Предисловие. «Единица странностей и причуд»

Все мы иногда сходим с ума. А ты?

Альфред Хичкок

…Если бы существовала некая единица странностей и причуд великих и знаменитых, то, на наш взгляд, ее смело можно именовать «один Гоголь»: великий русский писатель являл собой истинное вместилище фобий и комплексов – от странного равнодушия к женщинам до патологического пристрастия к еде.

Кстати, последнее внимательно рассмотрел и проанализировал Михаил Зощенко в своей книге «Повесть о разуме».

«…Психика Гоголя, с чертами огромных противоречий, чрезвычайно сложна, – подчеркивает Зощенко. – И, видимо, добиться исчерпывающего анализа не представляется возможным без некоторых документов, каких мы не нашли в записях современников Гоголя…»

Изучив все имеющиеся в его распоряжении документы и источники, писатель поставил своему «коллеге» следующий диагноз: психоневроз.

«Черты этого психоневроза, – замечает он, – отчетливо видны на протяжении всей жизни Гоголя. Эти болезненные черты были замечены окружающими в раннем его детстве…»

Так что начнем с того, чем великий писатель был снедаем всю жизнь, – чревоугодия. Да и не он один…

Глава 1. Приятного аппетита

или «Вип-персоны» – гурманы, обжоры и противники здорового питания

Про тех, кто поглощал пищу не ради жизни, а ради культа: компульсивные гурманы, молчаливые анорексики и гении, питавшиеся тухлой рыбой и вдохновением.

Всем известен знаменитый немецкий афоризм Der Mensch ist, was er isst, что в переводе означает «Человек есть то, что он ест».

Фраза, выдернутая из рецензии немецкого философа Людвига Андреаса Фейербаха (1804–1872) на книгу немецкого философа и физиолога Якоба Молешотта (1822–1893) «Популярное учение о питательных продуктах» (1850), стала настолько крылатой, что живет века собственной жизнью, вне зависимости от автора и от его рецензии.

Можно вспомнить по случаю и афоризм Ильфа и Петрова: «Не делайте из еды культа» или Оскара Уайльда: «После хорошего обеда можно простить кого угодно, даже своих родственников…»

Но, как говорится, шутки в сторону.

Элвис Пресли на кушетке у психолога. Человек, который съел себя слишком быстро

We’re caught in a trap, I can’t walk out…

(«Мы попали в ловушку, я не могу из нее выйти…»)

из песни Suspicious Minds (1969) Элвис Пресли

Он был Королем – и умер… на унитазе с бургером в руке. Самый знаменитый человек XX века, голос Америки, который съел самого себя. Гений, пленник славы и человек, не выдержавший тяжести собственного мифа. Ушел в 42 – слишком рано, слишком странно…

Элвис Аарон Пресли (Elvis Aaron Presley) – американский певец и актер, родился 8 января 1935 года в Тьюпело, штат Миссисипи, умер 16 августа 1977 года в Мемфисе, штат Теннесси. Часто его называют Королем рок-н-ролла или просто Королем (The King). Он считается одним из самых влиятельных артистов XX века и символом американской поп-культуры.

«Эй, парень, возвращайся водить грузовик!»

После окончания школы в 1953 году Элвис устроился работать водителем в компанию Crown Electric в Мемфисе: развозил электротовары и одновременно мечтал о музыкальной карьере. Именно в это время он записал свою первую демозапись, якобы для матери, но на самом деле – чтобы его заметили.

Интересный исторический штрих: позже, когда он начал выступать, многие считали его движения на сцене слишком непристойными, и однажды его даже окликнули со сцены: «Эй, парень, возвращайся водить грузовик!» На это Элвис ответил не словами, а всем последующим триумфом – от звезды рок-н-ролла до вечного короля.

И именно с этого стартовал его путь к легенде.

Элвис начал свою карьеру в середине 1950-х годов, подписав контракт с лейблом Sun Records. Его стиль объединяет элементы кантри, блюза, госпела и ритм-энд-блюза, благодаря чему он стал одним из основоположников рок-н-ролла. Это Элвис Пресли спел Can’t Help Falling in Love, Jailhouse Rock, Love Me Tender, Hound Dog, Suspicious Minds, Heartbreak Hotel. Не все песни написаны лично им, но его стиль и исполнение заставляли их звучать по-новому.

