Глава 2

– Знаете, как молодежь ее называет? – спросила меня пациентка Молли, усмехаясь.

Я покачал головой.

– Клюка, хотя в лицо ей этого никто сказать не осмелится. Ну если только не хочет до конца жизни питаться через соломинку.

Я и сам уже понял за сегодняшнее утро, что с сестрой Штейн (это ее настоящее имя) ссориться не стоит.

– Она сюда приехала еще подростком, бежала от нацистов. Хотя тут угроза была скорее для них, не для нее, – продолжала Молли. – Знаете, она основала это место 40 лет назад. Давным-давно должна была выйти на пенсию, но ходят слухи, если она уйдет, здание сразу обвалится.

Молли облизала зубы и поудобней устроилась в кресле, словно ярмарочная прорицательница.

– Надо отдать ей должное, характер у нее тяжелый, но в целом – дамочка годная.

Я уже прикидывал, что если и дальше так пойдет, то к концу своего контракта я сам буду годным – к отправке в психбольницу.

Сегодня с утра я приступил к работе в клинике по борьбе с наркотической зависимостью и познакомился с пресловутой сестрой «Клюкой» Штейн. Технически клиника находилась в том же здании, что и «Проект Феникс», но вход располагался за углом. Перед ним красовались тяжелые кованые ворота. Они громко заскрипели, когда я их распахнул, и показалось, что навстречу сейчас выйдет кто-нибудь из семейки Адамс. Однако за воротами оказались лишь невысокая лестница и железная дверь наверху.

Я нажал на кнопку звонка, и на пороге появилась крошечная женщина с решительным выражением лица.

– Вы опоздали! – заявила она, после чего развернулась ко мне спиной, поковыляла к следующей двери и дальше по коридору, волоча за собой по полу костыль, словно упирающегося ребенка.

Я посмотрел на часы: подумаешь, каких-то 5 минут.

– Я сестра Штейн, – говорила она, пока я торопливо шагал за ней следом, – заведующая отделением лечения зависимостей.

Легкий немецкий акцент, непроницаемое лицо и крошечный рост придавали ей сходство с Далеком.

– Я вам тут все покажу, но сейчас вас ждет пациентка.

Относительно сестры Штейн мне в глаза сразу бросились две вещи. Во-первых, она была старая, далеко за семьдесят. Во-вторых, – и, похоже, не без связи с первым пунктом, – она сама себя называла сестрой Штейн, и все обращались к ней так же. При нынешней моде на «близость к пациенту» в медицине и не только, когда все превращаются в «приятелей» и «дорогуш», а к врачам обращаются по имени, это стало для меня некоторым шоком. Никогда еще я не встречался с медсестрой, которая требовала называть ее по фамилии, да еще и с профессиональной приставкой «сестра». Складывалось ощущение, что я попал в одну из серий «Дневника доктора Финли», в старые добрые времена, когда врачи носили белые халаты и выясняли отношения с медсестрами в бельевых (и бельевые, и халаты ныне запрещены в целях борьбы с инфекциями). Должность старшей сестры, то есть официальный пост сестры Штейн, теперь переименована в «матрону», что придает ей больше официальности.

Когда я только начал работать врачом, над Мартином, «матроной» отделения скорой помощи, постоянно смеялись. Завидев его, все воздевали кверху одну бровь, касались мизинцем уголка рта, подергивали ноздрями и громко восклицали «мааааатрона!» Самые язвительные запевали какой-нибудь куплет из песенки, сопровождавшей титры в «Матроне Милли», заменив имя на Мартин. Последнее, что я о нем слышал – он переехал в Ньюпорт и торгует подержанными машинами.

Сестра Штейн карабкалась вверх по ступенькам, при каждом шаге громко стуча костылем.

– Здесь, – сказала она, указав на маленький кабинет, – стоит компьютер, распечатывающий рецепты. Они попадают вот в этот ящик, и по утрам вам надо их подписывать.

Из ее уст даже обыденные вещи звучали угрожающе. Я заглянул внутрь и увидел кучу бумаг с полметра высотой. Никак не может быть, чтобы в клинике лечилось столько наркоманов. Через окно, выходившее на площадку, был виден офис «Проекта Феникс». Джой сидела у себя за столом и подпиливала ногти. Я помахал ей рукой, но она не заметила. Надо же, до чего дошло: Джой уже кажется мне старым другом.

Мы поднялись еще на один пролет и оказались в большом помещении с перегородками.

– Это Эми, а это Тони, – сказала сестра Штейн, – медсестра и медбрат, одновременно социальные работники.

Когда мы вошли, Тони жевал жвачку, но при виде сестры Штейн челюсти его замерли. Она подошла поближе. Даже сидя, он все равно был выше ее, так что она смотрела на него снизу вверх.

– Ты же ничего не жуешь, правда? – спросила она.

Тони зажмурился и судорожно сглотнул.

– Нет, – ответил он.

Она продолжала на него смотреть, словно собиралась, как провинившегося школьника, поставить в угол. Потом, не отрывая от него глаз, подняла свой костыль и его кончиком столкнула распечатанную пачку жвачки с края стола в мусорную корзину.

– Вот и хорошо, – сказала она, выходя на лестницу.

Эми закатила глаза. Я пожал плечами, улыбнувшись, и последовал за сестрой Штейн, а Тони бросился копаться в мусоре.

Мы спустились обратно на первый этаж и через еще одну железную дверь попали в приемную. Там сидели секретарь и офис-менеджер; от посетителей их отделяла стойка с закаленным стеклом. На стекле красовалось предупреждение: «Оскорбления, угрозы и применение силы влекут уголовное наказание». Я тут же подумал, распространяется ли это на саму сестру Штейн.

– Это Мередит, – сказала она, указывая на секретаршу, – а это Брюс, офис-менеджер.

– Привет! Я Макс, новый доктор, – представился я.

Брюс поднял на меня глаза, но не произнес ни слова. Я уже собирался повторить, решив, что парень туговат на ухо, но он внезапно сделал глубокий вдох, приложил руку к груди и прочитал нараспев:

– Врачам не верьте: их лекарства – яд; на их счету смертей гораздо больше, чем краж на вашем.

Я недоуменно моргнул. Что следовало на это ответить?

– «Тимон Афинский», акт четвертый, сцена третья, – объявил Брюс.

– Простите?

Он потряс головой.

– Не извиняйтесь, когда слышите великого Барда! Впитывайте его мудрость как драгоценный нектар, дорогуша.

– Да не обращайте на него внимания, – бросила Мередит с другого конца кабинета, – актер погорелого театра.

– Погорелого?! – возмутился Брюс.

– Хочу напомнить, что у меня специальное образование, – загремел он хорошо поставленным голосом, который проникал даже сквозь закаленное стекло.

Пациент c физиономией, покрытой коростой, сидевший в зале ожидания, вздрогнул и завертел головой.

– Я участвую во многих местных постановках, причем на безвозмездной основе.

– То есть играете в любительских спектаклях? – спросил я.

Он выпятил губы.

– В наших спектаклях нет ничего любительского. Как-то раз вместе со мной на сцену выходил сам Винси Уиллис.

Он сел обратно и принялся что-то печатать.

Сестра Штейн уже вышла за дверь; я последовал за ней в зал ожидания. Она остановилась и обратилась к мужчине, сидевшему там.

– Вы зачем сюда явились, после стольких-то прогулов?

При этих словах она постучала по ножке его стула костылем. Определенно, она сейчас нарушила какое-нибудь уложение из закона о Здравоохранении. Нельзя же вот так пугать людей!

Он вскочил со стула и опустил глаза на свои ботинки.

– Эх, вы уж простите, сестра. Я в последнее время никак не мог вовремя проснуться. Надеялся, что сегодня вы мне дадите рецепт на метадон.

Она снова постучала костылем по стулу.

– Вы всегда так, мистер Пэпворт, и это очень плохо. Мы здесь не для того, чтобы к нам захаживать от случая к случаю. Недельного рецепта вы не получите, я вас возвращаю на ежедневные дозы, пока не докажете, что можете соблюдать режим. Вам понятно?

Мистер Пэпворт кивнул с глуповатым видом:

– Да, сестра, – и снова сел на место. – Я думал, вы будете рады меня видеть, – обиженно добавил он.

Она подошла к нему ближе.

– Вы не блудный сын, и упитанного тельца вам тут не обещали, – жестко отрезала она.

– Я вегетарианец, – заметил мужчина.

Сестра Штейн проигнорировала его слова.

– Ждите здесь, сейчас я покажу новому доктору клинику и потом вас приму.

Он, похоже, разозлился, но заставил себя кивнуть и что-то пробормотал сквозь зубы.

– И нечего возмущаться! Вы сами виноваты, что оказались в таком положении, – добавила она, выходя за дверь.

В кабинетах, где принимали пациентов, сестра Штейн показала мне тревожные кнопки.

– Если на вас нападают с опасным оружием, жмите не колеблясь, – объяснила она.

Интересно, а используют ли для нападения неопасное оружие, например резиновую курицу или метелку для пыли?

– А что будет с этим мистером Пэпвортом? – поинтересовался я, гадая про себя, считается ли опасным оружием ее костыль.

– Ну, раньше он приходил раз в неделю, чтобы получить рецепт на метадон, который ему выдают в аптеке. Для экономии времени, чтобы не являться каждый день. Но потом три дня пропустил. Наверняка снова колол героин, так что придется вернуть его на ежедневные дозы, пока не докажет, что ему можно доверять.

Боже, да тут как в школе; разве что проблемы с наркотиками посерьезней.

Мы вернулись в зал ожидания; теперь там сидела пожилая дама, читавшая журнал. Как мило, подумал я. Бабушка пришла вместе с внуком и дожидается в приемной.

– Это Молли, ваша первая пациентка, – сообщила сестра Штейн, указывая мне на даму.

– Она? – изумился я немного громковато.

– Все в порядке, док, – сказала Молли, подмигивая мне, – вы как, готовы?

Она поднялась со стула, взяла меня под руку, и мы с ней вместе проследовали в кабинет.

Он был довольно уютным, но решетки на окнах и тревожная кнопка придавали ему слегка угрожающий вид.

– Вы собираетесь начать лечение от героиновой зависимости? – спросил я, когда мы уселись. – И вам… дайте посмотрю… 80 лет, – прочитал я в ее карте. – Значит, вы на пенсии. А раньше чем занимались?

– Вообще, работала проституткой, но… – она закашлялась, – в последнее время, как вы понимаете, отошла от дел.

Изумленный, я вытаращился на нее.

– Теперь я, черт побери, почти монашка, – продолжила она. – А так мне нравилась моя работа, не буду врать. Нравились парни, которые ко мне ходили: наверное, потому они и возвращались обратно. Я даже штопала им носки, если оставалось оплаченное время.

«Ишь ты, какое щедрое сердце, – подумал я, – теперь, правда, с искусственным клапаном».

– Ну, не буду вас больше отвлекать своей болтовней, док. Вас же там дожидаются еще наркоши, так ведь?

Она выжидающе воззрилась на меня.

– Хм… наверное, да, – пробормотал я и тут же поправился, – но мы никого не называем «наркошами». Для нас – это пациенты, злоупотребляющие запрещенными веществами.

Она фыркнула.

– Ох, избавьте меня от этого дерьма! Мы все наркоши. Называйте как угодно, суть от этого не меняется. Всем плевать, как вы нас зовете. Мы знаем, кто мы такие, и если бы нам это не нравилось, мы бы не стали колоть себе всякую дрянь, уж поверьте.

– Ну ладно. Итак, вы моя первая пациентка, так что придется вам меня потерпеть, – сказал я, пролистывая пачку бланков, которые следовало заполнять на каждого нового больного.

– Не заморачивайтесь, – ответила она, – просто задайте вопросы, которые должны задать, я вам скажу, что хочу бросить, потом поставьте, где нужно, галочки, выпишите мне метадон, а когда он мне надоест, я снова начну колоться.

Она откинулась на спинку стула и широко улыбнулась, демонстрируя зубной протез с ярко-розовой искусственной десной.

В непредсказуемости Молли было что-то пугающее: она выражалась с такой прямотой, что немного выходила за рамки.

– Ладно, – начал я, листая пустые страницы, – когда вы впервые попробовали героин?

Она испустила вздох.

– Задолго до того, как ваш папаша задумал зачать вас, сынок. Вы видели мое дело?

Я признался, что не видел, хотя припомнил кучу каких-то бумаг, появившихся на моем рабочем столе сегодня утром.

– В последнее время я потребляла по два пакетика героина в день, – сообщила она.

Я записал это в соответствующей графе.

– Пакетика? – переспросил я ее, не совсем представляя, что это значит (о каком пакетике речь, чайном или мусорном?).

– Его продают дозами, обернув в пленку. Размер примерно с пятидесятицентовую монету. Это и есть пакетик.

Мне показалось странным, что такая малость может вести к столь тяжким последствиям.

– Еще что-нибудь? – спросил я.

– Ну, и крэк тоже, иногда, если удастся достать, – ответила Молли, как будто крэк, или кокаин, был каким-то лакомством, вроде мраморного стейка.

– Еще?

– А что, этого мало? Делайте скидку на возраст. Скольких старушек на наркоте вы лично знаете, док, а?

Пришлось признать, что ни одной. Моя собственная бабушка совершила самое тяжелое в своей жизни злоупотребление, когда приняла за один вечер две порции «Лемсипа».

– Алкоголь? – поинтересовался я, уже занеся руку над соответствующей графой.

– О нет, это страшная штука. Очень плохо влияет на печень. Да вы и сами должны это знать, раз вы доктор!

Ну конечно. Дурацкий вопрос.

Я двинулся дальше:

– Откуда вы берете деньги на покупку наркотиков?

Она молча поглядела на меня, видимо, считая, что ответ и так ясен.

– Да уж наверное не из этой убогой пенсии. Ее едва хватает платить за жилье, – недовольно заявила она. – Зато сраное правительство предоставляет мне телевидение бесплатно. Да я скорей позволю, чтобы мне по роже давали каждый день, чем стану смотреть эту чушь!

Подозревая, что значительная часть населения страны ее бы в этом поддержала, я с трудом подавил улыбку.

Она объяснила, что обеспечивает себе прибавку к пенсии, подрабатывая наркокурьером. Местные дилеры платят ей героином за то, что она распространяет их товар. Она развозит его по всему городу в своей сумке на колесиках.

– А вы не боитесь, что вас арестуют? – поинтересовался я.

Она воздела глаза к потолку.

– Побойтесь бога, какой полицейский станет обыскивать пожилую даму? Правда, после того, как я сломала шейку бедра, таскаться по городу стало тяжеловато. Доставкой заниматься все-таки непросто. Вот я и подумала, надо еще разок попытать счастья здесь. Тысячу лет сюда не заходила, и хотя все вы – кучка ублюдков, у вас все-таки получше, чем в реабилитационном центре, где главное событие дня – игра в бинго.

Интересно, что ж это за бинго такое, что наркоманская клиника выигрывает по сравнению с ним?

Формуляр был длинный, с кучей вопросов: детство, школа, образование, место жительства, семья, хронические заболевания, психические отклонения, предыдущие попытки лечения, прием лекарств и так далее. Его требовалось заполнять на каждого нового пациента или того, кто решил возобновить лечение после пропуска в 3 месяца и больше. Я еще раз пролистал страницы и тяжело вздохнул.

– О, не беспокойтесь, – утешила меня Молли. – Я это все рассказывала тысячу раз. Можете просто списать предыдущие ответы. Ничего не изменилось; разве что я теперь член общественного совета. Ну и внуки, конечно, подросли.

– Они принимают наркотики? – полюбопытствовал я.

– Да вы что! Если поймаю на чем-нибудь в этом роде, ноги переломаю, я им сразу сказала. Да им никто и не продаст: все в округе знают, что тогда придется иметь дело со мной, – заявила она, набычившись и глядя мне прямо в глаза.

Хотя Молли и казалась хрупкой, я не сомневался, что она способна внушить страх даже наркобарону. Этакая Супербабушка, правда, на героине. И хотя для нее употреблять наркотики было нормой, своим внукам она такой жизни не желала. Конечно, она могла бросить, но сама признавала, что, когда захочет, вернется к героину и откажется от лечения. Она допускала поражение с самого его начала.

– Значит, вы говорите, что хотите просто облегчить свое состояние, а не отказаться от наркотиков полностью?

Ответ имел большое значение: он определял, какое лечение для нее следовало выбрать. Тут я чувствовал себя вполне уверенно, так как этот вопрос мы подробно разбирали на медицинском факультете.

Собственно, для людей с героиновой зависимостью существует два лекарства. Первое – метадон: ярко-зеленая или голубая жидкость, относящаяся к тому же классу веществ, что сам героин или морфин, к опиатам. Его принимают ежедневно, как замену героина, и он предотвращает ломку. Доза корректируется с учетом потребностей пациента и со временем постепенно снижается, если тот хочет полностью отказаться от наркотиков, но без неприятных симптомов отмены. Неудобство здесь в том, что за ним надо ежедневно приходить в клинику; получить рецепт на 3 дня или на неделю можно только после того, как пациент сдаст анализы мочи, которые покажут, что он не употреблял дополнительно героин. Метадон, в отличие от героина, не дает эйфории: он просто устраняет симптомы отмены. С учетом того, что именно ради эйфории люди и принимают наркотики, это портит все веселье.

Второй вариант – бупренорфин, или «Субутекс». Это маленькие таблетки, которые кладут под язык, где они медленно растворяются. В них также содержатся опиаты, заменяющие героин, но дозу можно уменьшать через несколько недель, а не месяцев, как на метадоне, так что детоксикация проходит быстрее. Это очень удобно, когда пациент хочет полностью бросить наркотики, и неудобно, когда не хочет. Лекарство блокирует клеточные рецепторы, на которые воздействует героин, обеспечивая тем самым дополнительное преимущество: при его приеме героин на пациента больше не действует. Однако если за день до начала приема «Субутекса» принять больше одного пакетика героина, лекарство работать не будет. К тому же, оно страшно дорогое, и его обычно приберегают для тех, кто твердо намерен соскочить.

Я-то считал, что все, кто обращается в наркотическую клинику, хотят соскочить, но это определенно было не так.

– Большинство никогда не слезет с наркотиков, – объясняла сестра Штейн, проводя меня по кабинетам. – Количество излечений не превышает 5 % в год.

Я пришел в ужас.

– Как же так?

– И то если повезет, – добавила она.

Я оглядел приемную – стулья, плакаты на стенах, администраторов, медсестер, – столько усилий ради каких-то 5 %?

– Вы, наверное, думали про борьбу с ломками? Про то, что будете помогать людям бросить? – продолжала сестра Штейн. – Нет. Поддержка. Вот на что надо нацеливаться с большинством наших пациентов. Снять их с героина и приучить вместо него принимать метадон. Так у них не случится передозировки, и они не кончат где-нибудь в канаве. На метадоне они могут работать, платить за квартиру, ну и таким образом возвращать свой долг обществу. Вот ради чего все это.

Она постучала костылем по полу, подчеркивая свои слова.

– Вы скоро поймете, какой большой успех – перевести пациента с героина на метадон, я вас уверяю, – закончила она, фыркнув и покивав головой.

Похоже, Молли, которую физически сдвинуть с места было очень легко (хотя я бы, конечно, никогда не стал этого делать), вряд ли удалось бы заставить сойти с ее позиций относительно наркотиков.

– Слушай, сынок, я в этом деле уже много лет. Мне слишком поздно меняться, – сказала она. – Если меня спросить, хотела бы я прожить свою жизнь по-другому, то конечно, я отвечу «да». Лучше было не становиться наркоманкой, но сейчас, в моем возрасте, у меня нет сил бросить. Ну и что, что наркотики могут меня убить, велика потеря! То же самое может сделать и стенокардия. С героином, по крайней мере, веселей.

Тем не менее она меня не убедила. Лучше было не становиться наркоманкой, да, но она-то стала. Я начал выписывать ей рецепт на метадон.

– Стартовая доза 30 миллиграмм, в течение недели, если начнется ломка, мы увеличим дозу, хорошо? – объяснил я, ставя свою подпись.

– Вы тут поосторожнее, док, – заметила она. – В округе все знают, что сегодня новый врач приступил к работе. Они будут вас испытывать, так что держитесь потверже, знаете ли.

Молли была просто кладезем мудрых советов; очевидно, аромат моей наивности достиг ее ноздрей, стоило ей вступить в кабинет.

– У вас будут выпрашивать голубенький, вы же тут человек новый.

– Голубенький? – переспросил я, гадая, что это может быть: хоть я и работал первый день, я сомневался, что людям понадобится мой галстук с распродажи.

– Ну, голубенький! «Валиум».

Ну да. «Валиум», или диазепам, – так называется дженерик. Некогда вездесущая панацея для отчаянных домохозяек. Маленькие голубые таблетки и их аналоги из семьи бензодиазепинов, «маминых помощников», которые вызывают сильную зависимость и теперь используются редко. Они провоцируют легкое ощущение эйфории и снижают тревожность, так что, по словам Молли, имеют широкое хождение у наркоманов на тяжелых наркотиках, которые их принимают в перерывах между дозами.

– Помогают продержаться, пока не заполучишь коричневый.

Я уставился на нее непонимающим взглядом. Тут у них что, все обозначается по цвету? Я почувствовал себя, словно в детском саду: «а в голубом шкафчике у нас диазепам…»

– Героин, – терпеливо перевела она. – На улицах его называют smack, или коричневый. Вообще, героинщики – люди приличные. О них плохо говорят, но, пока им удается раздобыть пакетик – другой, они сюда не приходят.

– А сколько стоит пакетик на сегодняшний момент? – поинтересовался я, как будто собирался сравнить цены с теми, что были пару лет назад, вроде как на хлеб или на молоко.

– Ну, в среднем десятку, правда, там куча всего намешана, и он не особо чистый.

– А белый – это что?

– Крэк. С ним надо поаккуратней. Достать его нетрудно, по сравнению с героином, но черт, какой от него приход. Ты вроде можешь с него слезть, но не хочешь.

Я кивнул.

– Сейчас его можно купить где угодно, но я помню времена, когда его днем с огнем было не сыскать. Ни за деньги, ни за секс.

Молли мечтательно уставилась в пространство, и мне пришлось напомнить себе, что она говорит о крэке, а не о бананах в тяжелые времена Второй мировой.

– А он сколько стоит? – спросил я.

– Тоже около десятки за дозу, но в день можно употребить штук до десяти – зависит, как чувствуешь себя. Отвал башки: пока не закончится, не оторваться.

Ну да, прямо как Pringles. Она пробыла у меня в кабинете каких-то полчаса, но за это время я узнал о наркозависимости больше, чем за 6 лет на медфаке.

Остаток утра я провел, сидя у себя в уголке и подписывая рецепты на метадон. Это было до ужаса скучно. Определенно, принимать наркотики куда увлекательней, чем выписывать их. В моем списке имелись еще пациенты, но ни один не явился на прием. Я отправил sms Флоре, которая работала анестезиологом в родильном отделении больницы по соседству: «Хочешь сходить перекусить?»

Она не ответила.

Когда я уже готов был смириться с унижением поедать в одиночестве сэндвич, сидя в парке на скамье в окружении орд моих пациентов на разных стадиях наркотического опьянения, Флора откликнулась: «Ребенок родился! Зайди за мной через 5 минут».

Я собрал рецепты в стопку, положил в лоток с подписью «Готово» и спустился на первый этаж. В приемной Тони беседовал с Брюсом.

– Пойду на обед, – сообщил я.

– Я тоже иду. Прогуляюсь с тобой до магазина, – обрадовался Тони.

– Слово «здравствуй» улыбчиво, а тихое «прощай» – уныло, «Троил и Крессида», акт третий, сцена третья, – провозгласил Брюс.

Тони раздраженно взглянул на него.

– Бога ради, я просто собрался купить сэндвич.

– О, а мне захвати латте на обезжиренном молоке, хорошо? – встрепенулся Брюс.

Мы с Тони вышли на улицу и двинулись рядом по тротуару.

– Почему ты согласился на эту работу? – спросил он.

Я помолчал.

– Сам не знаю. Наверное, из любопытства.

Он рассмеялся.

– Знаешь как говорят: «любопытство погубило интерна».

– Что, правда, так говорят?

– Ну, ты же не кошка. Так поговорка не имела бы смысла.

Мне подумалось, что все, что я выслушал и повидал за эти 2 дня, не имело смысла.

– Будут проблемы, обращайся. И не волнуйся насчет сестры Штейн. Она лает, но не кусает. Правда, она не собака, так что это не имеет смысла тоже.

Я свернул за угол, распрощавшись с Тони и удивляясь про себя такому причудливому антропоморфизму.

Флора едва не прыгала от радости.

– Ой, у меня было такое чудесное утро! Поступила женщина, я ей сделала эпидуральную анестезию, а потом помогала при кесаревом, а она не выбрала заранее имя ребенку, и когда девочка родилась, сказала, что назовет ее в мою честь! Потрясающе, правда?

– О да, полный восторг.

Тут мне с ней было не тягаться: если пациент назовет моим именем дозу героина, предварительно растопив его в ложке и вколов себе в вену, это будет совсем не то.

– А ты чем занимался? – спросила она, вгрызаясь в свой сэндвич.

На мгновение я призадумался.

– Ну, у меня была на приеме восьмидесятилетняя наркокурьерша по имени Молли… – начал я.

– Ей восемьдесят? – перебила меня Флора. – И она на героине? Как-то это неправильно. Обычно в этом возрасте если на чем и сидят, так это на мятных пастилках.

– И я подписал целую кучу рецептов на метадон.

– Ты уже снял кого-нибудь с наркотиков?

Я усмехнулся.

– Совершенно точно нет.

– Но ты просто обязан! – воскликнула Флора. – У нас в отделении для новорожденных лежат несколько малышей, родившихся с героиновой зависимостью – это просто ужасно. Их матери были героиновыми наркоманками, и теперь они наркоманы тоже. Они все такие вялые, безжизненные, им по капле дают морфин в бутылочках с молоком, чтобы снимать ломки. Ты не передашь мне сахар?

