точки зрения, два подхода одного и того же человека в зависимости от цели и задач, выдвигаемых им в каждом конкретном случае. Книга, предлагаемая читателю, представляет В. И. Даля в двух ипостасях – исследователя и писателя. Кроме того, в ней звучит слово народа, раскрывающего далеко не однозначный, подчас неожиданный смысл того, что пытался понять, изучить просвещённый современник. Непоколебимая убеждённость в необходимости объективной всесторонней фиксации материала, столь чётко сформулированная в «Напутном» и выдержанная в «Словаре» и «Пословицах», позволила Далю отразить достаточно полную картину бытования традиционной культуры во всём её разнообразии – жанровом, этническом, локальном, социальном, в различном к ней отношении как в самой народной среде, так и у образованной публики.

Первоначально отдельные статьи, заметки о предрассудках, суевериях, приметах, способах народного врачевания печатались Далем в еженедельнике «Иллюстрация» в течение 1845–1846 годов. Собранные вместе под общим заглавием, они составили единый труд, опубликованный в 1880 году. Народной демонологией, предрассудками, народными способами лечения, как и собиранием суеверий, заговоров, примет занимались и до Даля. Но обычно это сводилось к описаниям разной степени подробности или к призывам искоренить все эти заблуждения, или даже – к любованию наивным поэтическим воззрением простолюдина на природу. Даль же с его знаниями в естественных науках и конструктивным (инженерным) мышлением пытался обнаружить и понять причины бытования верований, отделить приметы или способы лечения, опирающиеся на реальные знания, точные наблюдения и многовековой опыт народа, от суеверий, основанных на случайном сходстве явлений или на простом созвучии слов, от действий, вызванных беспомощностью перед непознанной природой и архаической верой в сверхъестественные силы. Он видел, что народное сознание сохраняло такой взгляд на природу, когда всё, что окружает человека, одушевлено, наделено жизненной силой, способно помогать или препятствовать, причинять зло или содействовать благополучию и приносить радость. Знал он и то, что, в отличие от образованного общества, «простой народ упорнее хранит и сберегает исконный смысл, и в косности его есть и дурная, и хорошая сторона»[26], и в то же время очевидными становились заметные изменения в патриархальной жизни, усиливающееся влияние города с его иной культурой, поэтому для Даля одна из причин сбора преданий и суеверий заключалась и в том, что они «гибнут невозвратно». С другой стороны, Даль обращает внимание на наличие и у образованных людей целого ряда суеверий, а их «высокомерное презрение к предмету» на деле нередко оказывается демонстративным лицемерием, так как сами они, к примеру, «втихомолку» или из предосторожности «не выезжают со двора в понедельник и не здороваются через порог».

Чтобы снять «путы» суеверия, надо понять смысл их, выявить источник, «значение и силу каждого суеверия». Суеверия, убеждает Даль, «заслуживают нашего внимания как значительная частица народной жизни», нельзя от них отмахиваться или использовать только как доказательство исконной и «неискоренимой невежественности простолюдина».

Не пересказывая содержание книги, обратим внимание читателя на основные положения, не утратившие значения по сей день.

Как в «Словаре» отражены все пласты лексики, т. е. помимо литературной и внелитературная – разговорная, диалектная, жаргонная, язык деклассированных элементов и «тайный» язык офеней, так и в своих изысканиях по верованиям Даль старался представить объективную картину, не игнорируя самые, казалось бы, странные, «дикие» суеверия, «тёмные» стороны жизни простого народа. Он призывал не только фиксировать, но и непредвзято изучать их. Во вступлении к «Поверьям…» он писал: «Всё на свете легче осмеять, чем основательно опровергнуть». Задача исследователя – разобраться, «сколько в каком поверье есть или могло быть некогда смысла, на чём оно основано и какую ему теперь должно дать цену». В разделе «Заговоры» другими словами повторяется та же мысль: «вправе ли мы отвергать положительно… влияние незримых сил природы человека на животное царство вообще? Осмеять суеверие несравненно легче, нежели объяснить или хотя несколько обследовать его; так же легко присоединиться безотчётно к общепринятому мнению просвещённых, несуеверных людей и объявить всё то, о чём мы говорили, вздором. Но будет ли это услуга истине? Повторяю, не могу и не смею… отвергать его с такою самоуверенностью и положительностью, как обыкновенно водится между разумниками. Не верю, но не решусь сказать: это ложь». Последние слова – кредо Даля. Из-под его пера звучало предостережение, которое и сегодня полезно услышать людям, слишком уверенным в собственной правоте, не умеющим или не желающим прислушаться к другим мнениям и другим доказательствам: «…я предостерегаю от лжепросвещённого отрицания всезнайки, которое всегда и во всяком случае вредно».