Элвис Пресли производил на женщин впечатление почти гипнотическое – не просто сексуальное, а глубоко эмоциональное, инстинктивное, словно пробуждающее доисторическую память о герое, который и завоюет, и споет, и обнимет, и спасет. Его пластика и голос действовали на женскую аудиторию сильнее любого рационального аргумента: сочетание опасного и ранимого, почти мальчишеской нежности и животной телесности создавало образ мужчины, в которого не просто влюбляются – в котором ищут ответ на то, что такое желание. Он не столько нравился, сколько врезался в память – взглядом из-под ресниц, медленным движением бедер, голосом, в котором можно было утонуть, как в теплой ванне из молока и меда. При этом он никогда не был агрессивным – напротив, его сексуальность была, скорее, отражением, Элвис не навязывал себя, а словно спрашивал: «Ты хочешь, чтобы я был таким?» И женщины – тысячи, миллионы – хором отвечали: «Да, именно таким». Его обожали не только за красоту, а за то, что в нем чувствовалась внутренняя ранимая пустота – и многим хотелось ее заполнить. Элвис волновал, поскольку был не только мужчиной, но и большой эмоциональной проекцией – в нем можно было увидеть и любовника, и потерянного мальчика, и своего особенного кумира.

Элвис Пресли, если рассматривать его не как икону поп-культуры, а как человека с живой, пугающе уязвимой психикой, – это классический случай личности, раздавленной собственным мифом. Мы видим образ короля сцены, а за яркими комбинезонами, волнующими движениями бедер и миллионами влюбленных глаз, направленных на него, прятался человек с выраженной тревожностью, нарушенной идентичностью и, как ни парадоксально, глубокой потребностью быть безусловно любимым. Он родился в бедной семье, потерял брата-близнеца буквально при рождении, а позже – мать, с которой был связан болезненно тесной связью. Он рос внутри религиозного Юга, между строгим моральным кодом и ощущением собственной инаковости, – это внутреннее расщепление сделало его особенно чувствительным к оценке. Элвис был интровертным по сути и эксгибиционистом по долгу харизмы. Он не выбирал образ – образ выбрал его. И когда этот образ начал пожирать самого Пресли, психологическая защита приняла форму, которая поначалу казалась безобидной, – еда.

Она стала способом хоть на короткое время отменить «сцену», заглушить аплодисменты в голове, снять давление с роли, в которую он больше не верил. Его легендарный сэндвич с арахисом, бананом и беконом был одновременно и гастрономическим курьезом, и симптомом: как если бы через еду он пытался воссоздать иллюзию защищенного детства, которого не было.

Постепенно эти эпизоды утешения с помощью еды становились все более отчаянными, сопровождаясь медикаментозной седацией, сменами настроения, физическим разрушением. Элвис умер в туалете – факт, кажущийся почти гротескным, если не вспоминать, что он был один, в домашнем халате, в ожидании, что хоть сейчас ему позволено просто быть самим собой, а не Королем. И умер не от еды. А от невозможности быть самим собой.

Сильвия Плат на кушетке у психолога. Портрет гениальной обжоры

Я не помню, что именно ела, но уже после первого кусочка мне стало гораздо легче. И тогда мне пришло в голову, что все мои тревоги вполне могли возникнуть из той глубокой пустоты, что звенела во мне вместо желудка.

Сильвия Плат, «Под стеклянным колпаком»

Сильвия Плат была поэтессой. И женщиной. И печальной девочкой из Бостона, которая слишком много думала и – самое страшное – слишком тонко чувствовала все, что с ней происходило. Она родилась, как это часто бывает у героев нашей книги, с прямым доступом в ад: короткое замыкание между мозгом и чувствами, между бытием-в-мире и невозможностью это бытие вытерпеть.

Внешне она была весьма приличной: умница, красавица, умела стирать, жарить яичницу и цитировать английских метафизиков не моргнув глазом. Но внутри у нее жужжало что-то такое, не выключавшееся даже ночью. Потому она очень рано научилась разговаривать со злом внутри себя – стихами. А когда стихи не помогали, она ела. Или – не ела вовсе. Или пекла пирог, чтоб потом тихо выбросить его, не дожидаясь гостей. Контроль, боль, сахар, бессонница, стихи – все это у нее было связано в один узел. Развязывать нельзя: все развалится.