Я протянул ей пару пакетиков.

– В этом году мне работается в тысячу раз легче, чем в прошлом, – продолжала Флора в своем бурлящем потоке сознания. – Единственное, что в тот год было хорошо – я похудела на 10 килограммов. Правда, я могла это сделать, просто записавшись к «Весонаблюдателям».

По возвращении в клинику я получил от Брюса карту следующей пациентки.

– А кто она? – спросил я, просмотрев сопроводительное письмо от ее терапевта.

– Была девица не дерзкая и тихая, краснела от всякого порыва, – начал он.

Я поглядел на Брюса, потом на пациентку, сидевшую за перегородкой в приемной.

– Ты вот про эту, что меня ждет?

– «Отелло», акт первый, сцена третья, – ответил Брюс.

Я закатил глаза и отвернулся.

– Вы Тамми? – спросил я, подходя к девушке.

Она улыбнулась.

– Да, это я.

– А я Макс, доктор.

Я проводил ее в кабинет.

– Какой-то вы слишком молодой для врача, – хихикнула она.

Я не стал говорить, что и она слишком молода для героиновой наркоманки.

– На самом деле мне 56. Просто пользуюсь увлажняющим кремом, – пошутил я в ответ.

Девушке было 19; очень хорошенькая, с тонкой талией и рубенсовскими бедрами.

Мы уселись за стол, и я начал заполнять формуляр. Она колола в день по два пакетика героина и выкуривала по две дозы крэка. Эта привычка ей обходилась ежедневно в 40 фунтов, что составляло – я подсчитал – 280 фунтов в неделю.

– И откуда вы берете деньги на наркотики? – спросил я.

– Я проститутка, – ответила она, опустив глаза в пол.

– С какой целью обратились в клинику?

– Хочу перестать заниматься проституцией. Я на панели с 14 лет и ненавижу это занятие. Хочу поступить в колледж, чего-то добиться в жизни. Но не могу, пока сижу на наркоте.

Она тяжело вздохнула.

– Вот поэтому и обратилась. Мне надо слезть.

Я подумал, что ей просто хочется быть нормальной. Ее сверстники поступали в колледж и строили планы на будущее, а не кололись в темных закоулках.

– Что насчет родителей? – спросил я.

– У меня их нет. Я росла в приюте.

Девушка пожала плечами. Она выглядела на редкость зрелой и самостоятельной, испытав на себе всю жестокость и недружелюбие уличного мира, но в действительности была ранимой, напуганной и одинокой. Она отчаянно нуждалась в том, чтобы ее вытащили из западни, в которую она попала. Я проводил ее в раздаточную за первой дозой метадона, от души надеясь, что она окажется в моих счастливых 5 %.

Вечером я сидел за кухонным столом, читал газету и дожидался, пока вернутся Флора и Руби, одновременно разговаривая с мамой по телефону. Она пребывала в полной уверенности, что моя новая работа – начало спуска по наклонной, который приведет меня самого к наркозависимости.

– Тебе никто ничего не предлагал? Совершенно точно? – несколько раз переспросила она.

Если честно, если бы я не решил для себя этот вопрос уже давно, то в процессе разговора с ней вполне мог поддаться соблазну закинуться чем-нибудь для бодрости духа. Мы перешли к неизбежной медицинской части: сегодня на повестке дня были косточки на ногах. Как по-моему, они у нее есть? А если есть, то что с ними делать?

Я сказал, что не знаю: паранормальная способность видеть ее ноги на расстоянии 20 миль отмерла у меня из-за ее бесконечной болтовни.

– Прекрати язвить и научись воспринимать проблемы твоей матери серьезно, – отрезала она. И перешла к подробному описанию того, как расположен у нее большой палец. Я издавал ободряющее похмыкивание, продолжая читать газету.

Наконец, в замке повернулся ключ, и появились Руби с Флорой. Флора держала в руках бутылку вина.

– Смотри, что один папаша мне подарил в благодарность, – воскликнула она, поднимая бутылку повыше. Другой рукой она уже лезла в ящик за штопором.

– А у тебя как дела? – спросил я Руби, рухнувшую напротив меня на стул.

– Вымоталась до ужаса. Большая авария, двоих водителей вырезали из машин автогеном. У одного остановилось сердце, пришлось делать срочную операцию на селезенке – она лопнула от удара.

Несмотря на бледность и усталость, Руби выглядела довольной собой.

– Я ассистировала на операции. Мы 3 часа бились, чтобы остановить кровотечение. Сердце останавливалось дважды, но мы справились. Это потрясающе, когда спасаешь человеку жизнь. Чувствуешь себя настоящим врачом. Честно, мы мучились не зря.

На мгновение в кухне воцарилась тишина.

– А как прошел твой день? Кого-нибудь спас? – поинтересовалась Руби.

Я подумал про Тамми.

– Очень надеюсь, – ответил я ей.

Глава 3

Богом, конечно, быть трудно.

– Это точно, – заверил меня мистер Оллсоп. – Столько дел! В общем, для человека семейного такая работа не подходит.

Я постарался отыскать рядом с ним клочок земли почище, присел и практически тут же ощутил неприятную сырость, просачивающуюся сквозь ткань джинсов. Отгоняя от себя мысли о том, что дождя в последние дни не было, поэтому одному Богу известно, что это за жижа, в которой я сижу, я устроился поудобнее и сосредоточился на поставленной передо мной задаче.

Мистера Оллсопа я обнаружил позади супермаркета Tesco, у въезда для грузовиков, где он жил уже несколько дней. Все его имущество, упакованное в пластиковые мешки, было свалено в тележку, которую он возил за собой с места на место. Я был в курсе неисповедимости путей господних, но никак не думал, что у Бога при себе тележка из Tesco, а питается он недоеденными булочками с помойки. Мистер Оллсоп поглядел, как я вытаскиваю из-под себя апельсиновую кожуру, на которой сидел, и добавил:

– Мне, конечно, очень повезло. У меня есть сонм ангелов, которые мне помогают.

Уж не знаю, нужно ли Богу везение, но ангелы, безусловно, должны облегчать его работу.

– Иногда, конечно, совсем выбиваюсь из сил, – с сожалением вздохнул он.

Хотя со вступления в новую должность прошло всего пару недель, я уже привык к подобным странноватым беседам, так что не увидел в его словах ничего необычного.

– Вот потому я сюда и пришел. Хорошо иногда отдохнуть от дел, даже если ты Всевышний.

Естественно, мистер Оллсоп спал у служебного подъезда Tesco не потому, что отдыхал от обязанностей Творца. Даже если Бог существует, я все равно ни за что не поверю, что это старик в спортивном костюме и кроссовках, с сильным западным акцентом, ночующий на улицах. Хотя, надо заметить, у мистера Оллсопа имелась белоснежная борода, так что пару очков за попытку перевоплощения он все-таки заслужил. Вообще он больше походил на Санта-Клауса, чем на Бога: его на удивление чистые белые кроссовки издалека напоминали сапоги, присыпанные снегом, а красный спортивный костюм удачно дополнял картину.

Мистер Оллсоп с 18 лет страдал серьезным психическим заболеванием. Теперь ему было под семьдесят. Из кучи карт, которые на него заводили при неоднократных поступлениях, высившейся сейчас на моем рабочем столе в «Проекте Феникс», я узнал, что в молодости болезнь проявлялась у него галлюцинациями и параноидальными мыслями. Однако с годами психоз трансформировался, и в последнее время пациент пребывал в твердом убеждении, что он – Бог. В целом он как-то справлялся, хотя немного и недоумевал, почему до сих пор обитает в социальном жилье, а не в горних высях, соответствующих его божественному статусу. Но время от времени без видимых причин мистер Оллсоп сваливал все свое добро в пластиковые мешки и переселялся на улицу. Кочевал по паркам и вокзалам, спал на автобусных остановках и возле магазинов. Его тянуло проповедовать молодежи Слово Божье, поэтому он часто слонялся возле ближайшей частной школы, дарил растерянным ученикам подобранные с земли камешки и сильно возмущал родителей, которые считали его опасным маньяком, намеренным изничтожить их отпрысков. Конечно, мистер Оллсоп не представлял никакой угрозы, но платя за частное образование для своих детей, люди не рассчитывают, что они ежедневно будут сталкиваться у ворот с сумасшедшим. Нет уж, пусть идет к государственной школе.

В периоды бродяжничества мистер Оллсоп прерывал прием медикаментов, отчего его состояние ухудшалось. В нем усиливалось религиозное рвение, и он старался обратить в свою веру как можно больше людей, чтобы утвердиться в статусе всеобщего спасителя. Никто не хочет выслушивать проповедь, выскочив на минутку за булочками и пакетом молока, поэтому полиция попросила нас вмешаться.

Пару месяцев назад ситуация ухудшилась: мистер Оллсоп решил, что пакетики супа в Sainsbury’s (хотя это и отечественный продукт, у Бога не должно быть личных предпочтений), делают из душ умерших, которые он начал освобождать, разрывая пакеты и высыпая содержимое на пол. Естественно, охране магазинов это не нравилось, и наконец, при содействии полицейских, он оказался в отделении скорой помощи. Оттуда его перевели в психиатрию, где неплохо подлечили. По данным карты, он стал значительно спокойнее и мыслил более логично – все благодаря лекарствам, которые принимал раньше, но бросил, уйдя из дома. Этот цикл было очень сложно прекратить: периоды бродяжничества приводили к проблемам со здоровьем и делали его мишенью для всяких темных личностей, считавших человека со всем его имуществом, сложенным в мешки, легкой добычей.

Я и сам не знал, что надо сделать, чтобы ему помочь. Легко думать, что все проблемы бездомных происходят от того, что им негде жить. Однако порой это лишь один из симптомов. Путь, приведший мистера Оллсопа на улицу, был долгим и извилистым, и теперь, сидя рядом с ним, я размышлял о том, как мне разорвать порочный круг. Можно положить его в госпиталь, на короткий период обеспечить ему безопасность, но что потом? Неужели я должен смириться с тем, что это будет продолжаться бесконечно?

Продавец магазина вышел из боковой двери и улыбнулся мистеру Оллсопу.

– Добрый день, сын мой, – сказал тот и широко его перекрестил. Судя по тюрбану, молодой человек вряд ли искал у него христианского благословения.

Однако лицо парня осталось безмятежным.

– Здравствуйте, господин Бог, – ответил он с легким поклоном.

Я поднялся на ноги и представился.

– О, как хорошо. Мне кажется, мистеру Богу очень нужна ваша помощь. Я уже много раз ему говорил, что в его годы человеку негоже жить в таких вот местах.

– Его имя мистер Оллсоп, – сказал я.

– Нет-нет, он сказал, его зовут Бог. Я его очень хорошо знаю. Он сюда часто приходит.

Я улыбнулся.

– Ну, вообще его зовут Оллсоп, но ему нравится, чтобы его считали Богом.

– А я – Сохом. Очень приятно познакомиться, доктор.

Мистер Оллсоп благодушно нам улыбнулся, потом порылся в одном из своих пакетов и вытащил оттуда кое-какие продукты в разной стадии разложения.

– Прошу, сэр, не надо это есть. Вам станет плохо, – сказал Сохом, указывая на остатки сэндвича. Мистер Оллсоп воспринял его жест как просьбу и протянул сэндвич продавцу.

Сохом поколебался, потом осторожно взял угощение.

– Скоро приедет грузовик, так что вам лучше уйти. Если управляющий обнаружит вас здесь, он сильно разозлится. Лучше послушайтесь доктора.

Он снова поклонился мистеру Оллсопу, пожал мне руку и скрылся за той же дверью, из которой вышел.

– Я переговорю с коллегами и завтра вернусь, хорошо? – сказал я.

Мистер Оллсоп кивнул.

– Манны небесной? – спросил он, протягивая мне еще сэндвич.

– Нет, спасибо, я уже поел, – ответил я.

Я возвратился в офис, придавленный грузом его проблем. Почему все не может быть легко и просто, как в «Холби-Сити»? Линн и профессор Пирс, однако, настаивали на том, что ему необходима госпитализация, и я был склонен с ними согласиться.

– Но что у него в долгосрочной перспективе? – спросил я. – Мы можем что-нибудь сделать, чтобы он перестал кочевать по больницам?

Линн сочувственно посмотрела на меня, но прежде, чем она успела сказать хоть слово, вмешалась Джой:

– Ох, дорогуша, тебе еще столькому предстоит научиться!

Она помахала пальцем у меня перед носом.

– Когда придумаешь способ переселить всех бездомных с улицы, продай эту идею, и станешь богачом.

Джой громко расхохоталась.

– Хотя нет, оставь лучше при себе, ведь тогда мы все лишимся работы.

Она еще раз усмехнулась и принялась печатать что-то.

Я не мог понять, как Джой работает машинисткой с ее любовью к длинным акриловым ногтям и при полном отсутствии компьютерных навыков. Пару мгновений я словно зачарованный наблюдал за тем, как она колотит по клавишам подушечками пальцев, задевая соседние длинными заостренными когтями со стразами, нисколько этим не смущаясь. На работе ее интересовали, по-моему, исключительно всякие сплетни.

– И сколько еще печенья ты собираешься сожрать, прежде чем отдашь мне пакет, а? – через весь кабинет закричала она, обращаясь к Кевину, который и головы не повернул. – Ты что, меня не слышишь? Или тебе сил не хватает оторвать задницу от стула и принести его сюда?

Она сама встала, подошла к Кевину, который, в наушниках, что-то делал в компьютере, и выхватила пакет у него из-под носа. Я оставил их одних.

На следующий день я сидел в «Макдоналдсе». Не по своей воле, уверяю вас. Я провел там уже больше часа и, несмотря на отчаянные попытки удержаться, все-таки сорвался и съел картошку-фри и макфлурри. Теперь меня манил ванильный коктейль. Надо было держать оборону, если к концу контракта я не хотел заработать ишемическую болезнь сердца.

В то утро я еще раз ходил повидаться с мистером Оллсопом, но не смог его отыскать. Я обошел все места, где его видели, но безрезультатно. Поиски отняли у меня массу времени, а список пациентов был еще длинным, поэтому пришлось прерваться и отправиться на следующую встречу. Работа с бездомными в самой запутанной части города заводила меня в весьма необычные места, пока я разыскивал своих пациентов. Я уже подробно ознакомился с заброшенными стройками, кладбищами и складами.

Города полны укромных местечек; в них сколько угодно разных углов и пятачков, которые можно превратить в импровизированный дом. Один из моих пациентов жил, к примеру, на круговой дорожной развязке: мне приходилось пробираться к нему через поток машин со стетоскопом в руках. Привередничать не стоило: если бездомный соглашался на осмотр, то только на своих условиях, вот почему я сидел сейчас в «Макдоналдсе» – мне часто назначали там встречу. Будь у меня возможность выбирать, зная, что доктор заплатит за мой обед, я уж точно не рассматривал бы ресторан такого рода. Даже в самую последнюю очередь. Но Оливер захотел встретиться здесь, так что я сидел и ждал. У меня уже возникло подозрение, что это случай, который на моей нынешней работе назывался «no-show»: термин, говорящий сам за себя и означающий весьма неприятную ситуацию. И что мне делать – сидеть дальше, пока не перепробую все меню по 9,90, в надежде, что когда-нибудь он все-таки соизволит явиться? Или признать свое поражение и возвращаться в офис?

До начала работы у меня были о ней весьма романтические представления. Я думал, что буду колесить по улицам, помогая нуждающимся. Полагаю, всем докторам приносит определенное удовольствие благодарность со стороны пациентов, так что мне нелегко было свыкнуться с тем, что люди, которым помощь требуется больше всего, в лучшем случае не проявляют к тебе никакого интереса, а в худшем ведут себя агрессивно. Ладно, я не рассчитывал, что они станут одаривать меня коробками шоколадных конфет, как в хирургии, но надеялся хотя бы на некоторую признательность. Пациенты по всей стране обрывают телефоны, чтобы добиться консультации у врача, в то время как я рыскаю за теми, кто даже не хочет меня видеть.

Поначалу я очень сердился, когда на встречу никто не приходил, но день за днем сидя в «Макдоналдсе» в ожидании очередного болящего, который то ли явится, то ли нет, поразмыслил над своей мотивацией и осознал, что проблема была не в них, а во мне. Хоть мне и неприятно это признавать, я рассчитывал работать с викторианскими «честными бедняками». Я представлял себе, что стану помогать людям, которым не повезло и которые жаждут моего вмешательства. Но вышло совсем по-другому. Я был для них представителем власти, с которой они не хотели иметь ничего общего. Олицетворением общества, от которого, по мириадам разных причин, они старались держаться подальше. Они не просили меня им помогать, так с какой стати приходить на встречу, даже если я их пригласил? Когда они выклянчивали у меня лекарство, собираясь продать его потом на улице, я отказывал, а ведь это была, по их мнению, единственная польза от встречи со мной.

Я задумался о своем стремлении помочь мистеру Оллсопу. Может, дело в том, что я считаю его жизнь отклонением от нормы? Сам я ни за что не хотел бы оказаться на его месте и автоматически делаю из этого вывод, что и он не хочет так жить. Но что если в действительности он счастлив в своем мире?

Я уже собирался уходить, когда Оливер все-таки появился.

– Дождались, значит, – сказал он вместо приветствия.

– Кто-то из приюта позвонил мне и сказал, что вам нездоровится. Я должен вас осмотреть.

– Ну ладно, – сказал он, – только я сначала поем.

Я поднялся и пошел к прилавку заказать ему что-нибудь.

– Не надо, – оскорбленным тоном отказался Оливер, – деньги у меня есть.

И вытащил из кармана пятифунтовую банкноту.

– Что будете, док? Я угощаю.

Он улыбнулся, и я попросил ванильный коктейль.

По возвращении в офис я обнаружил у себя на столе записку от Джой. Звонил доктор Уитфилд, консультант психиатрического госпиталя, хотел уведомить меня, что мистера Оллсопа положили к ним. Отлично! Одним делом на сегодня меньше. Я удовлетворенно вычеркнул запись «принудительная госпитализация для Оллсопа» из своего списка и просмотрел оставшиеся пункты. Потеряй этот листок человек, которому он попал бы в руки, тот наверняка ничего бы не понял: «занести сэндвичи Марку», «найти женщину с пакетом из Waitrose», «Крисси уже отрезали ногу?».

Я позвонил в госпиталь, куда госпитализировали мистера Оллсопа, и сестра, взявшая трубку, рассказала мне, что произошло. Прошлой ночью он устроил погром в Tesco. Ему снова померещилось, что души умерших томятся внутри продуктов, упрятанные туда какой-то злой силой. На этот раз его гнев пал не на суп в пакетиках, а на белые батоны: он распотрошил весь прилавок, распечатывая их и рассыпая по полу нарезанные ломти так, что продавцы вызвали охрану. Полицейские отвезли его в госпиталь, где он сказал врачу в приемном, что не хотел расстраивать мистера Теско, но разве хорошо воровать души покойных? Добровольно ложиться в больницу он отказался. Доктора, осмотревшие его, пришли к заключению, что он совсем не Бог, а, скорее всего, сумасшедший, поэтому, по Закону о психическом здоровье, приняли решение о принудительной госпитализации.

К счастью мистер Оллсоп был хорошо знаком с процедурой и особо не сопротивлялся.

– По-моему, – сказала медсестра, – ему даже нравится, что здесь он получает столько внимания.

В палате он быстро успокоился и даже начал учить других пациентов священному писанию. Один из них, по словам медсестры, уже решил, что в него вселился Святой Дух.

– Остается заполучить только Христа, и будет у нас вся Святая Троица, – хихикнула она на прощание.

Десять дней спустя мистер Оллсоп был готов к выписке. Консультант, лечивший его, заверил меня, что пациенту стало гораздо лучше, как только он начал опять принимать лекарства. Я очень надеялся, что на этот раз он задержится подольше в своей квартире. Я поехал в госпиталь. Хоть и работал «в поле» (этим эвфемизмом обозначалась трясина, в которую я погрузился), с госпиталем мы поддерживали тесную связь. Многие пациенты оказывались слишком психически неуравновешенными, чтобы оставаться на улице, и я направлял их на госпитализацию. Однако отправка на принудительное лечение приводила к проблемам между врачом, который отдавал распоряжение, и пациентом. Те, кто страдал от серьезных физических заболеваний, обычно не отказывались лечь в терапию или хирургию, чтобы им там помогли. А вот бродяги с больной психикой, нуждавшиеся в лечении, в психиатрию отнюдь не рвались.

Сестра сопроводила меня в ординаторскую, где я стал дожидаться, пока мистер Уитфилд, в процессе обхода, доберется до мистера Оллсопа. В психиатрии обходы выглядели совсем не так, как в терапии и хирургии. Они скорей напоминали собрание совета директоров, но без разноцветных диаграмм и бутылок с минеральной водой. Кстати, и чашки, и стаканы в психиатрии запрещены, чтобы неуравновешенный пациент не мог использовать их как оружие против медперсонала. Обход проходит в комнате дневного пребывания, и на него собираются медсестры из палаты пациента, врачи, специалисты по трудотерапии, психологи, социальные работники, сам пациент, его родственники и остальные, кто имеет отношение к его делу. Все усаживаются в широкий круг, как на групповой терапии, разве что за руки держаться не надо.

Дожидаясь, я просмотрел на доске список пациентов. По крайней мере троих я знал по «Проекту Феникс». Ах да, еще мисс Николсон! В нашу последнюю встречу она кричала мне вслед, что меня убьет. Отлично. Надеюсь, она не знает, что я тут.

Кто-то заколотил в дверь.

– Я тебя убью! – проорала мисс Николсон.

Судя по всему, она была в курсе, что я сижу в ординаторской, и отнюдь не радовалась этому факту. Видимо, упоминание моего имени заставило медсестер оттащить ее от двери, а может, дело было в ее удаляющихся воплях:

– Я глаза тебе выколю, скотина!

Как мило, правда? Несмотря на внезапный позыв, я решил не выходить в туалет, затаившись там, где сидел. Надо думать, в список тех, кому она собиралась разослать рождественские открытки, мое имя не входило.

Когда работаешь врачом, у тебя, несмотря на стрессы и усталость, всегда есть утешение, которое оправдывает все тяготы, – чувство, что ты, хотя бы немного, кому-то помог. Благодарность со стороны пациента является дополнительным бонусом: люди признательны за то, что ты делаешь для них. В психиатрии такого не бывает, особенно с теми, кто по-настоящему болен. Никто тебе не скажет «спасибо», хоть ты и действуешь в их интересах. Вместо этого тебя все ненавидят. Особенно сильно отношения «доктор-пациент» страдают во время так называемых «трибуналов» – слушаний по делам о принудительной госпитализации в рамках Закона о психическом здоровье. Хотя этот закон разрешает госпитализировать и лечить пациентов против их воли, у них есть право подать апелляцию. Тут-то и начинаются проблемы. В последний раз, когда я появлялся в отделении, я как раз присутствовал на «трибунале» мисс Николсон. С меня потребовали доклад с перечислением причин, по которым ей следовало оставаться в госпитале.

Довольно тяжело сознавать, что доклад, предназначенный для слушаний, пишется, чтобы человек оставался под надзором, лишенный своих прав. Хотя решение о том, кого отпускать, а кого и дальше держать в больнице, принимают только консультанты, от меня требовалось описать, какую угрозу для жителей района может представлять пациентка, если выйдет по апелляции. Особенно неприятно то, что пациент тоже слышит, что про него говорят. Обычно именно на таких слушаниях оттачивают зубы начинающие адвокаты. В данный момент один такой практиковался на мне.

– Могу я обратить ваше внимание, – начал он, и я подумал, что мы переходим на территорию «Перри Мейсона», в то время как мне больше хотелось бы оставаться в рамках «Катастрофы».

Видите ли, встреться вы с мисс Николсон, вы бы тоже согласились, что ее нужно держать под замком. Она представляла риск как для окружающих, так и для себя самой. Бездомная, алкоголичка и наркоманка. Ее перепады настроения, спровоцированные психическим заболеванием, не раз приводили к попыткам самоубийства. Я считаю правильным, что решения докторов можно оспаривать, но в то же время уверен, что подобные спектакли не идут на пользу ни пациентам, ни врачам.

Люди вроде мисс Николсон в период обострения считают себя совершенно здоровыми. Они не согласны с тем, что им требуется госпитализация, и не хотят принимать лекарства. Конечно, она больна. Конечно, ей надо оставаться в больнице, а раз она не хочет там лежать добровольно, то придется удерживать ее силой. Это знаю я, знают члены «трибунала», и, самое главное, ее адвокат. Но мне надо подниматься и читать вслух свой доклад под ее крики «ты, маленький говнюк, я еще до тебя доберусь», а потом подвергаться допросу Румполя-младшего, как будто я на скамье подсудимых. Я не сделал ничего плохого, разве что выбрал не ту работу. Все это – просто шоу, словно специально затеянное с тем расчетом, чтобы с таким трудом выстроенные отношения между мной и пациентом пошли прахом. В слушании объявляется перерыв; потом все возвращаются назад, и оглашается решение: мисс Николсон остается в больнице.

– Молодец, – хвалит меня адвокат, выходя из зала, как будто у нас с ним было соревнование, и я победил. Все поднимаются со своих мест и выходят следом за адвокатом, оставив медперсонал и меня в том числе самостоятельно справляться с последствиями. И никто, уж тем более мисс Николсон, не говорит нам «спасибо».

С мистером Оллсопом возникла проблема: несмотря на высокие дозы лекарств, он все еще считает себя Богом. Рассевшиеся кружком специалисты понимающе кивают. Арт-терапевт показывает нам его рисунки, которые считает «многообещающими». Что именно они обещают, мне не совсем понятно: на всех изображены человечки, горящие в аду, но я решаю поверить ей на слово. Все сходятся на том, что мистер Оллсоп делает большие успехи, что ему гораздо лучше и проповедует он уже не так рьяно. Однако он пребывает в своих заблуждениях, а доктор Уитфилд (невероятно!) говорит о выписке.

