В истории с Шолоховым гораздо значительней и поучительней феномен оспаривания его авторства, чем факт его авторства.
И вот он его написал, то есть этого самого «Николая Николаевича». О бывшем воре-карманнике, устроившемся донором спермы в некую лабораторию. История его любви органично переплетается с его трудовой карьерой, с историей страны и нашей многострадальной биологической науки. В каком-то смысле это превосходный производственный роман, мечта соцреализма. Впрочем, определить и описать его необычайно трудно: произведение выпадает из литературы, как из прохудившегося мешка.
Повесть не предназначалась для печати, однако, изначально не только потому, что и напечатана быть не могла. Она как бы и не для того была написана. Она была написана с восторгом и удовольствием, то есть для себя, для собственного самочувствия и, в некотором смысле, самоутверждения, то есть для двух-трех, прежде всего, друзей, которым труд сей был посвящен. Так что даже если бы в тот год не был разгромлен «Новый мир», а была провозглашена наша гласность, повесть все равно, а может, и тем более, была не для печати. Потому что была она не столько против власти, сколько против печати.
Говоря проще, в лице этого автора мы имеем дело с писателем как инструментом языка, а не с писателем, пользующимся языком как инструментом. В русской литературе двадцатого века таких случаев не больше, чем в русской литературе века минувшего. У нас их было два: Андрей Платонов и Михаил Зощенко. В девятнадцатом, видимо, только Гоголь. В двадцатом веке Алешковский оказывается третьим и, видимо, последним, ибо век действительно кончается, несмотря на обилие подросшего таланта.
Голос, который мы слышим, — голос русского языка, который есть главный герой произведений Алешковского: главнее его персонажей и главнее самого автора. Голос языка всегда является голосом сознания: национального и индивидуального. Именно этот голос, голос русского сознания — оскорбленного, брутализованного, криминализированного национальным опытом, приблатненного, огрызающегося, издевающегося над самим собой и своими прозрениями и, значит, не до конца уничтоженного — звучит со страниц этого трехтомника.
Перефразируя известное высказывание о гоголевской шинели, об Алешковском можно сказать, что он вышел из тюремного ватника. Аудитория его — по его собственному определению — те, кто шинель эту с плеч Акакия Акакиевича снял.
Речь есть, в конечном счете, семантически атомизированная форма пения. Пение, в конечном счете, есть монолог. Монолог, в конечном счете, всегда исповедь. Разнообразные формально, произведения Алешковского принадлежат, выражаясь технически, прежде всего к жанру исповеди.
Г. Б. — Напоследок: есть ли у тебя мысль, которую це нишь намного больше других, соответственно, и любишь?
Ю. А. — Конечно, есть! Извини, но люблю не одну, а две свои мысли, причем вторая — «Береги ближнего как самого себя!» — могла бы быть мыслью действенной, основанной на природном инстинкте, в отличие, как мне кажется, от великой, но, увы, практически редко когда выполнимой религиозной максимы «Люби другого, как самого себя». В мысли же первой душа по-наитию ценит абсолютную невозможность понимания смыслов и значений: «В истинно Божественном Предложении наличествуют лишь Неподлежащее и Несказуемое — без каких либо обстоятельств времени, места и действия».
Видимо, это из-за безумно странных видов перехода комического в трагическое и наоборот. Я говорю скомкано, толдычу бестолково, но полагаю, что обращение внимания на эдакую вот точку зрения, то есть на природу происхождения зла, открыло бы пути воспитания нового поколения людей. Наши потомки воспитывались бы на ответственном умении управлять возможностями своего разума, способного познавать тайны вещества и глубины галактик, одновременно, создавать модели самоубийственного сверхоружия уничтожения биосферы и чудовищно извращать — в отличие от животных — все наши великолепные природные инстинкты.
Наличие разума отличает человека от животного. Животные, чьими действиями милллионолетия руководят не идеи, а инстинкты, никогда не творят зла. Следовательно, природа зла — в человеческом разуме. Вот, собственно, вся изнанка проблемы, веками мучающей человеческий ум так, что начинает казаться: а не намеренно ли запутывает все следы некто/нечто весьма в этом заинтересованный/заинтересованное?