Когда у человека болит душа, он идет в кафе, пьет кофе и надеется, что пройдет. Когда болит душа у гения – он пишет роман и умирает. Сильвия Плат успела и то, и другое.

Ее единственная проза – «Под стеклянным колпаком» – это литературный эквивалент попытки самоубийства, в которой кто-то (пока еще) остался жив. С иронией, с девичьими платьями, с подложенной под голову подушкой – и с полным осознанием, как мало в мире воздуха. А посмертный сборник стихов «Ариэль» стал чем-то вроде поэтической записки на зеркале: вот вам, понимайте, пока не стало поздно.

Она не вписывалась – ни в светскую жизнь, ни в патриархальный уют, ни в профессию, ни в материнство. Даже в любовь – не вписывалась. Муж ее Тед Хьюз, тоже поэт, в какой-то момент ушел – и после этого Сильвия стала как бутылка, из которой вынули пробку; как шар, из которого вышел воздух.

Она писала – и пекла. Жаловалась в дневниках, что толстеет от тоски. Говорила, что ест не от голода, а чтобы «заглушить то, что шумит внутри». Обжорство? Да, наверное. Но это было переедание гения, который заедает бессилие собственной сверхчувствительности.

Сильвия Плат – икона гениальных обжор. Святая покровительница тех, кто слишком умен, слишком тонок, слишком чувствителен, чтобы спокойно жить. И слишком талантлив, чтобы просто исчезнуть незаметно…

Как человек чувствует – так он и ест.

А человек гениальный чувствует слишком – и ест, соответственно, странно. Беспорядочно, фетишистски, как в трансе или, наоборот, с патологической внимательностью к текстуре масла. Гении вообще с едой обращаются как с молитвой, с утешением или с оружием. Кто-то сосет вишни, замоченные в водке, кто-то прячет в шкафу медовые лепешки «на случай литературного припадка». Кто-то не ест неделями. Кто-то кормит свою музу лягушачьими лапками, а после блюет от чувства вины.

Каждому – своя гастрономическая инверсия. Потому что даже у гения желудок – продолжение души. Вот несколько совершенно реальных случаев. Смеяться не запрещается, но списки диагнозов лучше держать под рукой.

Аппетит к безумию: что ели (и как страдали) великие…

Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби[1], на протяжении всего времени, что он работал, постоянно посасывал вишни, пропитанные водкой.

Джеймс Фенимор Купер в аналогичном случае держал при себе медовые лепешки, которые непрерывно ел.

Лорд Байрон не мог писать, не вдыхая запаха трюфелей. И потому, когда сидел за письменным столом, его карманы всегда были набиты именно трюфелями.

Оноре де Бальзак взял себе за правило: прежде чем садиться за письменный стол, выпивать как минимум 5–7 чашек кофе.

Также любителем хорошего кофе считался Вольтер: по свидетельству очевидцев, он в день мог употребить до 50 чашек этого напитка.

Чарльз Диккенс слыл педантом: во всяком случае, после каждых пятидесяти написанным им строчек педантично выпивал стакан горячей воды.

Николай Васильевич Гоголь, обращаясь к Николаю Данилевскому, называл ресторан не иначе как «храмом» и… даже «храмом жратвы». Те, кто знал его еще в отрочестве, вспоминали: «В карманах брюк у него постоянно имелся значительный запас всяких сладостей – конфет и пряников. И все это по временам, доставая оттуда, он жевал, не переставая, даже в классах во время занятий…»

Александр Дюма-отец слыл не только известным писателем, но и неистовым гурманом и обжорой. Обожая давать лукулловы пиры, он отличался и непревзойденным мастерством кулинара.

Говорят, попав в Россию, Дюма поселился у гражданской жены поэта Некрасова Авдотьи Панаевой. И тут, как говорится, писатель почувствовал себя в своей тарелке в прямом и переносном смысле слова: много гулял, ел, веселился. К каждому его приезду хозяйка готовила курник, который Дюма счел самым отменным русским блюдом. Авдотья Панаева была гостеприимной хозяйкой, но необузданное дружелюбие и аппетит французской знаменитости ее пугали. Для того чтобы раз и навсегда прекратить визиты Дюма, она решила его перекормить: ботвиньей, малосольными огурцами, поросенком с гречневой кашей и расстегаями, рыбой. И Дюма не пропускал ни одного блюда! Он съел все до последней крошки и попросил еще – этому человеку ничего не было страшно.