– Но он не вылечился! – возражаю я.

Руби, которая собирается стать хирургом, работает сейчас в травме и ортопедии. Сложно себе представить, что она закончит беседу с пациентом заключением типа «конечно, заменить вам полностью тазобедренный сустав мы не смогли, но вам ведь стало легче, да и хромаете вы просто отлично».

Доктор Уитфилд обескураживающе пронзил меня своим острым профессиональным взглядом. Я всегда старался держаться с ним осторожнее из опасения выдать какие-нибудь свои темные неосознанные тайны, скрестив ноги или сделав еще что-нибудь в таком роде. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Зачем мне лишать его иллюзий? Они – единственное, что у него есть, – с улыбкой произнес доктор.

Я начал было протестовать, но потом вдруг осознал, что он прав. Без своих фантазий мистер Оллсоп останется просто одиноким стариком без семьи и друзей. Роль Бога – это все, за что он может уцепиться. Он прожил печальную жизнь, отягощенную психическим заболеванием. Кто в здравом уме согласится отнять у человека его единственную отраду, смысл существования? Иллюзии мистера Оллсопа никому не причиняют вреда, а ему приносят счастье. В кого он превратится, лишившись своей убежденности в том, что он Бог?

Гарантий того, что иллюзии исчезнут, если поднять дозу лекарств, у нас не было, а побочные эффекты могли заметно усилиться, так что он наверняка снова перестал бы пить свои таблетки. Никто не мог предсказать, как мистер Оллсоп поступит, если вдруг осознает жестокую реальность того, кто он есть на самом деле.

Наконец, его тоже пригласили войти. Мистер Оллсоп присел, и доктор Уитфилд объяснил, что его можно выписывать. Я сказал, что буду и дальше его навещать, теперь уже дома, потому что хочу, чтобы он постоянно там жил.

– Ну да, пора уже возвращаться к своим обязанностям, – сказал он, похлопав меня по колену. – Вы отлично справились. Думаю, вы заслуживаете повышения до архангела.

– Вы очень добры, – ответил я.

Он пошел в палату собирать вещи, по-прежнему пребывая в собственном мире. Может, мир этот был и иллюзорный, но и счастливый тоже.

Глава 4

Женщина напротив меня фыркнула и отвернулась.

– Ну так что, поможете вы мне или нет?

Кристи снова перевела на меня взгляд, ноздри ее трепетали. Она состроила гримасу.

– Никто не может помешать вам принимать наркотики, – ответил я. Потом еще раз повторил, что я могу выписать лекарство, которое снимет героиновую ломку и облегчит симптомы отмены, но отказаться от героина она должна сама. Несколько мгновений пациентка молчала, а потом вдруг расплакалась. Такое часто случалось: сперва они злились – в основном на себя. А потом наступало прозрение, и они понимали, что сами виноваты в своих бедах. Дальше начинались слезы.

У меня ушло некоторое время, чтобы разглядеть их привычные паттерны, но за последнее время через кабинет прошло столько наркоманов, что я начал подмечать повторяющиеся мотивы. Медицина вся состоит из их распознавания. Базовая теория, лежащая в основе западной биомедицины, заключается в том, что все организмы в целом работают сходным образом. Комплексы признаков и симптомов позволяют поставить диагноз. Этот подход небезупречен: случаются и отклонения, и необычные проявления, и неожиданные, идущие вразрез с прошлым опытом симптомы, и необъяснимые реакции на лекарства и процедуры. Однако если не обращать внимания на небольшие тонкости, все мы очень похожи. Врач, соответственно, должен изучить паттерны работы организма, больного и здорового, и тогда волшебным образом возникнет диагноз. Это что-то вроде трехмерных картинок, когда сначала смотришь просто на узор из квадратиков, но вдруг видишь в центре большого кролика с морковкой (хотя всегда найдутся те, кто будет утверждать, что это Эмпайр-стейт-билдинг).

Те шаблоны, которые я подмечал, работая в клинике для наркоманов, на медицинском факультете не проходили. Они включали в себя не только физическую реакцию организма на наркотик, но и поведенческие особенности, связанные с зависимостью. Например: если пациент положа руку на сердце уверяет тебя, что на этот раз ничего принимать не будет, то будет – точно. Наверняка существуют те, кто держит слово, но мне такие не попадались. «На этот раз, доктор, – говорят они, хлопая глазами, – я, честное слово, брошу навсегда».

Поначалу я боялся показаться слишком наивным, потому что искренне верил их клятвам, что в этот раз все будет по-другому. Теперь я боюсь, что очень скоро стану циничным. Я выписываю пациенту метадон, он получает первую дозу и больше не возвращается. Сначала я волновался, что он мог попасть в какую-нибудь передрягу по дороге ко мне или вообще погибнуть, и потому не явился на прием.

– Не будьте таким дураком, – говорила мне сестра Штейн. – Больше вы его не увидите. У него времени нет: ищет следующую дозу.

– Но ведь он же обещал, что больше не будет колоться, – пытался возражать я, – он слово дал!

– Ха! В тот день, когда кто-нибудь из них сдержит слово, я съем свою шляпу, – отвечала она.

Сестра Штейн частенько угрожала съесть свою шляпу. Я у нее ни одной не видел, наверное, потому, что она слишком упорно это повторяла и иногда все-таки оказывалась неправа, так что все их уже съела.

Со временем я осознал, что бессилен перед лицом зависимости у своих пациентов. Я могу их умолять, могу ласково уговаривать, угрожать – все без толку. Единственное, что в моих силах – обеспечить их лекарством, помогающим слезть, но сделать это они должны самостоятельно. Отчасти такого рода осознание принесло облегчение: получалось, что в их неудачах моей вины нет. Но тогда что я здесь делаю?

Постепенно я начал понимать, что борюсь не с физической зависимостью – по сути, это было проще всего. Хоть я выписывал пациентам лекарство, заменяющие наркотик, большинство из них продолжало одновременно принимать героин. Кристи, например, обращалась за лечением уже в восьмой раз. Самый долгий период воздержания у нее продлился 4 месяца, самый короткий – 1 день. Ни разу она не сдала чистый, без следа героина, анализ мочи. Я пролистал карту, пока она сидела, по-прежнему хмурясь на меня. Я не обращал на это внимания, поскольку привык, что на меня кривятся: натренировался с сестрой за долгие годы.

Кристи было 28 лет, и впервые она попала ко мне в первую неделю работы в клинике. Сегодня она явилась в четвертый раз. На самом деле, я назначил ей 10 приемов, но 6 она пропустила: судя по результатам анализов, не нашла времени, потому что колола героин. Выбирая между встречей со мной и очередной дозой, она отдавала предпочтение последней, считая меня не слишком заманчивой альтернативой. Хотел бы я сказать, что во всем были виноваты семейные обстоятельства, насилие со стороны отца, побег из дома, что наркотики стали для нее средством как-то держаться, но нет. Семья у нее была совершенно нормальная. Мать парикмахер, отец работает в школе завхозом. Две старшие сестры: одна секретарша у адвоката, вторая – специалист отдела кадров в магазине электротоваров. Никто в семье не принимал наркотиков. Они даже не курили. Родители жили душа в душу, в семье все любили друг друга, летом ездили в домике на колесах отдыхать в Богнор-Реджис. Ну да, не всем там нравится, но вряд ли это можно считать веской причиной для употребления тяжелых наркотиков.

Выслушивая истории своих пациентов, я постоянно пытался провести параллели, отыскать причину, по которой они пошли по этому пути. Многие пережили душевные травмы, но далеко, далеко не все. Да и вообще: куча людей в жизни получает травмы, но не ищет спасения в наркотиках. Почему один начинает колоться, а второй как-то справляется и продолжает жить дальше? Если тут и есть единый паттерн, то его очень сложно разглядеть за нагромождением прочих обстоятельств, лишающих анализ всякого смысла.

– Мать с отцом никогда меня не хотели, – сообщила Кристи в первую нашу встречу. – Всегда говорили, что мое появление на свет – это ошибка. Да я и так это знала. Ясно было с самого начала.

Она не общалась с родителями уже 6 лет. В последний раз, когда она к ним явилась, отец сказал ей убираться и больше не приходить, пока она не бросит наркотики. Вот она и не приходила.

– Вы не скучаете по ним? – спросил я.

Кристи уставилась на меня пустыми глазами.

– С чего бы? – искренне недоумевая, спросила она.

Ее реакция меня ошарашила. Вроде не требуется причин, чтобы скучать по родителям, которых 6 лет не видел, не так ли?

– А что ваши сестры?

Кристи минуту помолчала.

– Ну, со старшей у нас все было неплохо. В детстве она присматривала за мной. Даже когда я перестала с ними общаться, посылала мне открытки, подарки всякие, говорила, если я захочу бросить, она поможет. Даже оплатила мне курс в частной клинике, на пару недель.

– И что случилось?

– Ой, вы же знаете, что там делается, в этих клиниках. Ты им платишь кучу денег, а они просто сидят кружком, всплескивают руками и говорят, что тебе обязательно надо слезть с наркоты. Мне там быстро надоело. Когда сестра узнала, что я сбежала из клиники, то тоже перестала со мной разговаривать.

Пренебрежительный, легковесный тон, которым Кристи рассказывала о попытках сестры ей помочь, сильно меня разозлил. Я легко мог себе представить, как сестра, мечтающая, чтобы Кристи бросила наркотики, платит большие суммы, которые, по сути, не может себе позволить, чтобы ей помочь, а ее попытки воспринимаются с презрением. У наркоманов бытует убеждение, что клиника с проживанием – панацея от всех их бед. Пациенты часто просят положить их туда. Частные клиники с радостью берут у них деньги и селят в уютные палаты с видом на загородные холмы, но в государственном секторе таких клиник единицы. И не потому, что Национальная служба здравоохранения не выделяет на них деньги, – тут она как раз не против, – а потому, что такое лечение неэффективно.

Сначала я не понимал, как это возможно. В клинике с проживанием пациенту обеспечивают место и время, чтобы побороть искушение, сразиться с демонами зависимости и победить, выйдя исцелившимся. Так я и сказал Тони.

– Можно подвести лошадь к воде, но нельзя заставить пить, – ответил он на это. – Можно забрать наркотики у наркомана, но нельзя забрать наркомана у наркотиков… Нет, подожди, опять какая-то бессмыслица, да?

Я, однако, понял, что он имеет в виду. Удалив человека от источника соблазнов, мы не устраняем глубинных причин, сделавших его наркоманом.

– Рассматривайте это как симптом, – объяснила мне сестра Штейн. – Зависимость – не главная их проблема. Надо бороться с причиной, по которой они начали колоться. Наркомания – неадаптивная жизненная стратегия, защитный механизм реакции на трудности.

Отчасти это объясняло, почему пациенты продолжали принимать героин, даже находясь на лечении, которое обеспечивало им отсутствие физической ломки. Метадон устранял симптомы отмены, но не предлагал альтернативного способа справляться с реалиями жизни.

Героин вызывает сильную физическую зависимость, в отличие от крэка. Но оба они все равно приводят к наркомании из-за психологического подъема, который дают при употреблении: это и прилив сил, и эйфория, и потрясающее, всеобъемлющее чувство защищенности. Может, из моих уст это прозвучит, как ересь, но если вы ищете чего-то в этом роде, то, боюсь, наркотики как раз для вас. Если Кристи действительно собиралась бросить, то ей предстояло выносить жизнь во всей ее суровости. Я мог ее поддержать, но решение следовало принять ей самой.

Она, наконец-то, вытерла слезы.

– Я могу на неделю повысить вам дозу метадона, если это поможет, – предложил я.

Она поглядела на меня мертвыми глазами.

– И это все, что вы можете сделать? Просто дать мне больше этой дряни?

Но тут недовольная гримаса сползла с ее лица.

– Мне когда-то назначали одно лекарство, и оно мне очень помогло, – с улыбкой заговорила она. – Очень приятный врач мне его выписал. Я, правда, не помню, как оно называлось…

Тут я начал раздражаться, стало ясно, к чему она клонит.

– Такие маленькие голубенькие таблетки… кажется, «Валиум».

Я вспомнил, как Молли в первый же день меня предупреждала, и уже представил перепалку, которая сейчас последует. Я пролистал карту Кристи, но там ни разу не упоминалось о подобных назначениях, сделанных кем-нибудь из докторов до меня. Она действовала наудачу, и я это понимал, но все равно на мгновение испытал соблазн дать ей рецепт на пару недель, просто чтобы избежать скандала. Вот только помогло бы такое лечение не ей, а мне – от тревоги перед ее агрессией. Одновременно обеспечило бы прецедент, и не только ей, но и бессчетным ордам пациентов, которые выстроились бы в очередь у меня перед дверью, требуя таблетки и себе. Кристи же просто подсела бы еще на один крючок, обзаведясь новой зависимостью.

– Нет, – начал я, – «Валиум» вам я выписывать не буду.

Прежде чем я успел объяснить причины отказа, она вскочила на ноги.

– Все вы, врачи, одинаковые. Ах ты, говнюк! – заорала она и ногой отшвырнула стул. Он ударился о стену, отколов кусок штукатурки, и упал на бок.

Я постарался сохранить спокойствие.

– Пожалуйста, Кристи, сядьте, и давайте все обсудим.

Она двинулась ко мне: зубы стиснуты, лицо раскраснелось, по дороге смахнула с кофейного столика на пол бумаги и перевернула его.

– Никто из вас не понимает! Никто мне не может помочь! – прокричала она, нависнув надо мной.

Я подумал, что сейчас она меня ударит. Сердце бешено колотилось в груди. Она наклонилась: так низко, что наши лица едва не соприкасались; я не мог встать, не оттолкнув ее.

Она глядела мне прямо в глаза, продолжая кричать «почему вы не хотите мне помочь?!» и брызжа слюной. Но вдруг лицо ее переменилось, как будто она увидела себя в зеркале. Она разжала зубы, выпрямилась, подхватила свою сумку и выскочила из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь. Я не пошевелился; так и сидел за столом, пытаясь прийти в себя, и чувствовал, как у меня трясутся руки.

Дверь распахнулась, и я поднял голову, решив, что Кристи вернулась.

– Еще один «довольный» покупатель? – спросила Эми, задрав одну бровь. – Я услышала, как Кристи орет, и подумала, что тебе может понадобиться помощь. Но ты, похоже, разобрался сам.

Она улыбнулась, подняла стул и поставила на место столик. Мне хотелось ей сказать, что ни в чем я не разобрался. Я вообще не знал, как поступить.

Появилась сестра Штейн.

– Я слышала, наша мадам опять разбушевалась. Она что, уже ушла? Надо, чтобы кто-то с ней поговорил и предупредил ее. Такое поведение в клинике недопустимо. Она постоянно так делает.

Эми вышла, и сестра Штейн собралась последовать за ней, но я попросил ее остаться.

– Да? – спросила она.

Я не знал, что сказать.

– Она меня напугала, – выдавил я кое-как и сразу пожалел о своих словах. Насколько трусливо они прозвучали? – Я думал, она меня ударит, – добавил, пытаясь оправдаться.

Я чувствовал, как краснею. Такого стыда не испытывал с тех пор, как описался в раздевалке, когда из моего шкафчика внезапно выскочил Энтони Страуд. Но тогда мне было всего 5 лет. И почему из всех людей, кому я мог рассказать о своем испуге, я выбрал сестру Штейн? Это же все равно что искать сочувствия у Чингисхана!

Она закрыла дверь за собой. Не смейтесь, прошу, не смейтесь надо мной, думал я. Но она не собиралась смеяться. Вместо этого Сестра Штейн села на стул и наклонилась ко мне. Я замер в ожидании каких-нибудь мудрых слов.

– У вас все получается. Это трудная работа и трудные пациенты. Всем, кто здесь работает, временами бывает страшно. Но вы молодец.

Коротко и по делу. Очень в духе сестры Штейн. Она встала и пошла к двери.

Вообще, мне хотелось немного другого. Никаких предложений посидеть со мной, пока я принимаю пациентов, никакого чая, никакого сочувствия. Но когда я вышел на перекур, то понял, что именно в этом и нуждался (я имею в виду слова сестры Штейн, а не сигарету, хотя в ней, если честно, я нуждался тоже). Мне надо было привыкать разбираться со сложными ситуациями самому, и у меня получалось.

– Привет, доктор Макс, – поздоровался кто-то со мной. Я поднял глаза. Это была Тамми. – Я пришла за метадоном, – сообщила она, пиная камешек ногой.

– Как вам доза? Симптомов отмены нет? – спросил я, туша сигарету.

– Не, все хорошо, – ответила Тамми, заходя за мной в дверь.

Я подписал кое-какие бумаги у себя в кабинете, и тут зазвонил телефон: Тони из приемного.

– Я только что получил анализ мочи Тамми. Тебе надо взглянуть.

– Да? Почему это? – удивленный, спросил я, – Что она принимала?

– Лучше спроси, чего не принимала.

Я повесил трубку и спустился вниз.

Тони сидел за стойкой в приемном, махая мне бланком.

– Красная тряпка для быка, – сказал он, – правда, это не тряпка, а ты не бык.

Я взял листок у него из рук. Анализы показывали, что она употребляла не только героин, но и кокаин, и «Валиум». Я тяжело вздохнул. Я-то думал, в последние пару недель дела пошли на лад. Но нет, мы снова вернулись к началу.

Я пошел в комнату ожидания. Увидев бланк в моих руках, Тамми ойкнула.

– Да уж, «ой», – ответил я.

Вместе мы прошли в кабинет и в молчании уселись друг напротив друга.

– Извините, – начала она. – Все шло так хорошо, но тут на прошлой неделе я встретила друга, который был раньше моим дилером, он меня позвал в гости, мы с ним выпили, ну и дальше… – она замолчала. – С тех пор я ничего не принимала, честно. Это было всего один раз.

Я никак не мог проверить, говорит она правду или лжет: анализ определяет только присутствие наркотика в организме, а не его количество.

– Прошу, вы должны мне верить. Я очень хочу бросить, правда! Я не могу дальше так жить.

Мир тяжелых наркотиков темный, мрачный и закрытый. Мне его секреты постепенно открывались благодаря работе, но я понимал, что широкая публика имеет о нем лишь смутное представление. Люди не знают, как наркоманы мечтают избавиться от зависимости, как ненавидят себя за то, что с собой творят, в каком отчаянии живут день за днем. Глядя на Тамми, плакавшую передо мной, я думал, что под воздействием средств массовой информации молодежь связывает крэк и героин в основном с поп-звездами. Эми Уайнхаус, Пит Доэрти – вот что они знают про наркоманов: гламурные вечеринки, премии, поклонники, слава. Тинейджеры постоянно следят за их жизнью, но сколько из них читает статьи, где говорится о связи наркотиков с проституцией, преступностью, болезнями и насилием? В Великобритании самое высокое в Европе количество смертей от наркотиков. Что бы вы ни думали про Эми и освещение ее жизни в прессе, она – икона поколения. Они танцуют под ее музыку, копируют ее наряды и прически. Хотел бы я показать поклонникам Эми своих пациентов. Это они заслуживали всеобщего внимания, они давали обществу назидательный, наглядный урок того, к чему ведет наркотическая зависимость, когда у тебя нет миллионных счетов в банке и на героин приходится зарабатывать проституцией и мошенничеством, воровать или становиться дилером самому. Для многих из них наркотики стали неотъемлемой частью жизни, так что теперь они просто не видели выхода, даже если хотели бросить. Я мало что мог сделать, чтобы вытащить их из этого болота и поставить на правильный путь. Я мог попытаться, но если они не возьмут ответственность на себя, то непременно сорвутся снова. Такова реальность героина и крэка. Никаких папарацци, никаких премий, никаких миллионных контрактов со звукозаписывающими компаниями. Никакой жизни.

Мы с Флорой снова встретились за ланчем. Хотя официально она числится в анестезиологии, в последнее время ей пришлось много работать в родильном отделении, и она настолько вдохновилась процессом появления детей на свет, что подала заявление на перевод в акушерство и гинекологию. Обычно ее энтузиазм заражал, но после утреннего визита Тамми я не мог его разделить.

Вернувшись в клинику, я начал вечерний прием. Он весь был расписан, но, как обычно, в первый час никто не пришел. Я сидел в офисе, где меня «развлекал» Брюс. Он только что отыграл четыре представления «Вишневого сада» в местном скаутском лагере; из-за ошибки типографии на афишах красовалось «Веселый сад». Я подумал, что это неплохая корректировка чеховского оригинала, и предложил изобразить семью, которая садится в кружок и решает, что в целом дела идут не так уж и плохо.

Брюс, однако, пребывал в глубоком шоке.

– Все прошло ужасно, от начала до конца.

За неделю до представлений «Бобры» проводили в лагере чемпионат по запуску воздушных змеев. Естественно, большая часть декораций ушла на этих самых змеев и украшения к ним. Жена Брюса, отвечавшая за сценографию, построила из прутьев вишневые деревья, но оказалось, что из них получаются отличные рамки для змеев.

– Они ободрали наш вишневый сад, – расстраивался он.

Хотя Брюс играл совсем небольшую роль слуги по имени Фирс, он настаивал на том, чтобы практиковаться на нас. Теперь, когда спектакли были позади, он раз за разом повторял каждую строчку, изображал, как ее отыграл и как отреагировали зрители.

– Многие считают, что Фирс – роль второстепенная, но во многих смыслах это ключевой персонаж всей пьесы. Он как подшипник, вокруг которого вращаются другие персонажи, – говорил Брюс, горделиво запрокидывая голову. – Так, сейчас я в образе.

Брюс прочистил горло.

– Живу давно, – начал он.

Я продолжал читать Heat.

– Меня женить собирались, а вашего папаши еще на свете не было. А потом я рассмеялся. Ха-ха-ха. Чехов же изначально писал комедию, а не трагедию.

Я бросил взгляд в зал ожидания. Там сидел пациент cестры Штейн, мистер Пэпворт. Может, подумал я, у него есть с собой немного наркоты, так мне легче было бы слушать Брюса. В этот момент прибыло еще два пациента. Как автобусы, подумал я, целый час ни одного, а потом два сразу.

– Фергал, к доктору, – сказал первый.

– У меня тоже назначено, – сказал второй.

Я посмотрел в свое расписание. Там значился только один пациент – Фергал Энтони. Это показалось мне странным.

– То есть вы Фергал Энтони? – спросил я.

– Нет, Энтони – он, – сказал первый.

– Так это вы Фергал Энтони? – обернулся я ко второму.

– Нет, Фергал – он, – ответил тот.

Определенно из «Вишневого сада» меня забросило в какой-то музыкальный фарс.

– Так, погодите. Как вас зовут? – спросил я, обращаясь к первому.

– Фергал, – сказал он.

– А вас? – спросил я второго.

– Энтони.

– Так здесь нет Фергала Энтони? – уточнил я, чтобы внести ясность.

– Есть, – сказал Энтони, указывая на Фергала. – Фергал – это он.

– Это я уже понял. Я имею в виду не то, что тут нет Фергала и Энтони, а то, что тут нет Фергала Энтони.

Оба с подозрением уставились на меня.

– Вообще, меня обычно зовут Тони, – заметил Энтони.

Я проигнорировал его слова.

– Ладно, давайте письма от вашего врача, и я приму вас обоих.

Естественно, в шкафу нашлись обе карты, и Фергала, и Энтони. Обоих отправили к нам по решению суда, куда они попали за хранение героина. Вместо того чтобы вынести условный приговор, судья распорядился отправить их ко мне в качестве наказания. Между прочим, это было довольно оскорбительно. С каких пор встреча со мной – карательная мера? Смысл заключался в том, что их следовало лечить, а не сажать в тюрьму.

Сердце у меня упало. Я прекрасно знал, что произойдет дальше: я по часу буду заполнять их документы и выписывать метадон. Они получат первую дозу и вернутся обратно на улицу, исчезнув с наших радаров.

Фергал и Энтони уже год ночевали в заброшенной подсобке в городском саду. Фергал жил на улице еще дольше. Он когда-то работал официантом, но после смерти матери начал сильно пить. За постоянные опоздания его уволили из ресторана, и он, лишившись дохода, не смог платить за квартиру. Дальше последовало выселение из квартиры, и он начал днем ошиваться в парках, а на ночь пристраиваться к друзьям, не прекращая при этом пить. Друзьям это вскоре надоело, и вот уже Фергалу ничего не оставалось, как ночевать на улице. Однажды, когда он сидел с приятелями-алкоголиками в парке и прикидывал, где будет спать следующую ночь, кто-то предложил ему покурить. Он согласился и в следующие полчаса никакие проблемы не имели для него значения. Оказалось, курил он героин. Через пару недель ежедневного курения он не только плотно подсел, но и начал вводить наркотик внутривенно.

– Я не дурак. Я знал, что колоться опасно, но так приход сильнее, длится дольше и на круг выходит дешевле. На тот момент мне это казалось разумным, – объяснял он, сидя у меня в кабинете.

Я уже знал, что большинство так и начинает: сначала они курят, а потом зависимость берет верх, и они, чтобы усилить эффект, хватаются за шприц. Конечно, ему было проще и дешевле ежедневно употреблять героин, чем алкоголь.

И он, и Энтони в день кололи по два пакетика героина и время от времени покупали крэк. Ни один раньше не лечился от зависимости, и эта идея их, похоже, мало вдохновляла.

– В суде нам сказали прийти сюда, вот мы и пришли, – пожал Фергал плечами.

