Дорожки на кладбище узкие, кроссовки вязнут в коричневой хлюпающей жиже. Дождь не прекращается с тех пор, как тело Кати вытащили из реки.
Эпитафии похожи на статусы в соцсетях: «Забыть нельзя. Вернуть невозможно», «Сильнее смерти только память», «Любимые не исчезают насовсем – любимые незримо наблюдают».
Сначала я злилась. На себя, но больше всего – на лес. Может, живяки были правы. Может, лес действительно зло. Может, его правда давно пора вырубить к чертовой матери. Может, он специально заманивает и сводит с ума, питается нами.
Новая я была куда смелее прежней. И нравилась мне куда больше. Тогда я еще не знала главного: лес не меняет людей – он их будит. Если в тебе изначально не было гнева, отчаяния или доброты, они и не появятся после первого перехода. Но стоит тебе один раз перейти на ту сторону, как все черты характера обостряются, все эмоции – тоже.
В районе он задыхался – в буквальном смысле. Захлебывался эмоциями других людей. Говорил, что чувствует их, как если бы чувства были материальны, могли бы царапать, кусать, ласкать или обжигать. Я тогда его не понимала. Думала, он преувеличивает
Зато помню ту сторону. И свет. Много света. Так много, и нам с братом было радостно, так радостно, что радость казалась почти невыносимой. Человеческое сердце едва ли способно вместить столько счастья – кажется, пробудь мы на той стороне еще немножко, наши сердца бы взорвались
Кажется, я знаю, как становятся живяками. Просто живые перестают чувствовать боль – и чувствовать вообще, – а потом тело превращается в бесчувственный бетон, плоть от плоти района.