Авдотья Панаева записала в дневнике:

«Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы».

Агата Кристи, легендарная английская писательница, создавшая образ непревзойденного детектива Эркюля Пуаро, вспоминала, что с детства была склонна к обжорству: «Принимая во внимание количество пищи, которое я поглощала в детстве и юности (потому что всегда была голодна), просто не могу взять в толк, как мне удалось остаться такой тощей». 12-летней девочкой Агата Кристи даже соревновалась в «пищеварительной доблести» с 22-летним молодым человеком: «По части устричного супа он меня обгонял, но в остальном мы дышали друг другу в затылок. Мы оба ели сначала вареную индейку, потом жареную и четыре или пять кусков говяжьего филе. Потом мы принимались за сливовый пудинг, сладкий пирог и бисквит. После этого шли печенья, виноград, апельсины, сливы и засахаренные фрукты. И наконец, весь оставшийся день из кладовой приносили горстями шоколад разных сортов, кому что понравится».

Друг Пушкина, прекрасный поэт и остроумец Петр Вяземский писал: «Пушкин вовсе не был лакомка… но на иные вещи был ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он одним духом 20 персиков, купленных на Торжке. Моченым яблокам также доставалось изрядно». Пушкин был знаком и с популярной в его времена французской кухней и, тем не менее, любил простую, можно даже сказать деревенскую, русскую. «Гений чистой красоты» Анна Керн вспоминает, что мать Пушкина Надежда Осиповна заманивала сына к обеду печеным картофелем, «до которого Пушкин был большой охотник». Очень любил яблочный пирог, который готовили в доме его соседей Осиповых-Вульф. Ну а все блюда няни Пушкина ценились не только им самим, но и его друзьями. Из сладкого Александр Сергеевич очень любил варенье из крыжовника.

Иван Андреевич Крылов, баснописец, не просто любил поесть – это был обжора, не уступавший Дюма-отцу, а в чем-то даже его превосходивший. Об умении баснописца хорошо откушать ходили настоящие легенды, кстати, основанные на вполне реальных фактах. Крылов, к примеру, мог съесть в один присест до 30 блинов с икрой. А блины эти были «величиною в тарелку и толщиною в палец». Устриц съедал не менее 80 штук. Любил как «основательные» блюда – уху с расстегаями, жареную индейку, телячьи отбивные котлеты, поросенка под сметаной, так и съестные «мелочи» – огурчики, бруснику, сливы. Из напитков предпочитал квас. Интересно, что Крылов совершенно не наедался на царских обедах, после которых ехал потчеваться в ресторан, а дома его сразу ждал ужин. Конечно, разве мог он насытиться пятью ложками супа, пирожками размером с грецкий орех, крылышком индейки и десертом в пол-апельсина с желе и вареньем внутри?!

Светлейший фаворит Ее Величества Екатерины князь Григорий Александрович Потемкин держал посуду только из чистого серебра и чаны-кастрюли, куда входило по двадцать ведер жидкости. В них князю готовили, например, уху из аршинных (70 см) стерлядей и кронштадтских ершей.

Стол его считался в екатерининскую эпоху баснословным, а повара – «чудотворцами». В постный день подавали рыбные блюда, ни вкусом, ни запахом не отличимые от жаркого из дичи, баранины или свинины. Его повар-француз изобрел блюдо, ставшее в ту пору легендарным: «бомбу а-ля Сарданапал» – своеобразную котлету, сделанную из фарша всевозможной дичи. Особую слабость светлейший князь питал к гусиной печени. Повара размачивали ее в меду и молоке для увеличения размера. «Вулканизировали» до невероятного объема и свиную печень.

Жерар Депардье, у которого есть свой ресторан в Париже, если он не на съемках, всегда приходит проверить работу кухни, делая это единственно верным способом – снимает пробу. Подавая хозяину салат и сразу два блюда, повар знает, что тот обязательно попросит добавку.