Он познакомился с Энтони год назад, когда сидел в парке на скамье, и между ними завязалась крепкая дружба. Жизнь на улицах сурова и беспощадна. У наркоманов, как у воров, нет чести; все их союзы хрупки и скоротечны и держатся до первой размолвки. Однако у Фергала с Энтони вышло по-другому: они стали как братья. Держались вместе, помогали друг другу, делили и пищу, и деньги. На наркотики зарабатывали воровством: крали в основном медную проволоку, инструменты и листовой металл со стройплощадок и сдавали в металлолом. Хотя они и действовали вне закона, у них имелся строгий моральный кодекс: не воровать у людей из домов, не мошенничать и не просить милостыню. Они считали, что обкрадывать строительные компании можно, поскольку они причиняют ущерб окружающей среде, и их имущество застраховано. Пускай я и не мог с этим согласиться, они все-таки зарабатывали не так, как большинство моих пациентов. В окружении, где единственной конвертируемой валютой считались наркотики, крайне редко встречались люди, ценившие искреннюю дружбу.

Однако это не отменяло того факта, что явились они не по своей воле, и что до сих пор ни один из пациентов, присланных в клинику судом, назад не вернулся.

Я позвал в кабинет Энтони и заполнил документы на него, пока Фергал дожидался в зале.

– Попробуйте рассматривать этот арест как новую возможность, – неубедительно начал я. – Смотрите на него позитивно, как на повод изменить свою жизнь.

Энтони глянул на меня.

– Вы можете просто подписать бумагу, что мы приходили? – спросил он, протягивая мне бланк из полицейского участка.

Я вспомнил Кристи и паттерны поведения, которые научился предсказывать. Я знал, что эта парочка никогда не вернется, но должен был следовать процедуре и искренне хотел поверить в них. Я подписал бланк, выдал рецепт на начальную дозу метадона, и Фергал с Энтони ушли.

И хотя Кристи после той истерики так и не вернулась, эти двое, к моему удивлению, явились опять. Возможно, надежда все-таки оставалась, несмотря ни на что.

Глава 5

– А вот тут вот я родился, – пробурчал Барри, шедший передо мной.

Я успел запыхаться, торопясь за ним, и не мог взять в толк, что за роддом может находиться за насыпью железной дороги. Я нагнал Барри и поглядел туда, куда он указывал пальцем.

– Вот прямо тут, – повторил он.

– Где? – недоумевая, переспросил я.

Никакого роддома поблизости не было.

– Тут, – махнул он рукой в сторону сарайчика, у двери которого прямо в луже стояли мусорные баки.

– Что? Вы родились здесь?

Барри, казалось, удивился.

– Ну да, – недовольно фыркнул он, – здесь.

Я подумал, что это все объясняло. Получалось, он показывал мне место, имевшее для него большую важность. Барри впустил меня в свой мир, и мне следовало проявить уважение к месту, где он появился на свет. Я же вместо этого только и сказал:

– Не очень-то гигиенично.

Барри, задумавшись, проигнорировал мои слова.

Я смущенно поглядел на него, потом перевел взгляд обратно на место его рождения. Кто-то из нас должен был констатировать очевидный факт.

– Это… хм…

Барри поглядел на меня выжидающе.

– Мусорные баки, – закончил я.

Определенно он ожидал другой реакции, но я видел то, что видел: стальные контейнеры для мусора. Для Барри, однако, они многое значили. Я склонялся к мысли, что есть более подходящие места, чтобы родить ребенка, например, стерильная палата в роддоме. Но прежде чем я успел задать ему хоть один вопрос, он снова двинулся вперед.

Меня начинало злить, что мужчина, 10 лет не носивший обувь, на пешем марше проявляет большую выносливость, чем я. Чтобы не отставать от Барри, я перешел на рысь.

– А вашим ногам не больно? – окликнул я своего спутника, снова вырвавшегося вперед. – Я имею в виду: разве не удобнее ходить в ботинках?

Барри со вздохом обернулся ко мне. У меня складывалось впечатление, что он воспринимает меня как надоедливого ребенка, которого матери пришлось взять с собой по делам, потому что няня не смогла прийти.

– Нет, – ответил он, – в ботинках больнее, жмет со всех сторон.

Он дернул себя за бороду. Это, как я усвоил в последнюю пару недель, означало, что разговор окончен.

– Но вы же можете наступить на осколок или окурок от сигареты, – настаивал я.

Мне никак не удавалось поверить, что человек может искренне предпочесть ходить босиком, чем в удобной обуви. На обуви построена вся наша цивилизация! Кем были бы римляне без своих сандалий?

– А куда мы сейчас идем? – спросил я.

– Вы сказали, я могу отвести вас, куда захочу, – ответил Барри.

Я кивнул.

– Ну вот, мы идем в мое любимое место. Это тут, за углом.

Я не питал на счет его излюбленных мест больших надежд и, конечно, уже жалел, что не настоял, чтобы мы сходили в какую-нибудь симпатичную галерею, а потом в «Макдоналдс».

Тут Барри ткнул пальцем в тесный проулок.

– Вот, – гордо заявил он.

Сердце у меня упало. Опять мусорные баки.

– Эти, – начал Барри, направляясь прямиком к ним, – считаются лучшими.

Считаются кем? У нас что, существует рейтинг помоек? Путеводитель по свалкам? Похоже, подумал я, наблюдая, как Барри лезет в первый, это будет мой худший рабочий день.

– Мне кажется, вам не стоит этого делать, – попытался я вмешаться, озираясь по сторонам. – Наверняка в баки лазить нельзя. Как насчет художественной галереи? Тут неподалеку как раз выставка Тициана.

Барри проигнорировал меня. На стене напротив висела камера видеонаблюдения, направленная прямо на нас. Я нервно взглянул на нее, махнул рукой и пожал плечами.

– Подержите-ка, – скомандовал Барри, протягивая мне черный пластиковый мешок. Из него текла какая-то коричневая вонючая жижа. Барри она нисколько не смущала, но я был в полном ужасе: мерзкая субстанция капала мне на туфли. Похоже, и правда стоило пойти босиком. Я прикинул, чем занимаются сейчас Флора и Руби. Спорю на что угодно, не копаются в помойке.

– Смотрите! – воскликнул Барри, поднимая повыше следующий пакет, из которого торчала поношенная одежда. Он начал развешивать ее на краю бака. – Выбирайте, – предложил он, ободряюще мне улыбаясь.

Я снова взглянул на камеру наблюдения.

– Вам будем в самый раз.

Сам он тем временем извлек из очередного пакета мягкую игрушку.

Я взял какую-то рубашку. Воротник оказался немного потертым, но в целом она неплохо сохранилась. Я бросил взгляд на этикетку. Prada! Ничего себе. И какой смысл был 6 лет пыхтеть на медицинском факультете? Ни Флора, ни Руби не могут себе позволить рубашку от Prada.

– А что там еще есть? – поинтересовался я. – Как насчет Paul Smith?

Ассортимент был как на Бонд-стрит, и все бесплатно. Ну, разве что вещи слегка пованивали.

Идея совершить с Барри такую экскурсию принадлежала профессору Пирсу, консультанту «Проекта Феникс». Барри принудительно положили в госпиталь, и он совсем не был этому рад. Собственно, он страшно разозлился. Довольно долго он ни с кем не шел на контакт, и больничный консультант доктор Уитфилд попросил нас попытаться его как-то разговорить. Вот почему я сейчас копался с ним в мусорном баке и примерял дизайнерскую одежду.

Барри всю жизнь был бездомным. Периодически он привлекал внимание городских властей и полиции, которая и указала на него «Проекту Феникс», а мы его отследили и поместили в госпиталь. Правда, неясно было, с какой целью: он неоднократно лежал в больницах, но никаких долгосрочных улучшений в его состоянии не наблюдалось. Барри перевалило за пятьдесят; точного возраста никто не знал, потому что официально его нигде не регистрировали и для государства он не существовал. И он, и его мать всю жизнь кочевали с места на место; она работала на ярмарках или просила милостыню, а он повсюду ее сопровождал.

За свою жизнь он успел обойти и объездить всю Европу, спал где придется: в подъездах, на пляже, под деревьями или в кустах, время от времени в дешевых мотелях, если были деньги, или в сквотах, если попадался подходящий. Никакого образования он не получил, но мать научила его читать по старой энциклопедии, так что Барри в точности знал, что значит каждое слово от G до I. Профессор Пирс считал, что его мать страдала шизофренией, которую Барри унаследовал. Но его болезнь проявлялась совсем не так, как у мистера Оллсопа.

Симптомы шизофрении обобщенно делятся на две группы. Первая, так называемые «позитивные» симптомы, подразумевает наличие галлюцинаций и причудливый, хаотический ход мыслей. Вторая, «негативная», включает в себя ослабление эмоций и отстраненный, отрешенный взгляд на мир, отсутствие мотивации и дезорганизованное поведение.

Конечно, термины «негативный» и «позитивный» не следует воспринимать в прямом смысле: оба набора симптомов негативны в том смысле, что мешают их обладателям нормально функционировать. Те, у кого преобладают позитивные симптомы, например, мистер Оллсоп, страдают так называемой «параноидной» шизофренией, у людей с негативными симптомами шизофрения считается «гебефренической» или «простой». Именно она наблюдалась у Барри. Для врача, конечно, важно иметь надежную и доходчивую систему классификации, в которую будут укладываться загадочные и непонятные симптомы, но для пациентов это не имеет никакого значения. Болезнь накладывает на них свой отпечаток, навсегда лишая возможности стать нормальными членами общества. Барри, вопреки статистике, удалось кое-как приспособиться, хотя нормальной его жизнь назвать было трудно. Большую ее часть он никак не лечился и постоянно кочевал с места на место, так что у психиатрической службы не было возможности вплотную им заняться.

Когда-то ему выписали лекарство от шизофрении, но, подозреваю, живя на улицах он никогда его не принимал. После каждой госпитализации – а их было множество – ему выделяли место в приюте, но стоило Барри выписаться, как он возвращался к старым привычкам. В его деле было полно писем от обеспокоенных руководителей приютов и социальных центров, в которых они сообщали, что он не появлялся уже несколько недель; мешки с его добром дожидались хозяина по всей стране. Барри же раз за разом возвращался к мусорным контейнерам, в которых родился, словно почтовый голубь. Мать его тоже туда явилась, когда поняла, что из-за эмфиземы и пневмонии больше не может бродить по свету, и там же умерла: ее тело нашли мусорщики. Барри частенько навещал это место, но не в память о матери, а просто потому, что оно для него символизировало безопасность. Поэтому меня не особенно удивило, что, когда мы ему предложили сходить куда-нибудь по его выбору, чтобы отдохнуть от больницы, он направился именно сюда.

Профессор Пирс посоветовал мне воспользоваться возможностью и постараться наладить отношения с Барри, но сейчас, стоя по колени в отбросах, я сомневался, что Барри нуждается во мне. Что я могу ему предложить, чего он сам себе не в силах обеспечить? По сути, он давал мне больше, чем я ему.

Мы уже не впервые встречались с Барри. На улице он был человеком уважаемым и популярным. Его все знали. Отстраненность и замкнутость – результат шизофрении – придавали его фигуре своеобразное величие, отчего остальные бездомные относились к нему с почтением. То, что Барри никогда не знал «домашней» жизни, почему-то внушало уважение людям, успевшим вкусить современного комфорта. Он был бездомным по рождению – свободным от счетов за телефон, налогов, проблем с канализацией и соседскими котами. Его помощь была неоценима, когда требовалось кого-нибудь найти. Хотя у Барри и не было настоящих друзей, он знал всех, и все знали его.

Сам он специально никем не интересовался, но сразу узнавал, если кому-то требовалась помощь, и понимал, что «Проект Феникс» эту помощь может предоставить. Однако стоило ему зайти к нам в офис, чтобы предупредить, что на улице у кого-то проблемы, его самого отправляли на осмотр к врачу, и он практически неизбежно оказывался в госпитале. Чтобы не рисковать, он договаривался о коротких встречах на улице с Линн, которую знал уже много лет и которой доверял. Линн сообщала о местонахождении Барри профессору Пирсу, тот получал требуемое одобрение еще от одного врача и социального работника, а потом выслеживал Барри, чтобы отправить его в больницу. Это делалось для его же блага, но Барри смотрел на вещи по-другому. Много лет он страдал от разных физических заболеваний. У него был гепатит, и периодически он ходил ярко-желтый. Кроме того, у Барри обнаружили туберкулез позвоночника, который не удалось вылечить до конца, так что ему требовался курс сильных антибиотиков и наблюдение специалиста.

На данный момент Барри находился в больнице уже около месяца. Поначалу он активно сопротивлялся госпитализации, но когда персонал начал подкармливать его по утрам вареными яйцами, Барри смирился и успокоился. Яйца он любил больше всего, а приготовить их на улице, где плита и кастрюля – явление редкое, не представлялось возможным. Я пару раз навещал его, но те первые посещения ни к чему не привели. Я просто сидел и смотрел, как Барри пялится в окно, видимо, гадая, сколько еще ему терпеть общество этого клоуна.

Когда пытаешься наладить отношения с пациентом, очень помогают сериалы. Мне вообще кажется, что их, вместе с отпусками, придумали специально, чтобы у дантистов, врачей и парикмахеров появилась завязка для разговора. Однако Барри пребывал в счастливом неведении относительно «Жителей Ист-Энда» и «Улицы Коронации», да и в отпуск ни разу не ездил, по крайней мере, в традиционный, с солнечными ожогами, обжираловкой, шлепанцами, смытыми в море, и нападением медуз. Тем не менее через пару недель после поступления он постепенно начал открываться. Он рассказал мне про свою жизнь, про мать и ее смерть, про то, каково ночевать на улице. Рассказы были отстраненные, без эмоций. Он говорил как будто сам с собой, а не обращаясь ко мне: не беседа, а серия отрывочных монологов. Он не углублялся в детали, ничего не повторял и никогда не задавал мне вопросов.

Прежде чем он попал в больницу на этот раз, мы уже встречались, когда я вместе с Линн разыскивал пациентов. Она знала, где обычно можно найти Барри, и безошибочно шла к тем мусорным бакам, которые он предпочитал, или в скверы, где любил сидеть в уединении. На меня он внимания не обращал; я сомневался, запомнил ли Барри мое имя. Обычно я стоял рядом с Линн, словно смущенный муж на коктейльной вечеринке, растерянно улыбаясь и кивая. Барри питал глубокое недоверие ко всем врачам, и я опасался, что мое присутствие на этих встречах может повредить его отношениям с Линн. Но вот как-то раз я шел по улице с мамой, которая приехала в город, чтобы сходить в парикмахерский салон. Мы с ней вместе пообедали и направлялись на дневной спектакль. Мы шагали по улице, оживленно разговаривая, и тут я бросил взгляд на противоположную сторону. Там был Барри. Его на пару часов отпустили из больницы, и он стоял на дороге один. Барри пристально на меня посмотрел, и мне стало слегка неуютно. Была суббота: я не работал и дежурил на вызовах.

Медицина вообще имеет тенденцию вторгаться в личную жизнь; после первого изнурительного года в качестве интерна я пообещал себе, что всегда буду отделять частную жизнь от профессиональной. Очень сложно переключиться, когда возвращаешься домой, оставить позади все, что стряслось в больнице за день, закрывая за собой входную дверь. Многие события имеют свойство возвращаться, вертеться у тебя в голове; пациенты не соглашаются покорно отступить на задний план.

Однако в тот день, пока мы не встретили Барри, я ни разу не вспомнил о работе. Нам надо было перейти дорогу, а Барри глядел на нас с той стороны. По мере того, как мы к нему приближались, меня все больше охватывала паника. Что если он на меня закричит, сделает что-нибудь странное или непристойное в присутствии моей мамы? Я знал, что вероятность подобного развития событий довольно мала, обычно он на меня и бровью не вел, не говоря уже о каких-нибудь вызывающих поступках. Но меня тревожила возможность встречи с ним за рамками привычных профессиональных отношений. Мысли так и кружились в голове. Может, развернуться и пойти в другую сторону? Не переходить дорогу? Но тогда Барри поймет, что я его избегаю, а мне не хотелось ранить его чувства. Мы приближались к нему, и я предупредил маму:

– Вон там, на светофоре, мой пациент.

Я специально не сделал никакого указующего жеста и не взглянул на Барри.

– О, как мило, мой дорогой, – ответила она.

Я не был уверен, насколько мама представляет себе, чем мне в действительности приходится заниматься. Ее первоначальное беспокойство о том, что я работаю с бездомными и наркоманами, поутихло, когда в первую неделю меня не убили, а во вторую не подсадили на кокаин, так что она возвратилась к привычным тревогам о моем питании и теплом белье. Последнему она придавала большое значение: мама была убеждена, что, если бы больше людей носили теплое белье, общество избавилось бы, по меньшей мере, от половины нынешних проблем, наверное, потому, что людям слишком жарко бы было шевелиться, не говоря уже о том, чтобы вскрывать чужие машины или обворовывать пожилых дам. Одним из ее любимых развлечений было уверенно определять, кто его носит, а кто нет, – особенно, если этих людей показывали по телевизору, – и опровергнуть ее утверждения никто не мог.

Мы находились уже близко, и наши с Барри взгляды встретились; посмотрев мне в глаза, он немедленно уставился в землю. Я решил, что лучше всего будет просто улыбнуться, кивнуть ему и продолжать идти. Барри стоял, прислонившись к столбу светофора. Получилось так, что, когда мы поравнялись с ним, сигнал переключился и нам пришлось остановиться и подождать. Я улыбнулся ему и кивнул. К моему удивлению, Барри выпрямился и протянул мне руку. Я немного напрягся.

– Добрый день, Барри. Как поживаете? – спросил я.

Но Барри не смотрел на меня, он смотрел на мою маму. Внезапно, без всяких причин, мне стало страшно: не потому, что я испугался за ее безопасность, а потому что не хотел, чтобы два моих мира пересеклись. Для врача очень важно соблюдать определенную дистанцию. Пациенту это помогает тоже: если рассматривать врача только как профессионала, легче доверять ему свои интимные тайны, делиться подозрениями и тревогами, можно терпеть осмотры и исследования, не испытывая мучительной неловкости. Врач тоже защищен: на работе нам частенько попадаются разные неприятные персонажи, и некоторая отстраненность позволяет держать с ними дистанцию. Вот только мама моя об этом не знала. Возникла пауза. Барри продолжал на нее смотреть. Может, мне следовало их познакомить? Но я не знал, как отреагирует мама на мужчину без обуви и носков, с длинной грязной седой бородой. Отшатнется в ужасе? Зря я так думал!

Моя мама – учительница и работает с детьми с особыми потребностями. Мало что способно вывести ее из себя; исключением, правда, являются татуировки моей сестры и сделанный ею пирсинг пупка. Ко всем людям мама относится, как к исключительно достойным. К тому же, учителя умеют внушать окружающим безусловное повиновение. Как-то раз, когда она поздно вечером возвращалась домой, какой-то парень попытался ее обворовать. К концу их встречи он извинился, что причинил ей неудобство, и предложил помочь донести сумки.

– А что ты ему сказала? – спросил я, когда она мне позвонила рассказать о случившемся.

– Ничего особенного. Сказала, что нечего меня пугать, что я этого не потерплю, и что ему лучше не глупить и вести себя прилично, – ответила она, – он и послушался.

Вряд ли Барри сумел бы смутить мою маму.

Глазом не моргнув, она протянула ему руку.

– Здравствуйте, я Джулия, мама Макса, – представилась она.

Барри пожал ее руку и, как обычно на одной ноте, пробормотал себе под нос:

– Моя мама умерла 3 года назад.

Я задержал дыхание.

Мама, нимало не смущенная, продолжала:

– О, мне очень жаль! Наверное, это стало для вас тяжелым потрясением. Вы были с ней близки?

Барри кивнул, а потом стал рассказывать, как они с мамой жили на улице и заботились друг о друге. Моя мама внимательно его слушала, время от времени кивая. Так долго в моем присутствии Барри не говорил еще никогда. Я подумал, что он вообще редко имел возможность рассказать что-нибудь о своей жизни человеку, который не собирался упрятать его в госпиталь, или не отшатывался в ужасе от того, что он никогда не жил дома и не ходил в школу. Он определенно наслаждался выпавшим шансом. Моя мама задавала вопросы, но он ни разу не потянулся к своей бороде.

Я не сразу осознал, но в ту встречу что-то между Барри и мной изменилось. Когда я в следующий раз пришел его навестить, он держался совсем по-другому. Он по-прежнему был равнодушный и отстраненный, но, похоже, не возражал против моего присутствия и согласился сходить со мной на прогулку куда-нибудь, куда ему захочется. Оглядываясь назад, я не мог бы сказать, в чем было дело: в том, что моя мама выслушала его, не осуждая, или в том, что я в его глазах стал больше похож на человека – уже не безымянный доктор, а кто-то, у кого есть мама, как была у него.

Светофор опять переключился, и мы распрощались.

– О, он очень милый, – заметила мама, когда мы немного отошли.

– А ты видела, что на нем нет ни ботинок, ни носков? – спросил я.

– Да, это немного странно, – сказала она, – но я уверена, он носит теплое белье.

Барри тем временем знакомил меня со своей сокровищницей.

– Вон тот контейнер обычно лучший, – сказал он, помахав рукой в сторону самого дальнего.

Он выбрался из того, в котором сидел; я придержал контейнер за крышку, чтобы быть чем-нибудь полезным.

– Поверить не могу, что люди все это выбросили, – сказал я, рассматривая нашу добычу.

Помимо рубашки от Prada, Барри обнаружил четыре нераспечатанных сорочки от Marks& Spencer, пару едва ношеных кроссовок, которые кто-то связал вместе за шнурки, прежде чем выкидывать, кожаную куртку с дырой подмышкой, но в остальном совершенно целую, плюс кучу шариковых ручек, файлов А4, книжек и симпатичный абажур. Как ни странно, в мусоре оказалась флейта – прямо в футляре, вместе со свернутыми в трубку нотами. Кто выбрасывает такие вещи? Я представил себе родителя, недовольного выбором музыкального инструмента, который захотел его ребенок: «Тебе что, не хватает просто плеера?»

– Я же говорил, эти – лучшие, – напомнил мне Барри, копаясь в последнем баке. – Иногда их не успевают вывозить, а люди продолжают толкать все сюда.

Барри, конечно, пришлось немало покопаться в помоях, прежде чем наткнуться на крупицу золота; хотя, потратив некоторое время, тут можно было обнаружить все, чего душа пожелает, до каталога Argos мусорные контейнеры точно не дотягивали.

Еще один минус шоппинга на помойке стал очевиден, когда мы собрались уходить.

– А как мы все это понесем? – поинтересовался я.

– В руках, – ответил Барри.

– Но у нас же нет пакетов, – возразил я и на мгновение даже возмутился тем, что службы, отвечающие за вывоз мусора, не предоставляют пакетов своим потребителям.

– Возьмем эти, – сказал Барри, опустошая в бак черный мусорный мешок.

Энтузиазм мой заметно поутих.

– А мы не можем просто оставить это здесь? – осторожно спросил я.

Барри проигнорировал мои слова и принялся заталкивать в мешок свои находки. Мне стало любопытно, что он собирается делать с флейтой и с абажуром, кстати, тоже. Далее мне пришлось вытерпеть не самую приятную прогулку по центральной улице обратно до больницы: я был весь в грязи и тащил мешки, содержимое которых технически являлось мусором. Люди оглядывались нам в след. Я уже мечтал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Ничего не произошло. Барри, похоже, было все равно.

Прежде чем вернуться в госпиталь, Барри потребовал еще разок свернуть. За зданием железнодорожной станции мы наткнулись на Талькота с его самодельным скейтбордом. Он поглядел на нас своим единственным глазом и широко улыбнулся щербатым ртом.

– Как дела, парни, все нормально?

Барри протянул ему флейту.

– Передашь это Ангусу?

Талькот взял футляр и открыл.

– Ух ты, круть! – воскликнул он, доставая инструмент и поднося его к свету, словно это был драгоценный алмаз.

Ангуса я знал. Мы пару раз встречались с ним в приюте, где жил Талькот. Он всегда подходил поздороваться, но стоило мне завести с ним беседу, как Ангус начинал переминаться с ноги на ногу и торопился уйти, словно школьник, спешащий на футбольный матч. У него обычно была с собой скрипка – судя по всему, он неплохо зарабатывал, выступая перед прохожими.

– Я не знал, что Ангус умеет играть на флейте, а не только на скрипке, – сказал я Талькоту.

Он усмехнулся.

– Шутите? Да он на чем угодно сыграл бы. Он же просто носит скрипку за собой.

– Я думал, он играет на улице, нет? – спросил я.

– Ну как бы да, но на самом деле ничего он не играет. Просто держит скрипку, и люди бросают деньги в футляр. Иногда водит по струнам смычком, но от этого все разбегаются, так что он в основном просто стоит.

Барри уже шел дальше.

– Вообще, флейта лучше скрипки, если подумать. Она блестит. Людям нравятся блестящие вещи, они будут ему бросать больше денег. А если кто попробует стащить его заработок, флейтой он сможет ему хорошенько врезать. Скрипка в этом смысле никуда не годится.

По-моему, это было вполне разумно. Я попрощался с Талькотом и догнал Барри.

С другой стороны станции, за рядом респектабельных домиков, скрывалась заброшенная стройплощадка. Она находилась между жилым и офисным зданиями, слегка в глубине от дороги: кто-то отгородил ее покосившимся железным забором, чтобы предотвратить нежелательное вторжение. Трюк, однако, не удался: на калитке не было ни замка, ни цепи, и когда Барри ее толкнул, она сразу распахнулась. За ней на потертом диване сидели трое бездомных; они играли в карты на кофейном столике и попивали пиво из банок. Если бы не открытое небо над головой и лужи, картина выглядела бы вполне домашней. На земле даже лежал ковер, правда, такой затасканный и мокрый, что его трудно было отличить от грязи.

– Ты как, Барри? – хором спросили все трое.

Я прикрыл калитку за собой и вышел у Барри из-за спины.

– О, а вы как, док? – поинтересовался один из них.

– Хотите присесть? – предложил второй, поднимаясь и подтаскивая стул.

Всех троих я знал: обитатели приютов в округе. Они не были моими постоянными пациентами, но время от времени я их лечил от разных респираторных и кожных инфекций. Мы подошли поближе, и я поймал себя на мысли, что ищу коврик, чтобы вытереть ноги, словно пришел к ним в гости.