Стремление к точности, отказ от выдумки и непроверенных текстов выражены уже во вступлении, где Даль подчёркивает: «Сочинитель настоящей статьи ограничился одними только поверьями русского народа или даже почти исключительно тем, что ему случилось собрать среди народа». Потому, отправляя читателя к книгам Сахарова, Снегирёва, Чулкова, Даль мало пользуется их материалом, интуитивно или на практике убеждаясь в допускаемой ими обработке сведений или ненаучном объяснении их.

Даля чрезвычайно интересовали труды учёных-предшественников, особенно в области естественных наук. Одно время он был увлечён учением немецкого врача и астролога эпохи Просвещения Франца Месмера, имевшим заметное влияние на медицинскую теорию и практику в последней четверти XVIII и в первой половине XIX века. Его учение (месмеризм) сводилось к тому, что в человеке имеется особая «магнетическая сила», и тот, кто обладает этой силой, может излучать, передавать её другому и таким образом влиять на него – внушать идеи, излечивать и т. д. Позднее эта теория была признана как паранаучная, как грубое шарлатанство. Однако последующие исследования гипнотизма, внушения отчасти «реабилитировали» месмеризм; было признано, что производившиеся Месмером опыты основывались на реальных, но неразгаданных явлениях природы, так что прав был Даль, предупреждая: «…нельзя отвергать вовсе чудес животного магнетизма».

Какое-то время Даль находился под сильным впечатлением от трудов шведского учёного XVIII века Эммануила Сведенборга, в обширном, многостороннем наследии которого его в первую очередь интересовали работы по анатомии, физиологии мозга, химии, теософские размышления.

Даль решительно не верил в какую бы то ни было связь между людьми и планетами, луной и солнцем: «…со времени познания истинной планетной системы и течения миров» такие гадания «сами собой потеряли всякую цену. <..> Тут нельзя найти и тени смысла». Сегодня же отнюдь не все согласятся с далевским приговором «гаданиям гороскопическим», т. е. гороскопам.

Однако вернёмся к «Поверьям, суевериям и предрассудкам русского народа». В книге даётся классификация поверий: выделено шесть «разрядов» их, чего до Даля никто не делал. Даль-учёный даёт определения разным проявлениям суеверия: поверье, суеверие, предрассудок.

В языковом плане он широко использует материалы «Словаря». Так, очерк «Знахарь и знахарка» начинается с перечисления всех известных Далю именований «деятелей» этого рода: знахарь, ворожея, колдун, кудесник, дока, ведун – и отмечается разница в их значении. Как естествоиспытатель, он не просто называет траву, обладающую целебными для скотины свойствами, – мордвинник, но уточняет, что в других местах она зовётся будяк, а также приводит научное латинское её название – Carduus, Cnicus, C. benedictus[27].