– Я не считаю количество еды, которое съедаю за вечер, – говорит Депардье. – Иногда и кусок в горло не лезет, а иногда, когда у меня вдохновение, могу и пять блюд проглотить – я обжора и не вижу в этом ничего страшного. Мне нравится готовить, мне нравится пробовать то, что получается у меня и у других, и сытная пища будет последним, от чего откажусь, если здоровье станет совсем ни к черту.

Отто фон Бисмарк, канцлер Германии, как выясняется, тоже был не дурак закусить. И слава эта не уступала его политической славе. К примеру, в меню ресторанов и в поваренных книгах встречаются филе морского языка а-ля Бисмарк и одноименный рулет (Bismarckkeiche). Даже в Италии еще при жизни «железного канцлера» вошел в моду его любимый говяжий стейк с глазуньей из двух яиц – bistecca alle Bismarck.

Уинстон Черчилль, судя по фотографиям, питался неплохо. Скажем, историкам удалось раздобыть некое меню, которое относится ко времени официального визита британского премьер-министра в США в июне 1954 года.

Завтрак на борту самолета не понравился Черчиллю, и он заказал еду на свой вкус. Две смены блюд должны были подаваться на разных подносах.

Первая часть завтрака включала яйцо пашот, тост с ягодным джемом и сливочным маслом, чашку кофе с молоком, стакан холодного молока, холодного цыпленка или мясо. На втором подносе премьер ожидал увидеть: свежий грейпфрут, стакан свежевыжатого апельсинового сока, виски с содовой и неизменную сигару.

А вот что из себя представлял обед, которым потчевали Черчилля: на закуску – филе целиком запеченного лосося с гарниром из креветок под чесночным соусом. Основное блюдо – жареная оленина с паштетом из гусиной печенки и соусом из трюфелей.

Психология гениального обжоры

Известный невролог из США Дэниел Амен написал книгу, в которой определил пять категорий людей, любящих покушать сверх меры. Каждому из представителей этих видов необходимо воздерживаться от определенной еды, чтобы потерять лишний вес.

Итак:

1. Компульсивные обжоры: спорщики по жизни, обидчивые, склонные к излишествам, имеющие проблемы со сном.

2. Импульсивные обжоры: едят, даже когда не голодны, быстро выходят из себя, дезорганизованы, часто опаздывают.

3. Компульсивно-импульсивные обжоры: похожи одновременно на представителей первой и второй групп, часто думают о еде весь день.

4. Эмоциональные обжоры: склонны к беспокойствам, «утешительной» еде, способны быстро заскучать, часто ощущают одиночество, имеют низкую самооценку, страдают от расстройств, связанных с беспокойствами, вроде головных болей или синдрома раздраженного кишечника.

5. Беспокойные обжоры: страдают от мышечного напряжения и регулярных головных болей, грызут ногти, бывают стеснительными и чувствуют себя неловко в различных социальных ситуациях.

Психология гениального обжоры – это тайный роман с едой, доведенный до одержимости. С точки зрения психоанализа, это онтологический жест: принять бытие через плоть, вкус, текстуру, тепло, сладость, хруст, соль, липкость, жир и тягучесть.

Обжора не ест – он проживает через еду само существование, и в этом он гораздо ближе к поэту, чем могло бы показаться. Он будто питается миром, утрачивает дистанцию между собой и материей, и делает это с ритуальной страстью. Часто со скрытым чувством вины и стыда, иногда демонстративно, напоказ. Гениальный обжора – это человек, у которого через пищу проходит то, что у других разделено на терапию, философию и религию. Он в еде ищет не насыщения, но утешения и подтверждения, что мир еще не рухнул, что можно что-то положить внутрь и быть наполненным хотя бы на час. В еде для него прячется смысл, укрытие, материнская грудь, убежище от стыда, часто – единственное по-настоящему теплое прикосновение за день. Обжора ест не чтобы поесть, он прощает себе собственную тоску через жевание. Каждый кусок как жест любви самому себе, но любви тревожной, чрезмерной, обусловленной.

В обжоре почти всегда живет тоска по принятой телесности. Это очень чувствительное существо – как правило, с травматическим опытом телесного подавления, стыда либо тотального бессилия. Еда – это то, над чем он хоть как-то имеет власть. И может решить: еще ложку. Или всю кастрюлю. Может отказаться и продержаться ровно час, а потом сдаться – и съесть за двоих. Это микровселенная контроля: в остальном его желания не принимали, не выдерживали, не замечали. Но торт – никогда не отворачивался. А жареный картофель – ни разу не упрекнул.