– Я спешу. Вот, принес вам, – пробурчал Барри и протянул троице абажур.

Я подавил смех.

– Ух ты, спасибо, приятель, – сказал один из бездомных и взял его. Потом нагнулся за диван, вытащил оттуда лампу и водрузил абажур на ножку, а лампу поставил возле кресла.

– Смотрится здорово, правда?

Я подождал, пока кто-нибудь волшебным образом ее не зажжет. Никто не шевелился.

– Хм… – вступил я.

Они подняли головы, оторвавшись от карточной игры, за которую снова принялись.

– Но она же не работает, да?

Они переглянулись и расхохотались.

– Нет, док, конечно нет, – ответил один, закатывая глаза и толкая локтем соседа.

– Во что вилку-то втыкать? Зато выглядит классно, так ведь?

– Кстати, парень, которого ты недавно искал, вон там, на автобусной остановке, – сказал кто-то Барри.

Барри развернулся, собираясь уходить.

– Надо навестить одного человека, – сказал он, выходя в калитку.

– Но рубашку Prada я ему не отдам, – встревоженный, заметил я.

Раз уж я испортил сегодня новые туфли, эта Prada должна была компенсировать мне потери.

– Вы должны кое-кому помочь, – ответил на это Барри.

– Слушайте, – измученный, сказал я, – я не могу до вечера за вами бродить, наша прогулка закончилась, мне пора возвращаться на работу.

Барри на мгновение застыл на месте.

– Он больной, – последовал ответ.

Я решил воспользоваться выпавшим шансом.

– Если я пойду с вами, обещаете проконсультироваться со специалистом по поводу гепатита и туберкулеза?

Барри ничего не сказал. Ладно, попытка не пытка.

– Он вон там, – произнес Барри, двигаясь вперед.

Любопытство оказалось сильней меня. Я капитулировал и последовал за ним.

Мы миновали автобусный парк, зашли за ограду и там, на лестнице, обнаружили неподвижно лежавшего мужчину. Вокруг валялись мешки: на первый взгляд, с мусором, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это его пожитки.

– Я его видел пару дней назад. Напрасно он не пошел к врачу, – объяснил Барри.

Я уже склонился над мужчиной, прощупывая пульс. Сердце билось совсем слабо. Больной открыл глаза, но не смог произнести ни слова. Он вроде бы попытался приподнять свитер: я отогнул его вверх и обнаружил несколько слоев газет, прижатых к животу. Снял их и обомлел. Через всю брюшину шла огромная открытая рана. Я понятия не имел, что могло стать ее причиной, но она явно воспалилась и требовала немедленного медицинского вмешательства. Я поглядел на его лицо. Оно было бледным, в холодном поту: мужчина явно находился в состоянии шока.

Я вытащил мобильный и вызывал скорую помощь, которая прибыла спустя пару минут под завывание сирен. Санитары погрузили мужчину на носилки и увезли.

Барри ничего не сказал, просто поднял свой мешок с кроссовками, свитерами и рубашками и двинулся по направлению к госпиталю.

Похоже, он только что спас этому парню жизнь. В тот момент я еще не знал, что через пару месяцев ему предстояло спасти и мою.

Глава 6

– Помню, как я падал и думал: «Ну все, сейчас я умру». Наверное, так было бы лучше.

Он замолчал, погрузившись в воспоминания.

– Когда я упал, больно не было, но я лежал и понимал, что сломал спину.

Малкольм раздраженно заелозил в кресле.

– Прошел год, прежде чем я смог снова стоять, и мне до сих пор нужны костыли.

Он наклонился вперед и отпил глоток воды. Он не мог долго сидеть на стуле и с трудом поднялся на ноги.

– Вы не против? – спросил он и, с большими усилиями, подошел к окну. Движения у него были подергивающиеся, как у робота, лицо морщилось при каждом шаге.

Каждый раз назначая Малкольму прием в клинике для наркоманов, я выделял двойное время, потому что ему трудно было сидеть, и сильные боли заставляли нас постоянно прерываться. За исключением поездок в клинику, он практически не покидал своей квартиры. Его забирала скорая помощь и привозила к нам, потому что садиться в обычную машину и вылезать из нее он не мог.

– Сидеть хуже всего, – объяснил он, выглядывая через решетки из окна кабинета. – Чуть больше пяти минут, и начинает стрелять так, что глаза лезут на лоб.

Эти боли донимали его с тех самых пор, как он сломал позвоночник.

– Похоже на электрический разряд, только в сто раз хуже, – сказал он.

Об электричестве Малкольм знал не понаслышке. До того происшествия он работал электриком. Как-то раз, 15 лет назад, он, стоя на лестнице, крепил к стене дома датчик охранной сигнализации. Он находился напротив окна своей спальни и сильно спешил. Прикрутив с одной стороны, он решил не спускаться вниз, чтобы переставить лестницу, а просто потянулся вбок, потерял равновесие и рухнул на каменные плиты подъездной дорожки, сломав позвоночник и раздробив таз.

– Я тысячу раз прокручивал тот момент перед падением у себя в голове. Сколько я сэкономил, не переставив лестницу на пару футов? Минуту! И чего мне это стоило? Всей оставшейся жизни.

Перелом позвоночника его не парализовал, но стал причиной хронических болей. Проведя несколько месяцев в больнице, он вернулся домой и обнаружил, что жизнь безвозвратно переменилась. Он больше не мог ходить по лестнице, так что им с женой пришлось продать дом и переселиться в одноэтажное бунгало. Сбережений оставалось мало, о работе и речи не шло. Жена взяла несколько подработок, чтобы расплатиться с ипотекой, но Малкольма терзали злость и чувство вины.

– Я не виню ее за то, что она меня бросила. Я бы сделал то же самое. Я ужасно обращался с ней. Наверное, хотел, чтобы она ушла. Я сам ее заставил, – говорил он, глядя в окно.

– Почему? – спросил я, хотя заранее знал ответ. Мы не в первый раз говорили об этом.

– Потому, что мне невыносимо было думать, что кто-то способен меня любить, когда сам я себя ненавижу, – ответил он, садясь обратно на стул.

После развода они продали бунгало, и Малкольм переселился в социальную квартиру на первом этаже.

Он медленно опустился на сиденье, морщась от боли.

– Сколько героина вы принимаете на текущий момент? – спросил я, понимая, что время мое ограничено.

– С нашей последней встречи старался уменьшить дозу, док. Примерно пакетик в день, – сказал он.

Малкольм всегда честно признавался в своей зависимости от наркотиков. Сейчас он получал в день по 40 миллиграммов метадона, которые мы выписывали в клинике, но их явно не хватало, раз он принимал еще и героин. Тем не менее от повышения дозы он упорно отказывался.

– Какой смысл, док? Он действует совсем не так, как героин. Я хочу быть наркоманом не больше вашего, но это единственное, что дает мне ходить, понимаете?

Когда я только приступил к работе, то постоянно спрашивал себя, почему люди подсаживаются на наркотики. В случае Малкольма причина была очевидна. После выписки из больницы он получал сильные обезболивающие на базе опиатов, в том числе морфин для контроля над болью, а также диазепам для снятия мышечных спазмов. Он быстро пристрастился к диазепаму, и когда лечащий врач, по понятным причинам обеспокоенный его зависимостью, попытался уменьшить дозу, мышечные спазмы стали невыносимыми. Жена ушла, Малкольм переехал, и тут выяснилось, что лекарство можно покупать прямо у соседа. Он стал принимать все больше и больше ради короткого облегчения, которое оно давало, – мимолетные передышки от постоянной боли, терзавшей его тело и ум. Контролировать ее по-прежнему не удавалось; вскоре Малкольм понял, что у соседа можно покупать не только диазепам. С точки зрения фармакологии, морфин и героин – одно и то же вещество, разве что морфин получают у врача, а героин – у дилера. Он начал лечиться героином. Не колол, только курил, но эта привычка быстро вышла из-под контроля. Когда 8 лет назад он впервые обратился в клинику, то принимал в день по пять пакетиков – и это помимо морфина, который ему выписывали официально. Такой дозы хватило бы, чтобы свалить с ног слона, но его организм настолько привык к наркотику, что едва реагировал.

Однако сказать, что наркомания Малкольма являлась результатом хронических болей, было бы не совсем верно. В его деле лежали многочисленные заключения от специалистов по боли, неврологов и спинальных хирургов, которые единогласно утверждали, что уровень анестезии, которого добивался Малкольм, не соответствовал силе болевых ощущений. Было очевидно, что он использует героин не только для подавления физической боли, но и, как большинство других наших пациентов, чтобы отстраниться от суровых реалий своей жизни. Ему было тяжело двигаться, а от сидения в инвалидном кресле боль только усиливалась, поэтому он целыми днями лежал на диване.

– По утрам хуже всего, – сказал он.

– Потому что вы знаете, что впереди еще целый день? – спросил я.

– Потому что утренние передачи по телеку – дерьмо.

Он расхохотался. Временами в нем можно было разглядеть прежнего Малкольма. Он часто рассказывал мне, каким был до травмы: шутник и весельчак, душа компании, с кучей друзей. За исключением таких вот мимолетных моментов, в это трудно было поверить.

За время, что он с переменным успехом пытался лечиться, его удалось снять с диазепама, но героиновая зависимость никуда не делась. Проблемы с подвижностью сильно сказывались и на отучении от опиатов: поскольку вместе с метадоном он принимал героин, то должен был ежедневно являться в клинику за положенной дозой, но для него это было практически невыполнимо. В прошлом из этого правила не делалось никаких исключений. Каждый день карета скорой помощи заезжала за ним и привозила в клинику. Но если она запаздывала или боль была слишком сильной, чтобы ехать, он пропускал время выдачи метадона и прерывал курс лечения. Местные аптекари, в отличие от дилеров, не ходили по домам, чтобы разносить пациентам метадон, а сам добраться до ближайшей аптеки, где его выдавали, Малкольм не мог. После долгих обсуждений мы приняли решение, что лучше всего принимать его еженедельно и выписывать достаточно метадона, чтобы он продержался до следующего визита. Решение было далеко от идеала: я сильно опасался, как бы не случилось передозировки, намеренной или случайной.

При каждой нашей встрече я спрашивал, нет ли у него суицидальных мыслей.

– Только когда по телеку показывают Ферн Бриттон. Боже, до чего у нее противный голос! – отвечал он хохоча. Еще одна искра прежнего Малкольма.

– Я серьезно, – настаивал я.

– Ну конечно, я хочу покончить с собой. Думаю об этом ежедневно. Но сделаю ли я это? Нет. Я трус. Хотел бы я быть посмелее.

Такие слова мало утешали, но у меня не было другой альтернативы, кроме как выписать ему следующий недельный рецепт.

Я встал и открыл дверь. Малкольм, скривившись, попытался подняться, но несколько раз падал обратно на стул, прежде чем это ему удалось. Он взял свои костыли, осторожно прошел через дверь и двинулся по коридору. Я последовал за ним и усадил его в приемной ждать, когда за ним вернется скорая помощь. Сестра Штейн вышла из своего офиса и через приемную направилась к кабинетам, кивая пациентам по пути. Я попрощался с Малкольмом и побежал за ней, чтобы она подписала карту.

– У тебя был мистер Уолл? – на ходу спросила она.

– Малкольм? Да. Я ему выдал рецепт. Он по-прежнему употребляет героин, но только один пакетик в день, – ответил я.

– Бедняга. Боюсь, рано или поздно он покончит с собой, – сказала сестра Штейн, заходя в один из кабинетов.

Дверь захлопнулась у меня перед носом, но я, потрясенный, не мог сдвинуться с места. Потом протянул руку и открыл ее.

– Но как же! Не говорите так!

– Это правда, – констатировала сестра Штейн. – Каждый раз, когда он приходит, я удивляюсь, почему он до сих пор жив, – сказала она в своей обычной прямолинейной манере. – Посмотри на него. Его постоянно терзает боль, у него нет никакой жизни, нет семьи, нет жены. Ради чего ему жить? Я знаю его уже много лет. Он мне нравится, и мне грустно так говорить, но это правда. Он может отделываться шутками, но глубоко внутри, думаю, только этого он и хочет.

Я знал, что она не холодна и не жестока, но уверенность в ее словах больно меня кольнула. В то же время я понимал, что она, скорее всего, права, и какой тогда смысл проводить ему детоксикацию? Пусть принимает столько героина и морфина, чтобы полностью снять боль. Какая разница?

– Я тебе кое-что расскажу о боли, – сказала сестра Штейн, пододвигая мне стул и присаживаясь на краешек стола. Сестра Штейн и боль отлично сочетались друг с другом. Я порадовался, что у нее нет линейки в руке.

– Во Вторую мировую войну был такой врач, Бичер, – начала она. – Он работал анестезиологом и лечил раненых солдат. У многих были страшные ранения: оторванные конечности, шрапнель в теле и тому подобное.

Она сделала паузу, словно для того чтобы я все себе хорошенько представил.

– Однако он заметил кое-что странное. Больше половины солдат не жаловались на боль, несмотря на тяжелые ранения, и не просили обезболивающих. А вот в мирное время практически все его пациенты требовали обезболивания при травмах такой же тяжести.

Она откинулась назад. Я моргнул. И какой вывод мне следовало сделать? Сестра Штейн заметила, что я не понял смысл ее рассказа. Она пощелкала языком.

– Для солдат ранение было событием положительным – оно означало, что их демобилизуют из армии и отправят обратно домой. Для гражданских оно было трагедией, нарушавшей весь их привычный образ жизни. Бичер понял, что на восприятие боли влияет не только тяжесть ранения, но и обстоятельства, сопровождающие травму.

Я медленно кивнул.

– Я не сомневаюсь, что мистер Уолл испытывает сильные боли, но изоляция и отчаяние являются их причиной в той же степени, что и тот перелом. Он приходит сюда за рецептами на метадон, но в действительности мы дарим ему надежду.

Я вспомнил нашу сегодняшнюю встречу. На мой взгляд, ничего обнадеживающего. Сестра Штейн будто прочла мои мысли.

– Я знаю, сразу так не скажешь, но мы напоминаем ему, что ситуация может измениться к лучшему. Когда он впервые сюда пришел, то принимал в огромных количествах диазепам и опиаты. А сейчас не принимает. Боль его не стала слабей, но важно, что она и не усилилась, хоть мы и снизили ему дозу лекарств. Конечно, он по-прежнему может покончить с собой, но нам ни в коем случае нельзя опускать руки: если мы от него откажемся, боли станут тяжелей, и ему останется только положить всему конец.

Она подчеркнула последние два слова коротким кивком.

– Ну да, – медленно ответил я, – спасибо.

Я прошел обратно через зал ожидания – Малкольм уже уехал – и уселся в офисе дожидаться появления следующего пациента. Брюс учил новую пьесу, судя по всему, Пинтера, и, подняв на меня взгляд, не произнес ни слова, что было для него нехарактерно. Наверное, тренирует паузы, подумал я.

Я присел у стойки, еще более запутавшийся, чем обычно. Я думал, что случай Малкольма простой: героиновая зависимость, спровоцированная плохо поддающимися контролю хроническими болями. Казалось бы, все логично. Но теперь я начинал понимать, что дело гораздо сложнее, что тут задействованы и тело, и душа, и что проблема выходит за рамки психологии, фармакологии и неврологии.

– Бог ты мой! Улыбнитесь, док! – Молли приветствовала меня из зала ожидания через закаленное стекло. – Черт побери! Вы что, с таким вот лицом принимаете пациентов? – продолжила она. – Да одного вашего вида достаточно, чтобы захотелось уколоться. Так где же улыбочка для меня, а?

Я широко улыбнулся ей в ответ. Кто станет сердиться, если его отругает старенькая бабушка?

– Ну, скажу я вам, этот водитель в автобусе едва в глаз от меня не получил. Каждый чертов раз, как они меня видят, стоит мне подойти к дверям, их захлопывают перед моей чертовой физиономией, – отфыркиваясь, рассказывала Молли, кивая другим пациентам, дожидавшимся в приемной.

– Вы поэтому опоздали? – спросил я, так как успел заглянуть в расписание и заметить, что ее прием у Эми был назначен час назад.

– Не-а. Я ему заперла двери тележкой, прежде чем он успел их закрыть. Мне надо было кое-кому завезти smack, вот и опоздала.

Я сделал вид, что не слышал ее последние слова.

Взяв трубку, я набрал номер Эми.

– Молли пришла к тебе на прием.

– Она опоздала, – отозвалась Эми таким тоном, будто это я был виноват.

– Ну, она, понимаешь… опоздала на автобус, – сказал я.

Обычно если пациенты опаздывали больше чем на полчаса, их отправляли домой без консультации. Частенько они являлись с опозданием на несколько часов, если не дней, а с учетом того, что клиника была сильно загружена, без предварительной записи принимать их мы не могли. К тому же строгое соблюдение расписания позволяло клинике внести хотя бы какую-то упорядоченность в их жизни, которые в остальном проходили совершено хаотично. Кто-то охотно подчинялся и старался совместить прием в клинике с другими встречами или походом за покупками, но многие воспринимали это как неудобство и даже наказание.

В целом считалось, что опоздание на прием указывает на отсутствие у пациента желания лечиться. Однако в некоторых случаях это было совсем не так. Все пациенты обязаны были встречаться со своими социальными работниками раз в неделю, раз в две недели или раз в месяц в зависимости от стабильности их состояния и продолжительности лечения. Те, кто опаздывал или пропускал встречи, все равно получали рецепт, разве что сестра Штейн журила их пару минут, напоминая о пунктуальности, и записывала на следующий прием через несколько дней. Однако те, кто записывался на первичный осмотр для начала лечения или для его продолжения после пропуска в несколько дней, а также те, кто получал рецепт только при условии встречи с социальным работником, уходили домой с пустыми руками: им говорили вернуться на следующий день, в то время, на которое их смогли записать.

Это означало, что мы отправляем их на улицу, точно зная, что они купят героин, потому что у них начнется метадоновая ломка.

– Вы заставляете меня принимать героин! Это вы виноваты! – кричали они, когда сестра Штейн выпроваживала их из приемной. Пускай это был единственный способ воздействия на них, мне все равно казалось странным отправлять людей из клиники прямиком в объятия наркодилера.

– Нет. Это вы принимаете героин. Никто вас не заставляет. Можете пойти домой, перетерпеть и вернуться завтра точно вовремя. Тогда и получите свой рецепт, – говорила она.

Мало кто решался спорить с сестрой Штейн, так что они, возмущенные, уходили и иногда возвращались на следующий день, а иногда исчезали навечно.

– Вы должны понимать, – напоминала сестра Штейн сотрудникам, – когда проявить мягкость, а когда держаться непреклонно.

Хотя она и внушала людям страх, все же очень переживала за каждого из пациентов, словно они были ее детьми, и прекрасно знала, когда стоит ослабить поводья. Я же до сих пор находился в поисках баланса.

– Иногда им надо, чтобы их похлопали по руке, покивали с пониманием, – говорила сестра Штейн, – а иногда гораздо полезней дать им пинка под зад.

Обычно в этом месте она поднимала свой костыль и ударяла им об пол, а я вздрагивал.

Поскольку считалось небезопасным выдавать пациентам, не проходившим регулярных осмотров, рецепты на потенциально летальное средство, каковым является метадон, бланки назначения для тех, кто регулярно пропускал приемы, удерживались администрацией до приема у меня. Я никак не мог взять в толк, что должен делать с этими пациентами, и всегда немного обижался, когда слышал, как Эми или Тони говорят кому-то по телефону, что если он пропустит следующую встречу со своим социальным работником, то его отправят ко мне, как будто это наказание. С такими пациентами я надевал «суровое лицо», хотя и подозревал, что выгляжу, скорее, как человек, страдающий запором.

К счастью, Тони мне объяснил, что у меня в руках важное средство давления: я могу лишить их недельных или двухнедельных рецептов и заставить ежедневно являться в клинику за метадоном, что очень им не нравилось.

– Это как игра в кошки-мышки, – сказал Тони, обладавший неистощимым запасом всяких присказок, связанных с животными, которые рассеивал (как конские яблоки, простите, не смог сдержаться!) вокруг. – Те, кто поопытней, знают, что мы хотим, чтобы они продолжали лечение, так что на них особо не надавишь. Мы никому не отказываем, разве что тем, кто прибегает к насилию. Они могут принимать сколько угодно наркоты вместе с метадоном, пропускать встречи, начинать лечение и бросать его – мы ничего не можем с этим поделать. Ежедневный допуск к дозе – это, по сути, единственное, чем мы можем им пригрозить.

Это означало, что им придется каждое утро являться в клинику, зачастую в момент сильной ломки, стоять в очереди в раздаточной, пристроенной к зданию, и принимать свой метадон под наблюдением сестры Штейн, которая их еще и поругает. За ежедневными дозами приходили те, кто только начал лечение, те, кто постоянно принимал героин вместе с метадоном, и те, кто плохо вел себя на приеме. Получалось что-то вроде вечеринки, да еще с бесплатной раздачей наркотиков.

– А что насчет тех, кто получает дозу ежедневно и продолжает принимать героин? – спросил я Тони. – Им мы чем можем пригрозить?

Он пожал плечами.

– Ничем. И большинство из них это знает. Если они и правда хотят употреблять дальше, мы ничего не можем поделать, разве что обеспечить им какую-никакую безопасность, заставляя приходить сюда и принимать метадон у нас, а не дома.

Мне очень не нравилось то, что приходится уговаривать пациентов, угрожать, подкупать и заставлять сотрудничать с нами ради лечения. В обычной медицине пациенты с радостью следуют всем указаниям врача, мы же постоянно наталкивались на сопротивление, вызванное двойственным отношением к отказу от наркотиков.

В зале ожидания появилась Эми. Она покачала головой, глядя на Молли, и протянула ей рецепт, но предупредила о недопустимости опозданий.

– Если пропустите еще одну встречу, пойдете к доктору Пембертону, – пригрозила она.

Молли мне подмигнула.

– А если я буду себя хорошо вести, можно сходить к нему дважды?

Она кокетливо махнула на прощание рецептом и упорхнула.

Эми зашла в офис и присела рядом со мной.

– Я с ней с ума сойду, – вздохнула она, крутясь на своем стуле и глядя в потолок. – Там наверху тебя дожидается куча рецептов. Ты же не забудешь подписать, правда?

Я тоже вздохнул. Кажется, я только тем и занимался, что подписывал рецепты. Хоть их и распечатывали на принтере, от меня требовалось перечитать и проверить каждый, чтобы не было ошибок. Ошибки неизбежно случались. Я разыскивал социального работника, заставлял загрузить компьютер и заново распечатать рецепт. Потом я его перечитывал еще раз и подписывал. Точно так же неизбежно, пациент не приходил, и рецепт летел в шредер.

Мне стало интересно, почему Эми занимается этой работой. Ее пациенты были грубыми, жестокими и равнодушными, а она, как социальный работник, пыталась заставить их лечиться. Мне, по крайней мере, приходилось встречаться с ними только раз, в начале лечения, ну или несколько, если возникали проблемы, да еще периодически хмуриться на них, когда они пропускали приемы.

– Тебе нравится твоя работа? – спросил я ее.

Эми искоса на меня взглянула.

– Это какая-то ловушка? – с подозрением спросила она.

– Нет, мне просто любопытно. Ты… как это сказать… считаешь свой труд благодарным?

Мгновение она молчала, а потом ответила:

– Да.

Поразмыслив еще немного, Эми добавила:

– Но не в том смысле, как это обычно понимают: когда меняешь жизнь к лучшему. Я раньше работала медсестрой в онкологическом отделении, и вот там работа правда была благодарной: помогать больным, пытаться их развеселить, ухаживать. Здесь все по-другому. Но эта работа благодарная: что бы тут творилось без клиники? Полный хаос! Но мы здесь, и я работаю, и вот благодаря этому хаоса в мире немного меньше.

Я не услышал страстной речи, на которую надеялся, о том, как потрясающе работать в клинике для наркоманов. С первого взгляда Эми производила впечатление крутой девчонки. Она подводила глаза голубым и красила губы ярко-розовой помадой, у нее была стрижка боб в стиле шестидесятых годов. Она носила женственные платья в цветочек и мило шепелявила. Однако по выходным она наряжалась в костюм викинга и участвовала в исторических реконструкциях, а еще подрабатывала звонарем в местной церкви. Круто? Совсем нет. Большинство людей, которых считают необычными, необычны в самом обычном смысле слова. Но Эми была по-настоящему уникальна с ее сочетанием стиля и интересов. По-моему, это сказывалось и на ее отношении к работе. Я был уверен, что мне ее должность не подойдет, но, сидя за стойкой и глядя сквозь закаленное стекло на наркоманов, дожидавшихся в приемной, я мысленно радовался тому, что существуют такие люди, как Эми, которым приносит удовлетворение то, что хаоса в мире стало меньше.

– Ты идешь на обед? – спросила она.

– Да, у меня записан новый пациент, но я что-то сомневаюсь, что он придет.

Как только я это сказал, передо мной возникла гигантская мужская фигура.

– Я на прием к врачу, – объявил посетитель.

На нем были темные очки и черная кожаная куртка. Крутой – абсолютно точно. Даже слишком крутой для нас.

– Врач – я. У вас назначено?

– Да. Меня зовут Хозе.

Естественно, это оказался мой следующий пациент. Редко в клинику забредали парни в дорогой обуви и с причесанными волосами.

– Присядьте, я вас сейчас приглашу, – сказал я и пошел за его делом.

Пока я копался в шкафу с документами, Брюс не отрываясь сверлил меня взглядом.

– Все в порядке? – спросил я, отыскав карту Хозе.

Брюс продолжал на меня глазеть.

– С Брюсом все в норме? – спросил я Эми, возвращаясь к стойке и открывая карту, чтобы по-быстрому пролистать.

– Бог его знает, – ответила она, закатив глаза.