В отдельной главе Даль подробно разбирает приметы, которыми насыщена вся жизнь крестьянина, и раскладывает их на 1) настоящие, проверенные опытом и прекрасным знанием народом окружающего мира; 2) придуманные с целью «застращать человека», заставить его соблюдать выработанные нормы поведения; 3) правильные, благодаря которым сохраняются нужные обычаи, нравственные ценности, хозяйственные, общинные правила; 4) бессмысленные; 5) порождённые диким, необузданным воображением и пр. Особое внимание уделяет он народному календарю. Это не случайный интерес: в «Пословицы» включён большой раздел под названием «Месяцеслов», где ко многим датам, праздникам, периодам крестьянского (в основе своей земледельческого) календаря приводятся народные названия, а также типичные, широко распространённые или сугубо местные приметы, поговорки, запреты, указания и т. п. Этот материал используется Далем во многих рассказах, сказках, бывальщинах и т. д.

Важным для Даля было указание на то, что «у всех народов земного шара есть поверья и суеверия», а самое главное – «у многих они довольно схожи между собою». Рассматривает он и возможные причины сходства – общий источник (времена, когда два в дальнейшем разошедшихся народа были единым народом), заимствование или же возникновение «тут и там независимо одно от другого». Последнее особенно важно, поскольку в это время среди отечественных фольклористов, этнографов и отчасти языковедов особой популярностью пользовалась теория заимствования (миграций): главной причиной сходства фольклорных произведений, сюжетов, образов, суеверных представлений и пр. считалось прямое или косвенное заимствование, распространение их из одного или нескольких очагов.

Объясняя, почему в народе существует запрет произносить имя представителей нечистой силы и «хозяев природы», Даль указывает на древнее, известное едва ли не всем народам, представление о силе имени, на веру в то, что имя есть суть носящего его. Произнеся имя, можно ненароком вызвать поименованного, поэтому домовому, лихорадкам и пр. дают иносказательные названия, или, попросту, – прозвища.

Пытаясь понять, отчего многие обычаи и предрассудки столь живучи, Даль, с одной стороны, обращается к психологии, указывающей на трудности преодоления привычек, сложившихся традиций: «…отмена старого обычая всегда и везде встречала сопротивление»; с другой, допускает, что не всякое «поверье, пережившее тысячелетия и принятое миллионами людей за истину, было изобретено и пущено на ветер без всякого смысла и толка».

Заговору от крови «на любой случай» он противопоставляет элементарные сведения о том, насколько разными бывают раны (опыт военного врача), какое бывает кровотечение и насколько разные виды его опасны. При этом, опять-таки, не отрицает, что и внушение, с помощью того же заговора, может положительно воздействовать на раненого. «Нужно ещё много добросовестных и весьма затруднительных разысканий на деле», чтобы оспорить или доказать влияние на кровотечение воздействия глаза, дыхания, известного движения рук или пальцев и сильной воли человека, которые «могут возмутить равновесие или вообще направление жизненных сил другого». Заставляет его задуматься случай с веточкой ясеня, которой отгоняют или усмиряют змей. Здесь сталкиваемся с характерным для Даля пояснением: «Мне самому не удалось испытать того на деле», однако он вспоминает, что где-то прочитал о таком же использовании ветки ясеня индусами. Рассматривая толкования снов, Даль объясняет содержание приснившегося как врач – «настройством души», «следствием думы, действий и беседы в продолжение дня» или причинами физического воздействия: «от прилива крови или давления на известные части мозга, из коих каждая, бесспорно, имеет своё назначение». Предлагает (что тоже очень характерно для Даля) на собственном опыте убедиться в этом, осторожно надавливая на определённые участки головы спящего, например на «орган музыки», и затем непременно услышать – снилось ли что-то, связанное с музыкой.

Не единожды на страницах книги звучит призыв не торопиться с окончательными выводами, поскольку науке ещё далеко не всё подвластно: «Осторожность обязывает нас, не отрицая положительно всех чудес <..> верить тому только, в чём случай и опыт нас достаточно убедят».

«Кто бы поверил, – восклицает он, – что деревянная дощечка с тремя магнитами на одном конце, свободно обращающаяся на игле, поставленная в комнате и накрытая стеклянным колпаком, показывает, за полчаса вперёд, направление ветра! А между тем это верно, открыто случайно и теперь занимает всех учёных!» Подобные явления, взятые «из опытности простонародья» и, кажется, не заслуживающие никакой веры, требуют внимания: «…я попрошу изведать дело на опыте, а потом судить и писать приговор» («Симпатические средства»).