Любопытно, что к обжоре общество относится с подчеркнутым презрением или снисходительностью. Поэта-алкоголика прощают, а обжора воспринимается как человек, у которого просто «нет воли». Хотя на самом деле именно обжора часто обладает самой тонкой душевной ранимостью. К сожалению, другие этого не замечают…

Комментарий психолога. Неужели еда заменяет любовь?

Что мы называем обжорством? Это когда человек ест гораздо больше, чем ему необходимо для поддержания жизнедеятельности.

Обжора практически не контролирует процесс поглощения еды на сознательном уровне или же получает от него такое удовольствие, что и не хочет себя контролировать! Он просто ест и ест – пока позволяет размер желудка. Почему так происходит?

Давайте разберемся, что же может сподвигнуть людей к бесконтрольному чревоугодию.

Начнем с физиологических причин, которые, скорее всего, могли иметь место в некоторых рассказанных историях известных обжор. Организм подает сигнал о необходимости поесть, наделяя нас чувством голода. Оно возникает при нехватке питательных веществ, а именно глюкозы в крови. Тогда активируется расположенный в гипоталамусе «центр голода», сигнализирующий мозгу: пора бы и подкрепиться. И он же маячит о чувстве насыщения. Потому первой физиологической причиной чревоугодия может быть нарушение работы гипоталамуса, который перестает отправлять сигнал о насыщении, и человек испытывает постоянное чувство голода.

Вторая связана с дофамином, гормоном удовольствия. Вид вкусностей и их аромат провоцируют всплеск дофамина, тем самым обволакивая обжору негой предвкушения. Дофамин заставляет нас думать: «Хочу это, не могу!» – даже когда мы не голодны.

Плохая новость в том, что нейроны дофамина со временем привыкают к поощрениям, даже чрезвычайно вкусным! И что мы делаем? Нет, не отправляемся на поиски новых гурманских изысков. Мы просто увеличиваем порции любимого блюда, стремясь вернуть себе то самое удовольствие от праздника живота!

А вот тут самое время обратиться к психологии. Рассматривать психологические факторы рождения обжор мы будем на нескольких уровнях. Первый, известный большинству, факт – еда дает чувство безопасности, ослабляет страх, служит средством успокоения. Состояние стресса, сильная усталость изматывают нас, и мы ищем способ расслабиться. И вот именно действие «хорошенько перекусить» напрямую отсылает нас к тем самым «беспроблемным» временам, когда главной задачей хорошего ребенка было надеть шапку и вовремя и плотно поесть. Что мы с успехом и повторяем! Конечно, семья формирует пищевые привычки: например, есть часто и много, накладывать большие порции, садиться за стол «за компанию».

Такие впитанные буквально с молоком матери правила столования приводят к сбою в работе головного мозга, который утрачивает контроль над чувством насыщения.

А если посмотреть немного глубже? Часто в личной истории обжор можно найти то, что мы, современные психологи, называем травмой детско-родительских отношений, а именно нехватку душевного родительского тепла. Во многих случаях родители не закрывали потребность ребенка в общении, в искреннем разговоре, объятиях, совместных играх с помощью еды. Главное – ребенок накормлен! А кого из нас не баловали вкусняшками после падения или чтобы успокоить истерику? Кого не соблазняли сладеньким и вредным за невкусную, но полезную кашу? Как-то само собой, незаметно для ребенка и родителей, пища заменяет в подсознании первого общение с близкими, становится своего рода заменой любви, формируя у дитяти понимание любви как таковой: мы любим так, как любили нас родители. В том числе и себя!

Подобная модель взаимоотношений человека с едой взрослеет вместе с ним, становясь привычным и приемлемым образом жизни. А значит, в случае тревоги, плохого настроения, нахлынувшего чувства одиночества, да и вообще, чтобы порадовать себя в серых буднях, такой выросший взрослый будет садиться за стол, чтобы полноценно, вкусно, с изыском полюбить себя. Как говорят в простонародье, заедает нерешаемые проблемы, компенсируя негатив положительными эмоциями от принятия пищи, найдя утешение в сладеньком и не только. Еда становится навязчивой привычкой, то, что психиатры называют компульсивным поведением. До сих пор неизвестно, что вызывает компульсивное расстройство питания, однако примерно в половине случаев им страдают люди, подверженные депрессиям. Получается, первая психологическая причина обжорства – неспособность человека справляться с негативными чувствами, спровоцированными внутренним конфликтом и обстоятельствами извне, попыткой дать себе любовь, ресурс.