Семейный врач направил Хозе в клинику по причине героиновой зависимости. Оказалось, что он был известным дизайнером из Бразилии.

– Как тебе кажется, вот этот мой взгляд, он был грозным? – спросил Брюс с другого конца комнаты.

– Понимаешь, есть тонкая грань между грозным и устрашающим.

Он изобразил другой взгляд, чтобы проиллюстрировать свои слова.

– Я старался, чтоб был грозный. Как тебе?

– Не уверена, но если хочешь получить по морде, то ты на правильном пути, – встряла Мередит из-за своего стола.

– Это я, пожалуй, оставлю без ответа, – сказал Брюс, глядя на нас уже нормально. – Иногда я и сам не пойму, как работаю здесь, в окружении невеж. Совершенно бессмысленно расходовать на вас тончайшее, сложное искусство сценической игры! Еще мгновение назад я был персонажем Пинкера, но сейчас вы мне сбили весь настрой.

Он поднялся и вышел из офиса. Все оставшиеся дружно закатили глаза.

Во многих смыслах Хозе отличался от большинства моих пациентов: у него не просто имелась работа – он был очень успешным и даже состоятельным. Он жил в собственной квартире, каждый день ел в ресторанах и носил дизайнерскую одежду. В отличие от остальных, он мог себе позволить покупать наркотики. Если прочие пациенты подсаживались на героин в попытке сбежать от реалий своей жизни, он начал его принимать, чтобы жить на полную катушку.

– В модной индустрии все на кокаине. Так уж повелось. И мне нравится кокаин. Он потрясающий. Лучшее, что изобрело человечество. Но я не мог спать, когда его принимал. Бесило это страшно. А потом, пару лет назад, один человек дал мне кое-что покурить, и я заснул без проблем, прямо сразу.

Хозе улыбнулся.

– Оказалось, это был героин.

Он произнес «героуинн», с ласкательной интонацией.

– Я его принимал, только если употреблял кокаин, чтобы заснуть и на следующий день нормально работать, но в последнее время начал потреблять ежедневно, а если не приму, начинает страшно болеть живот и вообще самочувствие поганое. Есть какое-нибудь лекарство, чтобы это прекратилось?

Он откинулся на спинку стула.

– Вы мне выпишете его?

Я поглядел на гору бумаг, которые должен был заполнить.

– Но вам еще надо ответить на множество вопросов, – сказал я.

Он покачал головой.

– Только не сегодня. Мне надо на работу. Может, вы дадите мне лекарство, а я приду как-нибудь в другой раз?

Теперь была моя очередь качать головой.

– Нет, так не получится. Есть два вида лекарств, и я должен решить, какое вам дать. На опрос потребуется время. И это очень важно.

Хозе испустил тяжкий вздох.

– Но мне уже сейчас паршиво! – откровенно признался он.

– Вы по-прежнему употребляете кокаин? – спросил я.

Он поглядел на меня возмущенно.

– Ну конечно! И не собираюсь бросать. Я же говорил, его нюхают все. Мне надо только слезть с героина.

В этом смысле он ничем не отличался от моих пациентов, принимавших одновременно крэк и героин.

Крэк, в каком-то смысле, – кокаин для бедных. Химически оба вещества очень близки; крэк – твердая разновидность кокаина, которую можно курить. Один и тот же наркотик для двух разных социальных эшелонов. Эффект крэка более выраженный, чем у кокаина, но в то же время быстротечный. Оба оказывают стимулирующее действие, поэтому тем, кто их употребляет, приходится принимать что-то, чтобы «притормозить» и нормально заснуть: возбуждение сохраняется гораздо дольше, чем собственно эйфория. После крэка или кокаина ромашковый чай не поможет. Героин же является седативным средством и творит настоящие чудеса. Однако в отличие от ромашкового чая вызывает сильную зависимость. Мои пациенты постоянно говорят, что хотели бы бросить героин из-за симптомов абстиненции, которые приходится терпеть, когда его нельзя достать, но от крэка отказываться не собираются. Хозе точно так же не хотел отказываться от кокаина.

Я попытался ему объяснить, что, хотя мы и можем дать ему лекарство, помогающее слезть с героина, ему надо подумать и об отказе от кокаина тоже.

– Я его все равно буду принимать. Дайте мне лекарство, чтобы не хотелось героин.

Меня поразило, как он считал один наркотик приемлемым, а другой – нет. Не имело смысла продолжать увещевания, поэтому я решил вернуться к вопросу кокаина в следующий раз.

Мы заполнили необходимые формы, и, поскольку он выкуривал только один пакетик героина в день, его можно было считать идеальным кандидатом на получение «Субутекса».

– Но его разрешено выдавать только в клинике, так что вам придется каждый день сюда приходить и получать лекарство в раздаточной.

Он недоуменно воззрился на меня.

– Не буду я каждый день сюда ходить. Тут неприятное место. Я не хочу сидеть со всеми этими людьми.

Он скорчил гримасу и махнул рукой в сторону зала ожидания.

– Вы имеете в виду других пациентов? – спросил я.

– Ну да. Мне не нравится.

Уж не знаю, что он имел в виду – что ему не нравятся другие пациенты или не нравится сидеть на героине. Наверное, и то, и другое.

Он напомнил мне другую мою пациентку, Дженис. Типичная домохозяйка среднего возраста из среднего класса, с которой я возился уже несколько месяцев. Ей не нравилось признавать, что у нее зависимость, которую она предпочитала называть «баловством». Много лет она принимала обезболивающие, продающиеся без рецепта, постепенно увеличивая дозу. Сейчас у нее ежедневно уходило по 6 упаковок. В ближайшей аптеке стали косо смотреть на то, сколько она их закупает, так что она выработала особый утренний маршрут, позволявший заполучить достаточно, чтобы продержаться день. Муж ее был преуспевающим адвокатом в Сити, и как только поутру он отправлялся на работу, она приступала к своей миссии.

Она поняла, что, если являться в одну и ту же аптеку чаще, чем раз в неделю, таблетки ей продавать откажутся. Чтобы преодолеть это препятствие, она разработала – с помощью «Желтых страниц» – расписание на каждый день недели, объезжая аптеки, расположенные неподалеку друг от друга. Это помогало ей не кататься на большие расстояния. Она успешно совмещала закупку обезболивающих со своими повседневными делами: например, по понедельникам, когда Дженис работала волонтером в благотворительной лавке, она заглядывала в аптеки поблизости оттуда; то же самое по вторникам, когда помогала в «Брауниз», и по средам, когда посещала уроки живописи. С точки зрения организации ее график был выше всяких похвал.

– Сложно бывало с воскресеньем, но я стала закупать таблетки вместе с продуктами на неделю в супермаркетах – обычно они там есть, – сказала она. – Случаются даже специальные предложения. Надо объехать два – три супермаркета: у них обычно скидки на разные товары. Муж очень доволен.

Естественно, муж Дженис пребывал в блаженном неведении относительно размахов ее «баловства».

– Дома он бывает редко, так что ничего не замечает. Правда, надо поаккуратней с упаковками. Приходится все выбрасывать в мусорные корзины в парке. Хотя, конечно, я знаю, лучше бы сдавать в переработку.

Я сразу подумал о коротком курсе лечения метадоном с прогрессирующим уменьшением дозы, решив, что для Дженис его будет достаточно. Однако когда я сел и подсчитал, сколько кодеина в каждой таблетке и сколько таблеток она потребляет ежедневно, то с ужасом понял, что эта доза эквивалентна одному пакетику героина в день.

– Но это же не зависимость! – возмущалась она, хотя неясно было, кого она пытается убедить: меня или себя саму. – Да нет, нет у меня никакой зависимости, – уверенно заявила Дженис не далее, как неделю назад. – Я плачу налоги и слушаю «Радио-2», доктор, я вас умоляю!

Ни Дженис, ни Хозе не были типичными наркоманами, которые обычно болтаются на улицах, но если не обращать внимания на внешние обстоятельства – как они жили, с кем общались, сколько имели денег, – они ничем не отличались от последних. Их организмы функционировали по тем же физиологическим принципам и точно так же реагировали на опиаты. Биология – великий уравнитель.

После долгих препирательств Хозе согласился-таки являться в клинику каждый день за «Субутексом».

– Но мне же не надо будет говорить с другими людьми, да? – спросил он.

– Нет, не надо, – заверил я.

Я проводил Хозе в приемное, и сестра Штейн повела его в раздаточную за первой таблеткой.

Следующими меня дожидались Фергал и Энтони – последние пациенты на сегодняшний день.

Прошло 4 недели с тех пор, как они впервые оказались у нас, и каждый раз при их появлении я удивлялся, что они все еще здесь. Я был уверен, что они бросят лечение, как остальные пациенты, которых направлял к нам суд. Правда, сегодня вид у обоих был смущенный.

– Здрасьте! – хором приветствовали меня они.

– Кто первый? – спросил я.

Прежде чем ответить, Тони поднялся и протянул мне результаты их анализов мочи.

– Лучше не смотрите, – заметил Фергал.

Я нахмурился.

– Не вздумайте только сочинять оправдания…

Энтони меня перебил:

– Не в этом дело. Мы хотели вам сами сказать, пока никто другой не донес.

– Хотели извиниться, – нервно пробормотал Фергал.

Оба, казалось, раскаивались, но это не отменяло того факта, что после изначального успеха они снова вернулись к старой привычке. Я хотел бы сказать, что они подводят только самих себя, но чувствовал, что и сам разочарован. Они подвели меня, и, пускай это было неразумно, я сильно на них разозлился.

Я повел Энтони в кабинет, Фергал остался сидеть в приемной, мне вспомнились слова Эми: «немного меньше хаоса в этом мире». Энтони опустился на стул напротив меня, все еще с виноватым видом, и я подумал, с чего же лучше начать.

Глава 7

На любой работе случаются моменты, когда ты осознаешь, что надо было повнимательней прочитать контракт, прежде чем подписывать его. У меня такой момент настал в одиннадцать часов вечера в пятницу (к этому моменту я проработал уже несколько месяцев) по той простой причине, что сейчас начинался мой рабочий день. Потрудись изучить контракт, я заметил бы, что помимо ночных дежурств на вызове мне предстояло периодически работать «в неудобное время». Нельзя было не согласиться: одиннадцать часов вечера пятницы – время действительно неудобное. Как раз тогда, когда все идут развлекаться.

Я же вместо этого стоял на углу улицы в неблагополучном квартале, стараясь не выглядеть подозрительно. Мне надо было отыскать женщину с полиэтиленовым пакетом. Примета не слишком точная, я понимаю. Хотя бы не пришлось отлавливать ее на выходе из супермаркета – всего лишь на улице. К нам поступило сообщение, что у одной из проституток, работавших в том районе, серьезные проблемы со здоровьем, физическим и психическим. Ее единственной особенностью было то, что она всегда носила с собой полиэтиленовый пакет. Я дожидался Линн, чтобы вместе с ней отыскать проститутку и поговорить, но, похоже, привлек внимание полицейского патруля. Интересно, меня могут арестовать за то, что я слоняюсь тут без дела?

– И что ты тут ошиваешься, сынок? – спросил один из полицейских, когда патруль подошел поближе.

– Ищу женщину с пакетом, – ответил я, но тут же понял, насколько двусмысленно это прозвучало, и торопливо поправился, – да нет, все в порядке, я врач. Сейчас сюда придет еще социальный работник.

Высокий полисмен поднял бровь – не как Кеннет Уильямс, одновременно раздувая ноздри и надув губы, а просто как страж порядка, который слышал подобные оправдания тысячу раз и собирался меня арестовать. Я окинул взглядом свои драные джинсы и старый свитер, которые напялил, чтобы не выделяться из толпы. Да, не самый лучший выбор, как оказалось.

У врачей с полицией довольно сложные отношения. Естественно, мы признательны друг другу за помощь, когда дело касается обычных граждан; полицейские не раз меня очень выручали, когда в отделении скорой помощи пьяный пациент начинал угрожать и выкрикивать оскорбления в мой адрес. Однако задача полиции – поддержание закона и порядка, что не является приоритетом для докторов. Меня нанимают на работу, чтобы я лечил людей, и неважно, преступники они или нет. Если позволить полиции вторгнуться в медицинскую практику, пациенты могут не получить необходимой помощи. Я хорошо знал, кто в районе подрабатывает проституцией, кто ворует в магазинах, чтобы купить наркотики, кто принимает героин и кто его продает. Полиции очень пригодилась бы эта информация, но если не было непосредственной угрозы жизни людей, сведения, которые сообщали нам пациенты, оставались строго конфиденциальными.

Полиция, естественно, этого не одобряла. Конечно, взявшись за дело всерьез, они легко вытянули бы из меня любое признание, какое им требовалось, даже не прибегая к пыткам, изобретенным в Штази, – поднесите мне к лицу паука, и я выболтаю все страшные тайны. Однако пока по закону полиция не имеет права пользоваться биологическим оружием класса арахниды, мои отношения с ней остаются хоть и натянутыми, но сносными. Лишним примером чему стал этот вечер пятницы, на который у нас были совершенно разные планы.

Каких-то пару недель назад я уже провел несколько часов в местном полицейском участке после того, как нашу пациентку арестовали за кражу в магазине. Взятая под охрану Элейна сообщила, что является подопечной «Проекта Феникс»; нам позвонили сообщить, что, если сотрудник проекта приедет и заберет ее, обвинение предъявлено не будет. Выбор пал на меня; будучи фанатом «Чисто английского убийства», я решил, что это отличный способ провести половину рабочего дня.

И сильно ошибся. Большинство правонарушений, совершаемых нашими пациентами, было вынужденным: ради выживания или покупки наркотиков. Элейна сидела в темной маленькой камере и горько плакала.

– Я просто была голодная! – повторяла она.

Она жила в приюте и работала проституткой. Мы знали о ее зависимости от наркотиков, и Линн не раз уговаривала ее обратиться ко мне за помощью. Прошлым вечером у нее украли последние деньги, и ей не на что было купить еду. На мой взгляд, хоть она и нарушила закон, ее можно было понять.

– Передайте ей от нас, – сказал дежурный сержант, – если еще раз попадется, на снисхождение может не рассчитывать.

На этом мы с ним могли расстаться с миром, но тут его коллега, по ошибке решив, что мы смотрим на ситуацию одинаково, добавил:

– До чего бесполезный народ! Чертовы проститутки, наркоманы! Никакого смысла их лечить – пересажать всех, и разговор окончен.

Естественно, неразумно было вступать в спор с человеком, у которого на поясе резиновая дубинка, но я не мог оставить этого так. Даже не знаю почему: я ведь и сам частенько раздражался, общаясь со своими пациентами. Может, дело было в том, что он пренебрежительно списал со счетов целый слой населения, а может, высказал вслух мысли, которые меня тоже посещали, но я старался их отгонять.

– Так нельзя говорить, – начал я и, глянув на его изменившееся лицо, пожалел, что не промолчал.

– Я вам вот что скажу, – он распрямил плечи и наклонился ко мне, – они никогда не изменятся! Это плохие люди, и именно поэтому они в такой ситуации, в какой есть.

Его коллега тоже решил вставить свое слово:

– Все неприятности от совсем небольшой группы людей. Если избавиться от проституток и наркоманов, у нас и преступлений не будет.

– Но сажать их в тюрьму – не решение проблемы. Нельзя же бесконечно держать всех под замком.

Оба офицера покачали головами.

– Просто тюремное заключение тут не поможет, – сказал я, – если бы существовало такое простое решение, мы давно устранились бы преступность, разве не так?

– Ну, а если все бы начали вести себя, как они, наше общество давно бы развалилось, – парировал дежурный сержант. – Они играют по другим правилам и это несправедливо.

В каком-то смысле я был согласен с его аргументами, но не мог согласиться с тем, что тюрьма – ответ на любые вопросы.

– Он прав, – сказал пожилой офицер, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору, и я с изумлением понял, что речь обо мне.

– Арестуй одного наркодилера, и что будет дальше? Через 5 минут его место займет другой. Док дело говорит. Надо больше думать о том, почему люди принимают наркотики или живут на улицах.

Наконец-то у меня появился союзник. Но тут привели Элейну, и беседу нам пришлось свернуть. Двое молодых полицейских, несмотря на свою предвзятость, держались с ней вежливо.

– Ну что, мы можем уходить, – сказал я Элейне.

Пожилой полицейский похлопал меня по спине.

– Вы делаете благородное дело, – заметил он мне вслед.

– И вы тоже, – с улыбкой ответил я.

Мы с Элейной вернулись в офис «Проекта Феникс» и расположились в моем кабинете.

– Большое вам спасибо, док, – сказала она.

– Если у вас не было денег, надо было прийти сюда. Мы бы дали вам список мест, где можно получить еду бесплатно, – обеспокоенный, сообщил я ей.

На нее мои слова не произвели никакого впечатления.

– Ага. Понятно.

– Элейна, если вы снова что-нибудь украдете и вас поймают, то уже не отпустят просто так. У вас есть криминальная история, и вам грозит настоящее обвинение.

Она усмехнулась.

– Ничего они не сделают. Да и вообще, я попалась впервые – за восемь-то лет!

Потрясенный, я уставился на нее. Я защищал ее перед полицейскими, когда в действительности она воровала регулярно и нисколько не раскаивалась. Непонятно было, что я могу ей сказать, если не собираюсь читать мораль.

– Да не волнуйтесь вы так, – улыбнулись она, увидев на моем лице тревогу, – никто меня не поймает. Просто я все свои деньги трачу на коричневый и беленький. Если бы не это, я давно бы разбогатела. Проституция приносит хороший доход, но вечно так продолжаться не может, мне надо откладывать на старость.

– И сколько героина вы потребляете на данный момент?

Я быстренько сделал расчеты на листке бумаги. Получалось, что в год у нее уходит на наркотики 35 тысяч фунтов.

– Это же больше, чем я зарабатываю до уплаты налогов.

– До чего? – переспросила она.

– Элейна, вы понимаете, сколько денег каждый год зарабатываете проституцией? Налоги, надо думать, вы не платите, так что ваш доход равен доходу человека с очень неплохой зарплатой до налогообложения.

Она явно не понимала, о чем я толкую.

– Вы хотите сказать, правительство забирает у людей часть зарплаты? – спросила она.

– Ну конечно.

– Это еще почему?

Я прикрыл рот рукой на случай, если в нем надумает припарковаться автобус.

– А как бы иначе оно финансировало такие вот клиники, госпитали, полицию – да вообще все?! Вы что, никогда не слышали про налоги? – спросил я, по-прежнему не в силах ей поверить.

– Ну, я думала, правительство просто за все платит, – последовал ответ.

– Так и есть, – сказал я, – но деньги-то оно получает от населения, путем налогов.

Это стало для Элейны настоящим откровением, она замерла на месте, внимательно слушая меня.

– Так что вы, получается, зарабатываете очень немалую сумму каждый год. Врач-консультант не всегда получает столько.

Похоже, это ей польстило, и я решил попытать счастья:

– Только подумайте, какую жизнь вы могли бы вести, если бы не принимали наркотиков! Сколько у вас было бы денег! Вы могли бы съехать из приюта, обзавестись собственным жильем.

Я видел, что мои слова находят в ней отклик.

– Вообще, мне хотелось бы хорошую машину. Некоторые девочки, с которыми я работаю, те, кто не употребляет, ездят на дорогих машинах – там BMW или Мерсах. Я тоже такую хочу, – с энтузиазмом сообщила она.

Наверное, это была одна из самых удачных моих душеспасительных бесед: ни слова о здоровье, чистая бухгалтерия. Надо было мне стать счетоводом.

Тем временем на улице ситуация складывалась не в мою пользу. Полицейские не поверили моим словам о том, что я доктор, стало холодать, а мне еще предстояло отыскать свою неуловимую пациентку. Пожилой полисмен покачался на каблуках, отчего его черные ботинки заскрипели. Похоже, он в свое время пересмотрел «Диксона из Док Грин».

– Честное слово, я работаю в специальном Проекте. Я врач. Можете спросить у меня что угодно из медицины. Ну же, проверьте! – в отчаянии настаивал я.

Пожилой полисмен пропустил это предложение мимо ушей, но младший решил принять вызов.

– Ну ладно, – сказал он, – почему во сне мы не чихаем?

Вообще-то я не совсем это имел в виду. Откуда мне знать, почему? Такие вещи не проходят на медицинском факультете. О них можно вычитать разве что в «Женском здоровье».

– Ну… – начал я.

Молодой полисмен покачал головой: определенно, моя растерянность доказывала, что я такой же врач, как он – зубная фея.

– Понимаете, – сказал я, изо всех сил шевеля мозгами, – мы же не знаем, чихаем во сне или нет. Мы же в этот момент спим.

Надо сказать, я был весьма горд своим ответом.

Похоже, на молодого полисмена он тоже произвел впечатление.

– Звучит разумно, а, Патрик? – подмигнул он коллеге, который неодобрительно мотнул в ответ головой. – Если спишь, можешь и чихнуть, все равно не узнаешь.

– А почему ж ты, сынок, не одет как доктор? – спросил второй полисмен, перехватывая инициативу.

– Чтобы не выделяться, – ответил я.

– Да-а, такого я еще не слышал, – поцокал он языком. – То есть ты оделся, как бродяга, чтобы не выделяться среди бродяг? Правильно?

Вообще-то так оно и было, но я уже видел, что ответ никуда нас не приведет.

Думаю, я выглядел особенно подозрительно, потому уже всерьез тревожился, как бы проститутки не увидели меня разговаривающим с полицией и не решили, что мы работаем вместе. Это подорвало бы их доверие, которого мне с таким трудом удалось добиться. Я потянулся к карману, чтобы вытащить удостоверение, но первый полицейский немедленно крикнул мне держать руки так, чтобы они могли их видеть. Я объяснил, что собирался сделать.

– Держать руки на виду! – повторил он, – похоже, придется нам разбираться в участке.

– Что? – просипел я. И повторил еще раз, – Что? – теперь уже громче, так что могли расслышать и прохожие, а не только пробегающие мимо собаки.

Казалось, все было потеряно, но в этот момент появилась Линн.

– Видите? Я же говорил вам, что не вру, – торжествующе воскликнул я, прячась за ее спину. Отрадно было думать, что она меня защитит от злых дядь в полицейской форме.

– Пожалуйста, офицеры, – сказала Линн, показывая удостоверение. К этому моменту я тоже вытащил свое и помахал у них перед носом, с трудом удерживаясь от соблазна высунуть язык.

Тут полицейским по рации поступил вызов.

– Какая-то женщина на соседней улице нарушает порядок. Стоит посреди проезжей части, напялив на голову полиэтиленовый пакет.

– Надо ехать, – сказал пожилой полисмен молодому.

Мы с Линн переглянулись.

– Думаете, это та, которую вы искали? – спросил один из полицейских.

Мы закивали головами: впервые наши мнения совпали.

Пожилой полисмен предложил нас подвезти при условии, что я посмотрю сыпь у него на локте.

– А вы можете включить сирену? – попросил я.

– Вообще да, можем, – ответил он.

И мы помчались – уи-у уи-у уи-у – по городу. Линн и я, сидя на заднем сиденье, хлопали от восторга в ладоши. В общем, как я и говорил, непростые отношения.

Полиция была не единственным государственным органом, с которым у нас порой возникали разногласия. Решения, принимаемые на государственном уровне, могли оказывать непосредственное влияние на нашу работу. Буквально пару дней назад мне пришлось иметь дело с одним нарушителем иммиграционной политики государства.

В приюте в тот день я оказался по чистой случайности. Я сидел внизу, когда Уоррен Уорден вбежал в кабинет, отчего сквозняком у меня со стола сдуло бумаги, которые я заполнял на пациента, нуждавшегося в осмотре по месту проживания.

– Доктор, скорей! У нас ЧП! Он снова это сделал!

Мы бросились наверх, где нас ожидало поистине кровавое зрелище. Первым делом я заметил руку, безжизненно свисавшую с края кровати. Она была залита кровью. Со своего места я не мог видеть лица, закрытого простынями, но знал, кто там лежит, потому что это происходило уже не в первый раз. Несколько сотрудников приюта пытались остановить кровь, потоком лившуюся из раны на запястье. Они зажимали ее тампонами, но порез был такой глубокий, что кровотечение не унималось. Придется зашивать, подумал я. Потом опустился на колени и спросил, может ли он шевелить пальцами – надо было проверить, не повреждены ли связки руки. Парень умолял дать ему умереть, он всегда так говорил. Впервые порез оказался такой глубины, что видна была кость.

За прошлые пару месяцев Азиз совершил четыре попытки самоубийства. Он состоял на учете у психиатра с 14 лет, а в страну прибыл после того, как его мать и двух сестер застрелили у него на глазах. Он же спрятался за домом и сумел сбежать, забравшись в грузовик. Он торговал собой, чтобы заплатить за дорогу и еду. В Великобритании у него развились симптомы посттравматического стрессового расстройства и депрессия.

Сейчас Азизу было 20. После долгих лет лечения у психологов и психиатров он потихоньку наладил свою жизнь. У него по-прежнему возникали спонтанные вспышки воспоминаний, он просыпался по ночам с криком, но все-таки чувствовал себя значительно лучше. Парень поступил в колледж, начал учиться на повара и переехал в отдельное социальное жилье. Поскольку на момент прибытия в Великобританию он являлся несовершеннолетним, ему было предоставлено убежище. Азиза поместили в приемную семью, он ходил в обычную школу. Однако в 18 лет все изменилось. Ему пришлось снова подавать документы на предоставление убежища, и он получил отказ. Подал на апелляцию – снова отказ. Парня собирались выслать обратно на родину, хотя там его могли сразу убить. Он решил, что скорее покончит с собой в той стране, которую считал своим домом. Люди тут отнеслись к нему по-доброму, когда он был на самом дне, и он не понимал, почему не может остаться. И я, честно говоря, тоже.