Удивительным кажется, как и почему повсюду в народе (в Европе в том числе) знают, что на молодой месяц нельзя заготавливать соленья. Опыт службы на флоте и здесь пригодился наблюдательному Далю: оказывается, мясники, «заготовляющие солонину в большом количестве для флотов, знают очень хорошо, что солонина, приготовленная во время полнолуния, никуда не годится и очень скоро портится. Это есть неоспоримая истина… Как и почему, того мы не знаем», наука не готова ответить на такой вопрос, но народ «многопоколенным опытом утвердился в этом и точно соблюдает такое правило».

Прав был Н. В. Гоголь: «…он (Даль) видит всюду дело и глядит на всякую вещь с её дельной стороны»[28].

Для проверки своих трактовок существующей веры в сверхъестественное, причин возникновения предрассудков и прочих проявлений невежества Даль ставил опыты на самом себе. Например, когда он слёг с лихорадкой, ему, как он пишет, «не помогла ни яичная плёнка, ни привески, хотя я брал их непосредственно от знахарей, исполняя строго все их предписания» («Порчи и заговоры»). Посвящая целую главу привидениям, рассказывает о своём посещении ночью кладбища на спор: описывает естественный страх и вполне прагматическую причину увиденного и услышанного («Привидения»).

Интересны тексты Даля, где приводятся примеры своего рода разоблачений мошенничества на почве народной веры, суеверий. Таков случай с кучером, обманывавшим барина, чтобы получить магарыч от продажи барышнику лошади: смышлёный кучер свалил всё на домового, якобы невзлюбившего лошадь («Домовой»). Сходным образом поступали и другие кучера, пользовавшиеся «покровительством домового»: загоняли лошадей, катались на них без спросу, воровали и продавали овёс, а потом во всём обвиняли домового. Это, по мнению Даля, лишний раз свидетельствует о том, что и некоторые «образованные» помещики верили в существование домового и принимали за истину его проказы.

В противовес этому Даль рассказывает о поучительных случаях из собственного опыта или имевших место с кем-то из его знакомых. Скажем, как офицеру удалось с помощью компаса выявить вора, воспользовавшись теми же суевериями и необразованностью мужиков («Знахарь и знахарка»). К этому примыкает и повествование о наказании возгордившегося колдуна, «специализировавшегося» на порче свадеб, которого «умный гость» утихомирил, использовав веру в наговорённую воду: в момент якобы наговора «бросил в ковш порядочную щепоть табаку» («Знахарь и знахарка»).

Занимало Даля распространённое среди крестьянок явление кликушества. Как врач он признаёт это родом падучей болезни (эпилепсии), но в то же время замечает, что некоторые бабы намеренно имитируют кликушество, отлынивая от работы или желая обратить на себя внимание односельчан, добиться сочувствия и жалости. В таком случае Даль предлагал, не церемонясь с притворщицами, применять суровое средство: коль скоро обнаруживается сразу несколько «кликуш», «необходимо собрать их всех вместе в субботу, перед праздником, и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в отличном действии этого метода: как рукой сымет». Правда, в отдельном очерке «Кликуши», помещённом в сборнике «Были и небылицы Казака Владимира Луганского», Даль рассказывает почти анекдотическую историю, когда новый управляющий имением находит более гуманный способ отвадить крестьянок от кликушества. Он умно использует незнание селянами технических приспособлений и веру в магические способности его как человека чужого и «учёного», играет на женском любопытстве и заинтересованности в работе, за которую обещаны деньги, а также учитывает присущую крестьянам боязнь больниц. Благодаря всему этому кликуши-симулянтки «выздоравливают». Вообще Даль склонен объяснять веру в заговоры, сны, суеверия не только невежеством, но вполне бытовыми причинами: к поверьям и гаданиям «прибегает в отчаянии бедствующий, чтобы найти хотя какую-нибудь мнимую отраду, чтобы успокоить себя надеждой» («Кликушество и гаданье»). Удивлявшее и возмущавшее, особенно священников, немыслимое сочетание в заговорах мирских, православных и суеверных понятий Даль относит к «невежеству народа, простоте его, а не злонамеренности», не отрицая, что выглядит это со стороны просвещённого человека как «суесвятство и кощунство». Это ещё раз убеждает его в том, что заговоры нужно «при всяком удобном случае разыскивать и разъяснять; по мере этих разъяснений мнимые чудеса будут переходить из области заговоров в область естественных наук, и мы просветимся» («Заговоры»).