Еще важно отметить: люди, склонные к эмоциональному перееданию, часто имеют низкую самооценку. Кушать больше, чтобы стать больше, чтобы занять больше места в пространстве и почувствовать, что «я есть, я значим», – психологический компенсаторный механизм, превращающий неуверенных в себе людей в чревоугодников.

А чтобы понять, почему именно еда становится для некоторых лучшим антидепрессантом, стоит нырнуть совсем глубоко, обратившись к работам незабвенного Фрейда. Да-да, вспомним о либидо – движущей энергии развития личности. Еще в начале прошлого века Зигмунд Фрейд вызвал бурю негодования своей теорией психосексуального развития, тем не менее ставшей базой, азбукой современных направлений психоанализа.

Для тех, кто в детскую психологию нырял максимум одной ногой на берегу, коротко поясним: все, на что взрослые смотрят с поджатыми губами и прищуром, в младенческой вселенной выглядит совершенно иначе. Там это чистый опыт: телесный, тактильный, полный вопросов и молчания. Никто ни о чем не думает «взрослым образом» – просто мир впервые познается через ощущения, и кое-что оказывается особенно увлекательным.

Один невротически уставший, но довольно проницательный психолог (не будем показывать пальцем, но это был отец психоанализа Зигмунд Фрейд) когда-то сформулировал идею: ребенок растет будто по уровням, как игрок в странной видеоигре, где каждая стадия – новая главная зона интереса. Их всего пять: от «есть и спать» до «играть во взрослую жизнь по правилам».

Сначала все просто. Маленький человек обнаруживает, что жизнь не так уж плоха, если тебе дали грудь или бутылочку. Свет и еда поступают в рот, и рот становится центром мироздания. Его, рта, хочется касаться, чем-то занять, что-то в него класть – от маминых волос до угла книжного шкафа. Это и называется первой фазой. Оральной, но давайте не морщиться – ребенок не виноват, что ученые так все назвали.

Потом ребенок, большой уже, вставший на ноги и мудрый как Будда, начинает справляться с собой. Буквально – с собой. Его ловко направляют к горшку, он осваивает контроль, и это производит сильное впечатление. Еще бы: ты стал господином собственных процессов. Мама хлопает в ладоши, а ты чувствуешь, что подрос. Это второй этап. Название фазы тоже доставит веселья, особенно если вы человек с фантазией. Но останемся серьезными. Почти.

Следующая фаза – время, когда ребенок начинает активно осматриваться: кто он, кто рядом, почему у Маши одно, у Пети другое. Тело – это теперь головоломка, игра в сравнение, и все вызывает странную смесь озарения и смущения. Важно: взрослым лучше невозмутимо кивать. Невозмутимость вообще спасает на этом этапе, особенно родителей.

Потом странный, почти платонический этап: ребенок переключается на учебу, конструкторы, беготню, занимается общественно полезной деятельностью типа лепки из пластилина. Все внутри стихает на время – почти как летняя передышка в сериале.

И вот наконец главная серия! Начинается то самое время, когда ребенок стремительно приближается к подростку, тело выстреливает вверх, эмоции – вбок, и все становится либо до слез прекрасно, либо до паники нелепо. Это финальная ступень. Дальше – только взрослая жизнь, философия, ошибки, поэзия и терапия. А пока – внутренняя буря и попытки понять, кто я и как это вообще выдержать. И вместе с половым созреванием приходит «генитальная стадия».

Согласно Фрейду, психологически здоровый человек проходит все стадии. Если на одной происходит застревание, это приводит к эмоциональным и поведенческим проблемам, что имеет негативные отголоски во взрослой жизни.

