автордың кітабынан сөз тіркестері Дом вдали от дома: художники-эмигранты из Российской империи в Стамбуле
А если быть точнее, город покинули те, кто проявил чудеса сообразительности и/или располагал достаточными средствами, поскольку визы русским в то время раздавать не спешили.
Одним словом, в Константинополе тех размеров, какие город имел в начале 1920-х, не было места, куда бы ни ступала нога эмигранта из бывшей Российской империи.
Этому моему предпочтению — не использовать длинное наименование — наверняка не обрадовался бы поэт и художник-эмигрант грузинского происхождения Илья Зданевич, писавший о Константинополе: «Опять русские. Стоило бежать за моря, дать себе слово никогда не возвращаться и перестать себя считать русским — и натыкаться на них на каждом шагу»3
Такие ассоциации возникли неспроста — все в «Черной розе» было а-ля Вертинский вплоть до конца 1920-х, хотя сам певец покинул Константинополь еще весной 1922 года. Этот клуб был богемным местом вполне в духе Серебряного века: на входе висел украшенный черными розами фонарь; неподалеку прохаживался промоутер в цилиндре и сделанном из черного картона костюме; официантки в черных платьях с золотыми розами-заколками в волосах шептали стихи Бодлера
Если «Максим» ассоциировался у всех с Томасом, то «Черная роза» — с музыкальным исполнителем Александром Вертинским
При этом стены «Максима», как и других популярных среди русских эмигрантов заведений, были расписаны русскими же художниками, которые часто работали в стиле Анри де Тулуз-Лотрека, Леона Бакста и Сергея Судейкина. Надо сказать, что Фредерик Брюс Томас вообще «черпал вдохновение из русского гения» в вопросах оформления интерьера своего клуба8. Скорее всего, в 1920-е он сотрудничал со множеством художников, но сегодня известны только два имени — Николай Васильев (член Союза русских художников Константинополя), расписавший две стены «Максима», и некто Полунин (возможно, известный «дягилевский»
«Максим» считался лучшим константинопольским джаз-клубом 1920-х, причем здесь можно было не только послушать хороший джаз, но и вволю натанцеваться. Журналисты называли «Максим» первым среди четырех лучших мест для фокстрота в городе: «Пожилые, солидные коммерсанты, оторвавшись от биржевых расчетов и коммерческих раскладок, лихо фокстротируют рядом с молодым дипломатом, модным доктором, серьезным прокурором суда. Танцуют деловито, сосредоточенно, словно исполняя ответственную задачу. Умолкает оркестр и нетерпеливо рукоплещет все зало, требуя нового и нового повторения танцев»2. Здесь проводили роскошные обеды и ужины: в меню были борщ, стерлядь по-царски, гусь с яблоками, куропатка в сметане, гурьев
Если говорить о клубах, то огромной популярностью среди американцев, европейцев и других иностранцев пользовались открытые русскими в районе Пера «Максим», «Черная роза» и «Константинопольский коммерческий клуб» (ККК). «Максим» находился в здании архитектора Монжери в самом начале улицы Сырасельвилер (Sıraselviler), «Черная роза» — в здании, сегодня известном как Cercle d’Orient, на улице Истикляль, а «ККК» — в здании Elhamra Han (тоже на улице Истикляль).
мериканка Евгения Бумгарднер называла эту «Шахерезаду» самым амбициозным театральным проектом русских эмигрантов в городе и отмечала, что представление восхитило даже тех, кто видел постановки Дягилева в нью-йоркском театре Century и в парижской Гранд-опера8. Увы, затраты на постановку были столь высоки, а заработки артистов столь скромны, что в будущем проекты подобного
Хотя Челищев запомнился местной публике, декорации и костюмы для самой успешной «Шахерезады» (в Константинополе было несколько ее постановок) выполнял уже не он, а русский художник Николай Васильев