Казалось невероятно жестоким, что человека, который вырос в нашей стране, отправляют на верную смерть из-за какого-то штампа в паспорте. Однако в глазах государства он являлся персоной нон грата. Его выселили из социальной квартиры, так как он больше не имел права на государственную дотацию. Ему было отказано в медицинской помощи на период, предшествовавший депортации. У него не было ни копейки денег. Он не имел права работать или обращаться за пособием. Как именно ему следовало выживать, пока сотрудники иммиграционной службы не затолкают его в самолет, было неясно. Очень удобно делать вид, что человека не существует на свете, но мы в «Проекте Феникс» не могли проигнорировать телефонный звонок с сообщением, что какого-то парня нашли в парке с перерезанными венами.

Это случилось 4 месяца назад. Профессор Прайс отвез Азиза в госпиталь, а когда его выписали, решил сделать исключение и оказать ему помощь.

– Правительство может пойти куда подальше, но я не допущу, чтобы психически больного юношу довели до самоубийства, – заявил он на общем собрании персонала. При этих словах по рядам пробежало оживление: раньше никто не слышал, чтобы профессор произнес хоть одно ругательство. Однако в реальности его решение означало, что теперь «Проект Феникс» действовал вне закона. Официально, с точки зрения районного отдела службы здравоохранения, мы Азиза никогда не видели. В реальности же мы имели с ним дело несколько раз в неделю.

Линн убедила Уоррена выделить ему место в приюте, но это оказалось непросто, так как у местных властей не было на него финансирования. Поскольку Азиз не фигурировал в нашей ежемесячной статистике, мы не получали денег за то, что лечили его. Джой приходилось прибегать к кое-каким бухгалтерским хитростям. Она распределяла время, потраченное на Азиза, между другими пациентами. Профессор Пирс в частном порядке выписывал ему лекарства, за которые платил из своего кармана. Хэйли проводила с ним сеансы психотерапии, а Кевин обращался в благотворительные фонды за пожертвованиями, чтобы Азиз мог покупать еду, не прося милостыни.

В медицине есть одна странная штука: политические обстоятельства здесь принимают личный характер. Азиз родился в Афганистане. Ему отказали в предоставлении убежища, потому что, по мнению иммиграционных властей, теперь у него на родине было безопасно. Однако оттуда поступали совсем другие вести. Его отца и дядю, сражавшихся против «Талибана», недавно расстреляли. Двоюродные братья предупреждали, что он не должен возвращаться, – это грозит бедой. Еще один дядя вынужден был скрываться. Да, пресса больше не трубила о событиях в Афганистане, внимание общественности не было приковано к ним, но бои там продолжались. В Уайтхолле думали по-другому, но страна по-прежнему бурлила. Азиз оказался жертвой политических маневров, из-за которых не имел права работать и приносить пользу стране, которую полюбил и которую считал своим домом. Я часто думал, как он будет выживать, если его действительно вышлют в Афганистан: с выраженным британским акцентом, европейскими привычками и образом жизни, усвоенным в стране, некогда гостеприимно встретившей его, а теперь отвергшей. В ходе психотерапии он добился большого прогресса, но рисковал немедленно откатиться назад, вернувшись в края, о которых пытался забыть.

– Это все равно что дожидаться смертной казни, – говорил он, когда я спрашивал, не слышно ли что-нибудь о сроке депортации. Азиз так и пробыл в подвешенном состоянии весь период моей работы в «Проекте Феникс». Даже сейчас я часто вспоминаю о нем.

Вопрос эмиграции – один из последних бастионов всеобщей нетерпимости. Правительство, естественно, хочет продемонстрировать, что у него все под контролем. Ему важно, чтобы его политика выглядела жесткой и бескомпромиссной. Однако в своем стремлении доказать, что наша внешняя политика работает, что мы охраняем свои границы и защищаем интересы страны, мы порой закрываем глаза на человеческие страдания, и в результате кровь ложится и на наши руки.

– Может, ее удар хватил? – хихикая сказала Руби.

Выпили мы гораздо больше чем стоило, так что это нас с ней здорово рассмешило. Даже Флора, у которой ни с того ни с сего парализовало половину тела, выдавила из себя смешок. Мы еще раз внимательно на нее посмотрели. Похоже, с ней и правда что-то было не так. Смех тут же утих.

– Перестань мне мешать, – сказала Руби, пытавшаяся осмотреть Флору.

– Я не мешаю, – ответила Флора, едва шевелившая языком.

Дело было вечером того дня, когда я разыскивал женщину с пакетом; мы решили использовать свободное время на полную катушку. Но теперь мы стремительно трезвели, а состояние Флоры грозило разрушить наши планы.

После нескольких месяцев бесплодных попыток пересечься, нам с Флорой и Руби удалось встретиться с Льюисом, с которым мы вместе проходили интернатуру. Когда мы начали работать врачами, то с ужасом осознали, что теперь наша дружба будет зависеть от графика дежурств, и целыми неделями не виделись друг с другом. Никто уже не обращал внимания, когда ты не являлся на вечеринку по случаю дня рождения, потому что в твоем отделении пациенту стало плохо, когда из-за дежурства отменял поход в кино или не мог присутствовать на свадьбе, потому что работал в ночную смену. Мы с Флорой и Руби продолжали общаться, потому что жили в одной квартире. А вот с теми, с кем вместе не жили и не работали, встретиться было крайне затруднительно.

Прошло 7 месяцев с тех пор, как мы закончили интернатуру. Медсестры из больницы, с которыми мы в последний день обменивались телефонными номерами, давно превратились в туманные воспоминания. Хоть мы и обещали поддерживать связь, ничего из этого не вышло. Так получилось ненамеренно. Я прекрасно помнил, как они нас выручали – поддерживали после кончины пациента, учили практической стороне работы врачом, когда мы знали только теоретическую. Защищали от злобных консультантов, прикрывали перед раздраженными пациентами, заваривали нам чай по ночам, когда мы готовы были сдаться и все бросить.

Я помню, как в последний день думал, какое глубокое влияние оказали на меня люди, с которыми мне выдалось поработать, и был полон решимости поддерживать отношения с ними. Однако, хоть мы и начинали понимать, что значит работать врачом, никто еще себе не представлял, насколько сильно профессия станет сказываться на нашей жизни. Медицина устроена так, что еще несколько лет после выпуска, когда ты выбрал специализацию, приходится кочевать из больницы в больницу каждые полгода или год, набираясь опыта, который в дальнейшем позволит тебе стать консультантом. Мы были кем-то вроде «Маленького бродяги», вот только его никто не бил, когда он пытался помочь.

В каком-то смысле постоянная смена обстановки и новые задачи очень вдохновляли, но одновременно и расстраивали: стоило привыкнуть к одному месту, как контракт заканчивался и надо было уходить. Поддерживать связь со знакомыми, когда работаешь круглые сутки, становилось все труднее. Однако Льюис стоил того. Во время учебы мы с ним особенно не общались, но в интернатуре он показал себя отличным парнем, и я рад был работать вместе с ним. С тех пор он, как и все мы, с головой погрузился в дела. Льюис собирался стать семейным врачом: он уже отработал обязательные полгода в акушерстве и гинекологии, а теперь перешел в педиатрию. Они съехались с доктором Палаши – или Марком, как нам теперь следовало его называть, – консультантом отделения радиологии из больницы, где мы проходили интернатуру. Поначалу он показался нам чересчур заносчивым, но к концу года мы уже вместе курили за мусорными баками возле корпуса скорой помощи. Он по-прежнему работал в той же больнице, и от него, через Льюиса, мы узнавали, как живут наши старые знакомые.

Любимчик Домохозяек, хирург-консультант, в которого влюбилась Руби, разошелся с женой после того, как Руби ей рассказала о его изменах, но по-прежнему изображал из себя Казанову и крутил роман с медсестрой. И со специалисткой по физиотерапии. И с секретаршей одного из отделений. Мистер Баттеруорт, мой бывший консультант, так и не усвоил светских манер, но недавно был замечен на балете со своей помощницей Труди. Интересно, она его потом угостила своим фирменным пирожным с марципаном? Старая Кошелка, врач-резидент, должна была вот-вот стать консультантом, а Дэниел, ординатор, бросил медицину и работал в фармацевтической компании. Максина, секретарь отделения радиологии, славившаяся своим талантом отыскивать потерянные рентгеновские снимки за батареями, осваивала компьютерные технологии, а по вечерам посещала археологические курсы. Жизнь в больнице текла своим чередом.

По предложению Льюиса мы встретились в баре, выпили и пошли по клубам. Такая возможность выдавалась нечасто, но на следующий день было воскресенье, и никто из нас не работал, так что мы решили по-настоящему оторваться. Мы уже прилично накачались спиртным, музыка гремела как бешеная, и тут Флора выступила с идеей, которая в конце концов и испортила все веселье.

– Как насчет Э? – крикнула она, когда мы отплясывали на танцполе.

Ни я, ни Руби никогда не пробовали наркотиков. Флора пару раз курила марихуану, но этим вряд ли кого-нибудь шокируешь. В наше время это что-то вроде обязательного условия для кандидатов в парламент.

До начала моей новой работы я резко возражал против любых наркотиков, и не потому, что считал их по определению вредными или опасными, – давайте не будем забывать, что я пью и курю, – а из протеста против лицемерия британского среднего класса, который покупает их у представителей криминального мира, но сильно возмущается, когда этот самый мир вторгается в его собственную жизнь. Менять своего мнения я не собирался, но сейчас, в клубе, вдруг испытал укол любопытства. На работе я имел дело с людьми, принимающими наркотики, но даже не знал, что это такое на самом деле. Конечно, экстази далеко до крэка или героина, но мне хотелось понять, не воздерживаюсь ли я от наркотиков из чистого страха: страха того, что может случиться, страха быстро приобрести зависимость или попасть в неприятности. Мне не нравилось думать, что я могу чего-то бояться. Я отказывался от наркотиков, не зная, от чего отказываюсь. Может, лучше было бы принять информированное решение? Небо не рухнет на землю, если я проглочу одну маленькую таблетку. Я колебался. Во многих смыслах экстази безопасней, чем алкоголь или сигареты…

Руби пожала плечами.

– Мне и так хорошо! Я не буду! – ответила она, перекрикивая музыку.

Я знал, что Льюис тоже откажется, – это было совсем не в его стиле. Глядя на Флору, я помотал головой, но вскоре об этом пожалел.

Полтора часа спустя мы с Руби вышли на перекур. Она заставила меня выпить несколько коктейлей с текилой – Руби всегда так делала, – и теперь я ощутил их эффект. Флора вынырнула откуда-то из туалетов.

– Мы идем курить. Ты с нами? – позвал ее я. Выглядела она как-то странно.

– Мне нехорошо, – пробормотала она, – тело онемело, а правая сторона вообще не движется.

Руки у Флоры тряслись.

– Можешь танцевать по кругу, – расхохоталась Руби.

Флора вышла с нами на улицу; музыка туда не доносилась, и теперь мы действительно заметили, что с ней что-то не так. Она продолжала жаловаться на онемение и не могла шевелить правой стороной.

Тогда-то Руби и сказала, что ее мог хватить удар.

– Давай, – подбодрила она меня, пытаясь сфокусироваться, – мы же врачи, что надо делать?

Но придумать что-то, выпив такое количество алкоголя, что хватило бы на собственный отдельный бар, оказалось совсем непросто.

Внезапно я услышал, как кто-то еще жалуется на те же симптомы. Определенно дело было в таблетке, которую она приняла, но МДМА, химическое вещество экастази, не вызывает онемения и отказа конечностей.

Флору уложили на каталку скорой помощи.

– Мы не можем ее оставить, – сказал Льюис, и мы решили, что веселью на сегодня конец.

Странные симптомы у Флоры сохранялись еще несколько часов, хотя в скорой ей поставили капельницу. Когда мы протрезвели, медики рассказали нам, что в тот вечер к ним привезли еще несколько пациентов с точно такими же жалобами. Они предполагали, что дело в веществе, с которым смешали наркотик, но не могли точно его определить. У меня в голове, однако, вертелась мысль: что-то подобное я уже слышал, вот только не помнил где.

И только на следующее утро, страдая от похмелья за кухонным столом, я вдруг сообразил: Флора описывала типичный «экстрапирамидальный побочный эффект». Связан он был отнюдь не с Древним Египтом, а с антипсихотическими лекарствами. Таблетка, которую она приняла вместе с экстази, содержала вещество, используемое для лечения шизофрении: к числу его побочных эффектов относились тремор, замедленные движения и онемение. Именно из-за них большинство моих пациентов отказывались принимать это средство, а Флора проглотила его совершенно добровольно, веселья ради. Я бросился по лестнице наверх, чтобы ей рассказать.

Флора сидела у себя в постели.

– Чувствую себя кошмарно, – сказала она.

Я поведал ей свою теорию.

– Боже, я приняла лекарство, которого даже сумасшедшие не хотят. О чем только я думала! Никогда больше этого не сделаю, – поклялась она, – никогда-никогда!

Я подумал о своих пациентах в клинике лечения зависимостей. Ох, если бы все было так просто!

Глава 8

– Вы же не заберете моего ребенка, правда? – спросила Рейчел со слезами на глазах.

Я украдкой заглянул в отчет, написанный мною вечера, который лежал поверх ее карты. Я не знал, что ей отвечать.

– Хм… – мне стало ужасно неприятно.

– Он – единственное, ради чего я живу. Я покончу с собой, если его у меня заберут, – всхлипывала она, гладя себя ладонью по выступающему животу.

Я положил отчет в карту, чтобы она его не заметила и не попросила прочитать. Она должна была обо всем услышать от меня лично, а не прочесть. Я был обязан это сделать для нее.

– Рейчел, – начал я, – решаем не мы, решение за социальной службой.

Это была не вся правда, но мне ужасно не хотелось признавать свое участие в том, что и я, и Рейчел считали неизбежным. Пусть так, но я все равно корил себя за трусость и никак не мог рассказать ей все прямо.

– Но они же спросят вас, верно? Захотят узнать ваше мнение, – спросила она.

Я кивнул. Мы обсуждали это уже столько времени, что тянуть дальше я просто не мог.

– А вы, доктор, вы же знаете, что я буду хорошо ухаживать за ним? Что стану хорошей матерью? У него будет все, чего он пожелает. Я буду так его любить!

В горле у меня встал ком, и я поглядел в окно, чтобы немного прийти в чувство. Правда заключалась в том, что я не верил ее словам. Из всего, что она делала и говорила в последние несколько месяцев, я заключил, что Рейчел не сможет обеспечить ребенку даже маломальскую стабильность.

– Вы же им скажете, да? Скажете, что я буду хорошей мамой? – умоляла она.

– Рейчел, об этом меня никто не спрашивает, – начал я. – Социальной службе требуется совершенно конкретная информация. Принимая решение, они обязаны учесть вашу зависимость от наркотиков.

Я отвел глаза.

– Мне пришлось им сообщить, что вы продолжаете колоть героин и курить крэк, несмотря на то, что беременны и проходите лечение.

– Но я брошу, обещаю! – всхлипывая, сказала она.

Рейчел был на седьмом месяце беременности и повторяла мне все это последние пять с тех пор, как начала посещать клинику. Я поглядел на ее лицо, красное и опухшее, мокрое от слез. Она комкала в руках бумажную салфетку.

– Они не отберут моего малыша. Я не позволю. Он мой.

– Рейчел, мне очень жаль, но я должен сообщить социальной службе правду, – сказал я.

– Но они же спросили ваше мнение, разве нет?

– Да.

Мне самому было страшно от того, что предстояло сказать.

– Я им сообщил, что, по моему мнению, с вашей степенью зависимости вы не сможете обеспечить ребенку нормальных условий.

Рейчел залилась слезами.

Мне приходилось говорить людям, что они скоро умрут, что умер кто-то из их родных, но из всего, что мне приходилось делать на работе, этот разговор был одним из самых тяжелых.

– Надежда все равно есть, – сказал я Рейчел.

Она продолжала плакать и гладить себя по животу.

– Если вы сдадите нам пару анализов без признаков наркотика подряд, я снова напишу в социальную службу и все им сообщу. Они хотят, чтобы ребенок остался с вами, поверьте, очень хотят.

Думаю, мы с Рейчел оба понимали бессмысленность этих слов. Ей и так давали массу возможностей, тысячу раз предупреждали, к чему все идет. Но я все равно пытался заронить в ней надежду. А может – да, вполне может быть, – я говорил это больше для себя, чем для нее. Может, я сам хотел верить, что все еще кончится хорошо.

Раздался стук в дверь и в кабинет, как мы заранее запланировали, вошла сестра Штейн. Она знала, о чем я должен был сообщить Рейчел, и теперь, не говоря ни слова, села с ней рядом и обняла за плечи. Через пару мгновений она поднялась и увела Рейчел с собой.

Вернувшись, сестра Штейн сказала:

– У вас не было другого выбора.

– Дело в том… – начал я, но понял, что мне нечего ей сказать. Я не мог поверить, что теперь и сам участвовал в подобии сцены, которую наблюдал, будучи еще студентом, и которая потрясла меня до глубины души.

Дело было на пятом курсе на практике в родильном отделении. В основном я слонялся по отделению, дожидаясь, пока у какой-нибудь пациентки не родился ребенок, заваривал чай будущим мамашам и поедал шоколадки, которыми медсестры делились со мной. Как-то раз я обратил внимание, что у дверей одной из палат столпилась большая группа людей. Подумав, что там должен вот-вот появиться на свет ребенок, я пошел к акушерке спросить, не могу ли чем-то помочь. Подойдя к палате, я увидел, что среди прочих у дверей стояли и полисмены. Они переговаривались между собой приглушенным шепотом. Теряясь в догадках, я подошел к акушерке и спросил, что происходит.

– Ничего. Тебе лучше в это не лезть, – ответила она.

– Ребенок вот-вот родится, да? Можно мне помочь? – настаивал я.

– Не в этот раз, – отрезала она и вошла в палату.

Пару минут спустя акушерка высунулась из двери. Она ничего не сказала, только кивнула. Я смотрел, как другие люди заходят внутрь. Пару секунд было тихо, а потом вдруг раздался ужасающий крик. Он никак не замолкал. Крик продолжался, а тем временем несколько человек вышли из палаты со свертком в руках и торопливо зашагали по коридору.

Они забрали у роженицы ее ребенка. Дверь распахнулась, мать выскочила и, рыдая, бросилась за ними. Акушерка обхватила ее со спины и потащила назад. В груди у меня запекло: это было страшно несправедливо! Что бы она ни натворила, это несправедливо, думал я.

Помню, насколько глубоким было то ощущение неправильности, несправедливости происходящего.

Крики продолжались, казалось, еще много часов. Я вернулся в кабинет, но продолжал слышать, как они разносились по коридору и лишь очень нескоро сменились привычным шумом медицинской аппаратуры. Чуть позже в кабинет пришла и акушерка.

– Почему? – одними губами спросил я ее. Она поняла, что я имею в виду.

– Эта женщина – героиновая наркоманка. Люди были из социальной службы, – последовал ответ.

Какое варварство!

– Но должен же быть другой способ… – начал я, – в цивилизованном обществе…

– В цивилизованном обществе, – рявкнула акушерка, – женщины с зависимостью от героина не рожают детей.

Я не забыл ужаса на лице матери, когда она смотрела ребенку вслед, и звук ее криков. Я отказывался верить, что нет другого решения проблемы, кроме как явиться группой и вырвать новорожденного из материнских рук. Приступая к работе в клинике для наркоманов, я боялся того, что придется отвечать за своих беременных пациенток.

Со временем я понял, почему их всегда направляют к врачу, а не к кому-нибудь из других сотрудников. Во-первых, контролировать их состояние было сложнее, потому что зависимость наблюдалась не только у матери, но и у плода. Если организм взрослой женщины к влиянию героина относительно устойчив, то у развивающегося плода – нет. Употребление героина во время беременности повышает риск преждевременных родов, внутриутробной гибели плода и задержки развития.

Колоть героин особенно опасно, потому что дозы отличаются одна от другой по крепости в зависимости от того, с чем его смешали. Даже небольшие колебания концентрации наркотика, циркулирующего у матери в крови, могут оказаться фатальными для ребенка у нее в утробе. По этой причине мы стремились в первую очередь снять женщину с героина и стабилизировать на метадоне. Плод настолько хрупок, что до родов снимать ее с метадона ни в коем случае нельзя.

Еще больше страха мне внушала вторая причина моего нежелания работать с беременными. Получив из местной женской консультации сообщение, что у пациентки наркотическая зависимость, социальная служба должна была оценить, сможет ли она заботиться о ребенке, когда он родится, и здесь немалую роль играло то, продолжает ли женщина принимать героин.

Поначалу я не мог поверить, что женщина, узнав, что беременна, будет продолжать использовать вещество, грозящее гибелью ее ребенку. Я думал, что после того, как акушерка отправляет ее в клинику по лечению зависимости, она должна быть готова на все, чтобы обеспечить своему малышу благополучие. Каждая беременная, которую я осматривал, уверяла меня, что больше не будет употреблять героин. Многие действительно бросали. Они отказывались от героина через несколько дней после начала курса метадона, и я считал это доказательством того, что люди могут меняться, хотя бы под воздействием столь экстремального фактора, как беременность.

Многие приходили в ужас, узнав, что их ребенок родится с зависимостью, и проклинали тот день, когда впервые попробовали наркотики. Они делали все от них зависящее, чтобы опять зажить нормальной жизнью. Конечно, случались и срывы. Некоторые, снова приняв героин, возвращались в клинику расстроенными и напуганными. Я сомневался, что такие женщины смогут долго продержаться без наркотиков: мне пришлось повидать немало молодых матерей, которые возвращались к героину, когда утихал первоначальный восторг от появления на свет ребенка и бытовые тяготы начинали брать свое.

Сестра Штейн предупреждала: некоторые пациентки будут пытаться меня убедить, что бросили героин, в действительности продолжая его принимать. На улицах всем было известно, что те, кто сидел на наркотиках во время беременности, особенно колол героин, рисковали потерять ребенка либо из-за выкидыша, либо из-за вмешательства социальных служб.

Рейчел, похоже, неплохо справлялась. На следующем приеме, через 6 недель, я просмотрел результаты ее анализов и был поражен: они все оказались отрицательными. Зайдя в офис Проекта, я сообщил радостную новость сестре Штейн. Она улыбнулась мне в ответ.

– Отличная работа, вы молодец. Этот ребенок скажет вам спасибо, когда вырастет.

Я тоже улыбнулся, довольный тем, что смог хоть чего-то добиться, несмотря на бесконечные разочарования.

Пару дней спустя сестра Штейн заглянула в мой кабинет наверху.

– С Рейчел что-то не так, – сказала она, обводя узор на ковре наконечником своего костыля.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, удивленный тем, что наша образцовая пациентка чем-то ее встревожила.

– Я видела ее вчера, когда выходила на ланч. Она стояла с мистером Пэпвортом.

– Ну, она может разговаривать с ним, если захочет. Разве это преступление?

– Нет, – медленно ответила сестра Штейн. – Просто у меня какое-то странное чувство. Что-то с ней не так, я вам говорю.

– Слушайте, – обратился я к ней, – все ее анализы на крэк и героин дали отрицательный результат. Она бросила наркотики. И это очевидно, если с ней поговорить, – она в восторге от того, что смогла изменить свою жизнь. Она действительно хочет этого ребенка.

Сестру Штейн мои слова, похоже, не убедили, отчего я начал раздражаться.

– Я сам проверял образцы мочи, – добавил я, приводя свое самое веское доказательство. – Она не употребляла. А теперь извините, мне надо подписать оставшиеся рецепты до начала вечернего приема, – закруглил я разговор.

Сестра Штейн собралась было уходить, но потом снова обратилась ко мне:

– А что если я посижу с вами, когда она придет на прием на следующей неделе?

– Всегда пожалуйста, – ответил я, не поднимая головы.

На следующей неделе мы с сестрой Штейн сидели в кабинете, дожидаясь, пока Рейчел вернется из туалета с образцом мочи. Я, пользуясь моментом, заполнял ее карту. Рейчел вошла и поставила контейнер на столик. Я потянулся за ним, чтобы отнести в лабораторию, где мы держали тестовые полоски, но сестра Штейн меня опередила. Мгновение она держала контейнер в руках, а потом перевела взгляд на Рейчел. Рейчел посмотрела ей в глаза, и в эту секунду я понял, что она лгала мне. Прежде чем я успел спросить, что, собственно, происходит, сестра Штейн произнесла два простых слова, которые все объясняли: «Моча холодная».

Рейчел молча застыла на месте: явно поняла, что игра окончена.

– Ты разбавила ее водой, – сказала сестра Штейн, поджав губы.

Я зажмурился, не решаясь посмотреть Рейчел в лицо после того, как ее уличили у меня на глазах. Как она могла так со мной поступить, подумал я, но тут же понял, до чего эгоистичной была эта мысль. Она подвела меня, но гораздо важней было то, что она поставила под угрозу жизнь своего будущего ребенка.

Сестра Штейн поднялась и знаком приказала Рейчел следовать за ней.

– Ну-ка. Мне нужен другой образец, и теперь я буду ждать у двери кабинки, – сказала она.

– Но я только что сдала! Я не смогу сделать это снова прямо сейчас, – запротестовала Рейчел.

– Ничего, я подожду, сколько будет надо, – ответила сестра Штейн.

Рейчел встала и вышла из кабинета, сестра Штейн последовала за ней.

Я не понимал, почему Рейчел так себя ведет, если действительно хочет ребенка. Как можно думать одно, а действовать совершенно по-другому? Возможно, она и сама поверила в свою ложь о том, что больше не употребляет наркотиков, отгородившись от неприятных обстоятельств мысленной стеной, чтобы избежать внутреннего конфликта.

Рейчел вернулась в кабинет и уселась напротив меня. Ни я, ни она не произнесли ни слова. Пару минут спустя вернулась сестра Штейн и, тоже молча, протянула мне листок, на котором написала результат. Помимо героина Рейчел принимала крэк, особенно вредоносный для плода. Его использование при беременности не только повышает риск выкидыша и преждевременных родов, но и оказывает негативное влияние на развитие ребенка в дальнейшем.