Что, скорее всего, произошло у тех, кто во взрослом возрасте крайним источником наслаждения выбрал для себя еду? Фиксация на оральной стадии – малыша рано отлучили от груди, бутылочки или пустышки, у мамы было мало молока, ребенок испытывал недостаток тепла, того самого удовольствия, которое приводило к успокоению. Он будет стремиться к его получению всю жизнь. Рот останется важной эрогенной зоной: кто-то пристрастится к сигарам, кто-то станет страстным любителем целоваться и фанатом орального секса, кто-то обретет привычку кусать губы, грызть ногти, непрерывно жевать жвачку, а кто-то… станет обжорой. Характер таких людей зачастую можно назвать депрессивным, склонным к пессимизму. Им свойственно чувство острой нехватки чего-то жизненно важного и значимого. Именно это удушающее чувство они и пытаются заглушить едой!

Когда вы тянетесь к еде, какую эмоцию вы пытаетесь заглушить, а не утолить?

_________________________________________________

_________________________________________________

_________________________________________________

_________________________________________________

_________________________________________________

Глава 2. Странно это, странно это…

или Неожиданные озарения, пророческие и вещие сны, особенности творчества, почерки, причуды, пристрастия великих и знаменитых к животным…

Французский поэт Поль Элюар сказал как-то: «Поэт должен быть ребенком, даже если у него седые волосы и склероз сосудов…»

Впрочем, можно вспомнить и афоризм Станислава Ежи Леца: «Поэты – как дети: когда они сидят за столом, их ноги не касаются земли…»

В этой главе мы хотели бы коснуться целого ряда странностей, которыми были отмечены знаменитые люди. Связаны они с необычными привычками, пророческими снами, разного рода пристрастиями, которые обращали на себя внимание окружающих. Ведь порой даже самые невинные нюансы могут сказать о человеке больше, чем он сам. Что же за всем этим кроется?

В психологии чудачества гениев относят к их особой натуре и поведению. Часто великие таланты проявляют нестандартное мышление, креативность, глубокую интуицию и необычные способности. Есть различные теории, пытающиеся объяснить это. Например, теория об одаренных людях говорит о высоком интеллекте и специфических чертах личности у гениев. Также есть теория синтетического мышления, утверждающая, что гении способны преодолевать традиционные концептуальные рамки и видеть более широкие связи между вещами.

Сначала рассмотрим примеры, чем отличались великие люди, и их неожиданно творческие решения, а после – предположения об истоках их таланта.

Детство и внутренний ребенок

Пожалуй, главным источником вдохновения для всех был, есть и еще надолго останется «божественный Дали». Чудачеством можно назвать даже его внешний вид: длинные гладко зачесанные волосы, навощенные усы, горностаевая мантия и трость с серебряной ручкой. Между тем, по его собственному признанию, он просыпался с мыслью «что бы такое чудесное сегодня совершить?» И весьма успешно совершал.

У Михаила Веллера в рассказе «Танец с саблями» из книги «Легенды Невского проспекта» описывается встреча Дали с композитором Хачатуряном. Вряд ли кто-либо другой, кроме великого художника, мог провести встречу таким образом:

«…Часы бьют четыре раза, и с последним ударом врубается из скрытых динамиков с оглушительным звоном “Танец с саблями”! Дверь с громом распахивается – и влетает верхом на швабре совершенно голый Дали, маша над головой саблей! Он гарцует голый на швабре через весь зал, маша своей саблей, к противоположным дверям – они впускают его и захлопываются!»

Во время своей первой поездки в Америку Сальвадор Дали показал встретившим его репортерам картину, на которой была изображена Гала, обнаженная, с бараньими отбивными на плечах. Когда его спросили, при чем здесь отбивные, он ответил: «Все очень просто. Я люблю Галу и люблю бараньи отбивные. Здесь они вместе. Отличная гармония!» На лекции в Нью-Йорке он однажды появился в костюме цвета морской волны и в водолазном шлеме, объяснив, что так гораздо удобнее опускаться в глубины подсознания. А во время лекции едва не задохнулся.

Сальвадор Дали на кушетке у психолога

С 1929 года я чётко осознаю собственную гениальность. … это осознание … никогда не вызывало у меня сомнений.

Сальвадор Дали

Сальвадор Дали – это человек, который вывернул бессознательное наружу и сделал из него искусство. Он был тем, кто не столько лепил реальность, сколько подменял ее собой. Он с юности считал себ