Персонажи народной демонологии тоже интересовали Даля не сами по себе, а как отражаемый в них народный взгляд на мир, на веру в таинственные силы и сверхъестественные явления природы. Как писал видный литературовед и этнограф А. Н. Пыпин (1833–1904), «он не вдаётся ни в мифологические толкования, ни в сравнения, какие делал, например, Снегирёв, – он останавливается на прямом смысле поверья и старается найти ему ближайшее, так сказать, рационалистическое толкование»[29].

Переданные с этнографической точностью и в то же время литературно изложенные, народные предания по-прежнему вызывают интерес и у фольклористов, и у любителей беллетристики. Пересказ сюжета преданий Даль обычно сопровождает, как и в сказках, этнографическими зарисовками быта крестьян: девичьи вечерницы на Украине («Упырь»); обычай уральских казачек ходить на синник – молодой лёд, чтобы кататься, играть и бегать («Уральский казак»); свадебные обычаи («Полунощник»); гадания в Васильев вечер с описанием исполнения подблюдных песен («Авсень»).

Особое внимание уделяет Даль поэтическим поверьям и преданиям – о том, что медведи раньше были людьми, чту означают пятна на Луне; рассказам о великанах, разбойниках, об исторических событиях и лицах, о вампирах, василиске и пр. Даль часто возвращается к теме кладов. Об этом ему много раз доводилось слышать в Поволжье, на Украине, от уральских казаков, среди оренбуржцев – в местах, где действовали Степан Разин, Пугачёв, менее известные местные разбойники и где особенно широко были распространены истории о заклятых кладах и о смельчаках, которые пытались завладеть кладами.

В текстах Даля содержатся важные подробности из мифологических рассказов, бытующих на Северо-Западе России и в южных губерниях, на Украине, он отмечает их отличие от подобных преданий нерусских народов, в частности ижемцев («Богатырские могилы»). Относительно очень интересных преданий о местных урочищах, курганах, городах, озёрах и пр. Даль не берётся делать каких-то обобщений, потому что собраны они в недостаточном количестве: «Если бы у нас много лет сряду занимались повсеместно сбором этих преданий, тогда только можно бы попытаться составить из них что-нибудь целое».

Даль – фольклорист, этнограф, лексикограф изучал предания, поверья, уклад жизни простого народа, собирал слова, пословицы и поговорки; Даль-чиновник составлял деловые бумаги, писал отчёты, статьи на заданные начальством темы; Даль-врач лечил, оперировал, даже когда официально не занимал должности по части медицины; а Казак Луганский сочинял сказки, притчи, пересказывал в своём неповторимом писательском стиле народные легенды, бывальщины, занимательные и страшные истории. Таким – в нескольких лицах – и вошёл Владимир Иванович Даль в отечественную культуру, историю, словесность и фольклористику.

И последнее: далевские материалы, собранные со всей тщательностью, с установкой на достоверность, безусловно, представляют огромную ценность, особенно если учесть, что зачастую они являются единственным первоисточником по целым разделам народной жизни.

Всё остальное читатель прочтёт сам и сделает свои выводы. Закончить же хочется словами В. Г. Белинского: Даль «любит простого русского человека, на обиходном языке нашем называемого крестьянином и мужиком. И – боже мой! – как хорошо он знает его натуру! Он умеет мыслить его головою, видеть его глазами, говорить его языком»[30].

А. Ф. Некрылова