Я ожидал, что сестра Штейн набросится на Рейчел, но ничего подобного не произошло. Вместо этого она сообщила ей время следующего приема, напомнила, что она должна воздерживаться от наркотиков ради здоровья малыша, и проводила к выходу. Я был поражен.

Сестра Штейн вернулась.

– Почему вы не возмутились? – спросил я. – Я ей доверял, а она меня выставила полным идиотом.

Сестра Штейн нахмурилась. Внезапно я понял: тут не я беременный и не я принимаю наркотики.

– Вы и ваше мнение о себе здесь значения не имеют, – ответила она. – Если обойтись с Рейчел сурово, она больше не вернется. Пойдет куда-нибудь еще, продолжит принимать наркотики и сама родит. Мы не сможем за ней наблюдать, она не будет проходить осмотры, не обратится к акушерке и не станет принимать метадон. Ребенок либо родится мертвым, либо, если останется жив, не получит необходимой медицинской помощи и вскоре все равно умрет. Мы должны быть с ней осторожны.

Я кивнул, думая тем временем, что больше не хочу работать здесь. Я хочу милую, нетрудную работу в каком-нибудь месте, где медсестры щиплют тебя за зад, а пожилые пациентки дарят шоколадные конфеты. Весь остаток дня я бесстыдно себя жалел.

Осознать, насколько это было эгоистично, мне помогла (вы не поверите!) Флора. В тот вечер дома я рассказал ей про Рейчел и про то, как она меня подвела, о том, что люди не меняются и что я бьюсь напрасно. С самого начала Флора говорила, что я сумасшедший, раз согласился на такую работу. Вот почему я рассчитывал, что она непременно должна налить мне чаю и дать выплакаться в жилетку.

– У нас нет молока, – сказала она, когда я закончил.

Я все еще ждал, что она станет меня утешать. Но Флора молчала.

– Ну? – спросил я.

– Что ну? – буркнула она. – Что ты хочешь от меня услышать? Ох, бедняжечка Макс?

– Вообще-то да, – ответил я, – но только это должно быть искренне, и, может быть, ты все-таки сходишь в гараж за молоком?

Флора покачала головой.

Почему вдруг она на меня взъелась? Будь это Руби, я еще понял бы: она всегда придерживалась того мнения, что с недостатками мира приходится смириться. Ей нравилось, когда все летело в тартарары, но Флора же была эстеткой! Увлекалась живописью, любила цветы и всякие милые вещицы. Покупала мебель от Лоры Эшли – в съемную квартиру, боже ты мой! Она просто обязана была понять! Единственная пациентка, благодаря которой я верил, что тружусь не напрасно, оказалась обманщицей и поставила под угрозу не только собственную жизнь, но и жизнь еще не родившегося ребенка.

– Вот что, Макс, – сказала Флора. – Мы сидим вокруг этого стола вечер за вечером и обмениваемся историями. Моя работа совсем не похожа на твою, и мне нравится слушать про всяких выживших из ума бездомных и наркоманов.

– Правильно говорить «пациентов с зависимостью», – поправил ее я.

Флора закатила глаза.

– Каков бы ни был политкорректный термин, ты знаешь, что я имею в виду. Но из всего, что ты мне рассказывал, этот случай – самый важный. У тебя есть реальная возможность спасти человека, – сказала она, склоняясь ко мне.

– Но Рейчел не бросит героин.

– Я не о ней говорю. Она взрослая и может принимать наркотики, если ей так хочется. Но у ребенка нет возможности защищать свои права. Он ведь такой же твой пациент, как и она, понимаешь? Ты не можешь его подвести, потому что он ни в чем не виноват.

Глаза у Флоры горели. Раньше с таким пылом она отстаивала разве что декоративные подушки с узором в цветочек.

Очень быстро мне стало ясно, почему она так разошлась.

– Загляни завтра к нам в неонатальную реанимацию. Я покажу тебе младенцев, родившихся с героиновой зависимостью. Каждый раз, когда я их вижу, то жалею, что у меня не было возможности хоть как-то им помочь, дать в жизни лучший старт. А у тебя такая возможность есть. С Рейчел.

Флора прикурила сигарету.

– А если Рейчел не бросит героин? – спросил я.

– В этом-то и дело, – быстро выдохшись, ответила Флора. – Тогда ей нельзя оставлять ребенка. Ты можешь вмешаться, написать в социальные службы, дать ребенку хотя бы шанс побороться, когда он появится на свет.

Я встал и пошел в гараж за молоком.

На следующий день мы договорились с Флорой пойти обедать.

– Куда это мы? – спросил я, когда она повернула к своему госпиталю вместо ближайшего кафе.

– Я тебе говорила вчера вечером. В реанимацию для новорожденных.

Я, конечно, предпочел бы подкрепиться, но Флора была полна такой решимости, что я последовал за ней. Давненько я не оказывался в настоящей больничной обстановке. Почему-то она подействовала на меня успокаивающе. В отделении лежали только младенцы в тяжелом состоянии, нуждавшиеся в постоянном медицинском уходе. Многие появились на свет преждевременно, или во время родов возникли осложнения. Было до странности тихо; почти у всех кювезов стояли бледные мужчины и женщины, очевидно родители, которые смотрели на младенцев через прозрачный пластик или тихонько гладили их по головкам, которые казались крошечными по сравнению с гигантской взрослой рукой. Сестры сновали по коридору с подносами и микроскопическими бутылочками молока.

Мы подошли к одному кювезу. Рядом стояла медсестра, снимавшая показания с монитора.

– Это Макс, – представила меня моя спутница, – помнишь, этим утром я говорила, что собираюсь его привести?

Сестра поглядела на меня.

– Да-да, здравствуйте.

Она заметила, что я смотрю на ребенка.

– Такая хорошенькая, правда? Хотите ее подержать?

Я заколебался, вспомнив, как однажды уронил с верхней ступеньки лестницы своего хомячка.

– Нет, спасибо. Боюсь ее уронить.

Флора уже взяла малышку на руки. Она была прелестна.

– Хотя, может, и попробую, – сказал я.

Для начала, хомяк меня укусил. И вообще, все с ним оказалось хорошо. Ну почти.

Флора передала младенца мне в руки. Девочка почти ничего не весила и размером была где-то с мою ладонь.

– Это Анна, – прошептала Флора.

Я присмотрелся повнимательней. Малютка была вялая, с сероватой кожей. Она никак не реагировала на меня.

– А она… – я чувствовал, как меня охватывает паника, – …с ней все в порядке? Она выглядит… – я заколебался, – …мертвой.

Сестра покачала головой.

– Нет, все нормально, не беспокойтесь. Просто ей только что ввели морфин. Дети на опиатах всегда вяло реагируют.

От одной мысли, что такому крошечному существу дают столь страшное лекарство, мне стало нехорошо.

– Через пару дней после родов у нее начался абстинентный синдром, потом судороги, и нам пришлось давать ей препарат, – продолжала медсестра.

Я вспомнил, что читал про это на медицинском факультете: так называемый неонатальный абстинентный синдром встречался у младенцев, матери которых принимали героин или метадон. Именно поэтому сестра Штейн так беспокоилась о младенце Рейчел. Дело в том, что опиаты проникают через плаценту, и у плода развивается от них зависимость. Когда ребенок рождается, опиаты из организма матери перестают к нему поступать, и начинаются симптомы отмены. Они крайне неприятны даже для взрослых, а новорожденному могут грозить смертью.

– А она… как-нибудь пострадала от наркотиков?

Флора пожала плечами.

– Сейчас еще рано говорить. У нее может возникнуть задержка в развитии. За ней будут наблюдать педиатры.

Сестра забрала девочку у меня из рук, и я вышел из палаты, потрясенный, но благодаря Флоре как никогда исполненный решимости помочь Рейчел и ее будущему малышу.

В следующие несколько недель Рейчел регулярно являлась ко мне на прием. Частенько при этом присутствовала сестра Штейн, но периодически мы оставались вдвоем. Всякий раз, когда Рейчел сдавала анализ мочи, кто-нибудь караулил ее у кабинки, и результат всегда оказывался положительный. Она клялась, что приняла героин или крэк только один разок за всю неделю, но я ей не верил. Под конец каждой встречи она меня уверяла, что на следующей неделе будет по-другому, что она не станет принимать наркотики. Но все снова повторялось.

Из социальной службы пришло письмо, в котором у меня запрашивали сведения о злоупотреблении Рейчел наркотиками и о ходе лечения. В голове у меня боролись между собой две картины. Первая – воспоминание о женщине, которую я видел студентом: как она бежала по коридору и кричала, а ребенка уносили прочь. Вторая – безжизненная, вялая Анна в неонатальной палате. Я тянул с отчетом до последнего. Потом аккуратно перепечатал результаты всех анализов мочи и задумался над рекомендацией.

– Что мне написать? – спросил я сестру Штейн, которая зашла ко мне в кабинет забрать рецепты.

– Они спрашивают не мое мнение, а ваше, – последовал ответ.

Я тяжело вздохнул.

– Но, – добавила она, мгновение помолчав, – если бы спрашивали меня, я бы подумала, сможет ли она создать для ребенка стабильную среду, доказала ли она, что готова к ответственности?

Сестра Штейн медленно покачала головой.

– А еще я бы подумала, что буду чувствовать, если промолчу, а потом ребенок умрет.

Я уже понял, что бы она написала.

– Спасибо, – кивнул я.

Сестра Штейн вышла из кабинета, а я, занеся пальцы над клавиатурой, посмотрел в экран и начал набирать:

– На мой взгляд…

После того, как я сообщил Рейчел, что написал в социальную службу и что они теперь знают, что она, помимо метадона, принимает еще наркотики, сестра Штейн взяла себе моего следующего пациента. Она утверждала, что просто хотела ему помочь заполнить заявление на жилье, но я понимал – это жест доброй воли, чтобы дать мне немного прийти в себя. Конечно, она бы этого никогда не признала. Для нее такое было бы слишком. Я пошел выкурить сигарету.

Во многих смыслах сестра Штейн напоминала мне Руби: обе смотрели на мир очень трезво и их аналитический подход мог показаться признаком равнодушия людям, близко с ними не знакомым. На самом деле, благодаря этому они были способны на искреннее самопожертвование и сострадание.

Я вспомнил первые шаги в интернатуре, когда мы с Руби пытались оживить миссис Сингх, у которой остановилось сердце. Это был первый неотложный случай, с которым нам пришлось справляться самостоятельно. Помню, как Руби схватила меня за руку и потащила к кровати, на которой лежала миссис Сингх в окружении родных, обливавшихся слезами. Помню, как давил ей на грудную клетку, ломая ребра, чтобы кровь продолжала циркулировать по телу, пока Руби пыталась попасть иглой в вену на руке. Но самое главное, я помню, как после того, как миссис Сингх умерла и мы с низко опущенными головами прошли мимо ее семьи, мы с Руби сидели в пабе. Кажется, никто из нас за весь вечер не произнес и двух слов, да в них и не было нужды, но когда мы возвращались домой, она инстинктивно взяла меня под руку. С тех пор я не раз видел остановку сердца и после этого всегда ощущал потребность с кем-то об этом поговорить, рассказать о своих чувствах. Но только не Руби: она и так знала. То же самое было с сестрой Штейн. Никаких показных эмоций, никаких сцен, никакого театра. Однако, забрав себе моего пациента, она дала понять, что знает, как я себя чувствую. Я затушил сигарету и пошел продолжать прием.

Тот вечер был у меня полностью расписан, и первой пациенткой оказалась Дженис.

– Ох, это было нелегко, – заявила она. – Если честно, я начинаю думать, что мое баловство немного вышло из-под контроля. Обходиться без обезболивающих ужасно тяжко.

Это был настоящий прорыв: получалось, она хотя бы отчасти признает факт своей зависимости. Ей удалось почти полностью отказаться от использования обезболивающих, но теперь она мучилась от симптомов отмены.

– Метадон помогает почти до утра, но потом я просыпаюсь вся в поту и со страшной болью в животе. Такое ощущение, будто из меня кишки живьем вытаскивают.

Я скривился.

– Мужу я говорю, – она перешла на шепот, – что это из-за проблем по женской сфере, но он начинает что-то подозревать.

Боль в животе была такой сильной, что ей приходилось вставать и употреблять свой аварийный запас таблеток, чтобы продержаться до дневного приема метадона.

– Я поговорила тут с джентльменами в зале ожидания: они говорят, надо повышать дозу метадона. Но я не хочу увеличивать дозировку. А вы как считаете?

Симптомы означали, что она получает недостаточно метадона и, хотя увеличение дозы означало, что отучаться от него ей придется дольше, так продолжаться не могло. Дженис рисковала вернуться к своим таблеткам, если мы быстро не снимем неприятные симптомы. Кое-как мне удалось ее уговорить повысить дозу.

– Почему вы не скажете мужу правду? – спросил я ее, когда она уже собиралась уходить.

Дженис рассмеялась.

– Слышали бы вы, как он отзывается о наркоманах! Он волосы на себе будет рвать! Он же адвокат, разведется со мной в мгновение ока.

Грустно было слышать, что она не могла поделиться своей проблемой с самым близким человеком.

– Я часто думаю, что лучше было стать алкоголичкой, как жены его друзей, – с печальной улыбкой сказала она.

В отличие от Дженис Хозе не испытывал синдрома отмены, но завязывать с наркотиками не собирался.

– Я просто не могу, док, – сказал он, воздев в воздух руки, – слишком тяжело.

Поскольку он принимал в день всего один пакетик героина, и то выкуривал, а не колол, мы выдавали ему «Субутекс». Я надеялся, что он быстро пройдет детоксикацию и через пару недель полностью откажется от опиатов.

– Мне не нравится каждый день сюда таскаться за таблеткой. Это неуглобно, – объяснил он на своем ломаном английском.

– Неудобно? – переспросил я.

– Ага, неудобно, – пожал он плечами.

С начала лечения он неоднократно пропускал прием медикаментов, а анализы мочи показывали, что вместе с «Субутексом» он принимает героин.

– Мне не нравится. Не похоже на героин. Не помогает заснуть после кокаина.

Это была чистая правда. «Субутекс» не дает мягкого, расслабляющего эффекта героина, он лишь снимает симптомы отмены.

– Слушайте, мы не сможем вас держать на «Субутексе», если вы продолжите принимать вместе с ним героин.

Хозе снова пожал плечами.

– Тогда дайте другую таблетку.

Никаких других таблеток не существовало; его единственной альтернативой являлся метадон.

– А тогда не надо будет каждый день сюда ходить? – спросил он.

– Нет. Через пару недель, когда привыкнете, мы дадим вам рецепт для аптеки.

Он явно воспрянул духом.

– Но уменьшать дозу метадона, чтобы постепенно от него отказаться, придется дольше, – предупредил я.

– Все равно. Мне нравится вкусный метадон, – заявил он.

– Ну да, так многие говорят, – согласился я, – его дают со стаканом апельсинового сока, чтобы перебить горечь.

– Нет, – вмешался Хозе, – я имею в виду, нравится, как звучит: лучше!

Ага, ему нравилось само слово.

Интересно, Хозе вообще собирался когда-нибудь слезать с метадона? Я подозревал, что придется удовлетвориться тем, что мы его стабилизируем на поддерживающей дозе и так и будем держать, а не заставим отказаться от наркотиков совсем. Сам он, однако, был моим планом явно доволен, поскольку поспешил покинуть кабинет. Еще один счастливый покупатель.

Мне оставалось принять последнего пациента для пересмотра дозы. Я заглянул в зал ожидания и, пока его не было, выскочил еще разок на перекур.

– Я с тобой, – воскликнула Эми, увидев, как я тороплюсь к дверям, и понимая, что это означает.

У входа мы наткнулись на Фергала и Энтони, поднимавшихся по лестнице.

– Привет, вы двое! – сказала Эми.

– Привет, Эми, привет, доктор Макс, – хором пропели они, – у нас все отлично.

Оба хитро улыбнулись, словно дети, рассчитывающие на подарок.

– Вы ничего не принимали? – спросил я.

Улыбки растянулись на все лицо:

– Нет! Уже несколько недель ни-ни. Хотели сегодня попросить вас снизить дозу метадона, – заявил Энтони.

– Как вы считаете, доктор? – спросил Фергал.

Оба выжидающе смотрели на меня.

– Хм… ну ладно. Только не будем торопиться. Для начала сократим на 5 миллиграммов. Поговорите с сестрой Штейн, а я подпишу вам рецепты, когда вернусь в кабинет.

Мы с Эми обогнули здание и закурили.

– Эта парочка меня по-настоящему удивила. Кто бы мог подумать, что они продержатся так долго? – сказала Эми.

– Это да. Но все равно, у них впереди еще длинный путь, – ответил я, не желая больше ни на кого возлагать надежд.

Вернувшись в клинику, я устроился в приемной на нижнем этаже и стал дожидаться следующего пациента. Брюс в последнее время увлекался пьесами ХХ века и его цитаты из «В ожидании Годо» весьма подходили для описания нашей работы, хоть ему я бы этого не сказал ни за какие коврижки. Впрочем, в одобрении он не нуждался. Сейчас Брюс вернулся к старому доброму Шекспиру.

– Испытывать желанье – вещь одна, поддаться же ему – совсем другая, – сообщил он Мередит.

– Слушай, – вспылила она, – ты не можешь просто передать мне крекеры, а, Брюс? Я же тебе говорила, с диетой покончено.

Он взял пакет, стоявший на столе.

– «Мера за меру», акт второй, сцена первая, – с этими словами Брюс поставил пакет ближе к Мередит, но так, что она все равно не могла до него дотянуться.

– Когда-нибудь я тебя прибью, – пообещала та, закатывая глаза.

Моим следующим пациентом был Кормак, мужчина за сорок, который вместе с женой уже 5 лет лечился у нас в клинике. Ему назначили прием у врача, потому что и он, и его супруга по-прежнему время вот времени принимали героин. Весь прошлый год они просидели на одинаковых дозах метадона.

– Как часто вы принимаете? – спросил я.

– Ну, раз в пару недель, – ответил он. – Честно, это просто привычка. Так он нам не нужен. Но когда дети остаются на ночь у друзей, то мы садимся на диван, смотрим телевизор, обнимаемся ну и можем чуток покурить.

– Простите, вы сказали «дети»? – переспросил я.

Я полистал его карту и увидел, что у них действительно было двое детей.

– Ну да. О, вы не беспокойтесь, – добавил он, заметив ужас у меня на лице, – все в порядке. Естественно, они ничего не знают. У нас есть сейф для хранения метадона, так что никакой опасности.

В карте лежала служебная записка от Тони. Он проверил их дом и убедился, что лекарство хранится под замком. Но я все равно не мог прийти в себя.

– Мы оба подумываем сократить дозу метадона, – продолжал тем временем Кормак. – Мы на нем и так уже давно, пора снова стать нормальной семьей. А этого не случится, пока мы полностью не откажемся от героина.

После долгих обсуждений мы решили оставить прежнюю дозу метадона, но я посоветовал им с женой походить в группу «Анонимных наркоманов». На первый взгляд мое предложение ему понравилось.

– Если продержитесь без героина хотя бы месяц, то мы сможем говорить о постепенном отказе от метадона, – сообщил я.

Итак, они с женой лечились уже 5 лет и по-прежнему баловались наркотиками, но все-таки жили нормальной жизнью: ходили на работу, платили за дом… Я решил, что надежда есть. Им удавалось совмещать семейную жизнь со своей зависимостью. Я подумал про Рейчел и про отчет, который мы обсуждали с ней.

– Можно вас спросить, – сказал я, когда Кормак уже собирался уходить, – а во время беременности ваша жена принимала наркотики?

Он поглядел на меня удивленно.

– Что? Конечно нет. Бросила за 2 года до появления первенца. Это я виноват, что она снова подсела. Я, бывало, покуривал в сарае, ну и она тоже присоединилась как-то раз. С этого все и началось.

На мгновение я задумался.

– А она когда-нибудь кололась?

– Боже, конечно нет! Мы никогда и не пробовали. Только курили. Колоться слишком вредно – начинаются абсцессы, инфекции и тому подобное. Те, кто колется, – это конченые люди, если хотите знать мое мнение.

Даже в наркоманском мире существовал свой иерархический порядок. Кормак говорил в точности, как те полисмены, что арестовали Элейну. Я вспомнил про Фергала и Энтони, и внезапно мне стало обидно за них. До начала лечения они кололись, но пока справлялись очень даже хорошо.

Много месяцев спустя, когда я уже ушел из клиники и работал в другом месте, мы случайно встретились с Кормаком. Они с женой так и не сходили к «Анонимным наркоманам» и продолжали покуривать героин. Я сказал, что им стоит попытаться. Он кивнул и обещал попробовать: точно, как в прошлый раз.

Глава 9

Я подумал, что слышу голоса: не надо было идти к психиатру, чтобы понять, насколько это тревожный звоночек.

– Простите, что вы сейчас сказали? – переспросил я, протирая глаза и хватаясь в темноте за часы.

Я включил лампу на тумбочке и прищурился от ее яркого света. Было три часа ночи.

– Вы прийти его смотреть, нет? – сказал голос с португальским акцентом на другом конце провода.

Два часа назад я улегся в постель, оптимистично понадеявшись, что, несмотря на дежурство, беспокоить меня не станут. Вот и напросился на неприятности. Хотя моим основным местом работы являлся на данный момент Проект, я продолжал брать дежурства в больнице: в психиатрии и в отделении скорой помощи, куда время от времени поступали пациенты с психическими заболеваниями.

Я сел на постели и попытался сосредоточиться.

– Простите, вы не могли бы повторить, что случилось? Я вас не понимаю. Мне послышалось, вы сказали, что пациент совсем больной?

– Да-да, доктор, да. Этот пациент… он больной.

Итак, я и правда сходил с ума. Медсестра разбудила меня, чтобы сообщить, что пациент в психиатрическом отделении совсем больной. Оставалось надеяться лишь на то, что я, пребывая в полусне и едва разбирая ее акцент, все-таки не до конца разобрался в ситуации.

– То есть, вы хотите сказать, психически больной? – уточнил я.

– Да-да доктор, совсем, совсем больной. Вы прийти его смотреть, смотреть, какой он больной. Уже 2 недели.

По предыдущему опыту я знал, что гораздо проще будет пойти и самому посмотреть, в чем там дело.

В отделении, куда я кое-как притащился, медсестра приветствовала меня широкой улыбкой.

– Вы доктор, нет? – открывая двери, спросила она.

Я был вынужден подтвердить ее предположение, хотя сам отчаянно жалел, что доктор – действительно я. Передо мной простирался длинный коридор, конец которого терялся в темноте. Кое-где из палат лился призрачный свет, на викторианской лепнине лежали угрожающие тени. Тишину нарушал лишь приглушенный гул телевизора, несшийся откуда-то издалека. В психиатрических отделениях он всегда включен. Даже если попасть сюда в здравом уме, бесконечные телешоу к моменту выписки обеспечат вам неминуемое сумасшествие.

– Он хотеть с вами говорить, – сказала она, предваряя появление Джона.

Он непрестанно бормотал себе под нос. В свете лампы, горевшей в кабинете медсестер, я смог разглядеть, что он молод – моложе тридцати.

– Доктор, вы пришли меня осмотреть? – спросил он.

Я сообщил, что да, пришел, но пока не в курсе, какая у него проблема. Может, он сам объяснит?

Джон, похоже, не мог подыскать нужные слова. Я еще раз спросил, что случилось. Тогда, после короткого колебания, он ткнул пальцем себе в мошонку.

– Тут вот болит.

Мгновение помолчав, я наконец понял.

– А, – обратился я к медсестре, – вы имели в виду, что у него бо`ли?

Она торжествующе поглядела на меня.

– Да-да, больной!

– То есть у пациента бо`ли, – с нажимом повторил я, полный решимости, несмотря на неурочный час, подправить ее английский. Правда, я не стал углубляться в подробности и сообщать ей, что то место, куда указывал пациент, называется «яичками».

Я отвел Джона в его палату и попытался выяснить, как долго у него эта проблема. Его одежда была разбросана по полу вперемешку с банками от кока-колы и обертками от шоколадок. Шкаф стоял без дверей, разорванный постер клочьями свисал со стены. Среди всякого мусора на столе я заметил фотографию Джона с какой-то женщиной, видимо, его матерью. Они сидели на корточках и, улыбаясь, кормили уток, бегавших вокруг. Я взял фотографию, собираясь его о ней расспросить, но Джон продолжал упорно смотреть в пол и бормотать себе под нос. Страшно хотелось посоветовать ему принять таблетку парацетамола и дождаться, пока утром в отделение придет штатный врач. Но тут мне пришло в голову, что случись это в терапии или хирургии, я провел бы полный осмотр и опрос пациента. Несмотря на психическое заболевание, он заслуживал того же отношения, что и остальные.

– Ну что же, давайте посмотрим, – сказал я без экивоков, на которые в такое время суток был просто неспособен.

Джон заколебался. Он по-прежнему говорил сам с собой, но, заглянув ему в глаза, я понял, что он ощущает то же самое, что любой другой пациент на его месте: неловкость. Очень легко забыть, что больной, давно лежащий в психиатрии, может испытывать те же эмоции и чувства, что и любой из нас. Несмотря на его отчужденное отношение к окружающему миру, в глубине души он ничем не отличался от остальных людей.

– Все в порядке, – сказал я, – стесняться тут нечего, я привык.

Молча промучившись две недели, он, как выяснилось, только теперь набрался мужества обратиться к врачу со своей проблемой. Я обнаружил у него воспаление фолликула – ничего серьезного. Выписал антибиотик и вышел из палаты. Медсестра, по-прежнему широко улыбаясь, отперла мне дверь. Выходя, я услышал, как она произнесла мне в спину:

– Долгой ночи!

Я развернулся.

– Доброй ночи! – ответствовал я и побрел обратно спать.

– С какой стати вообще ты выбрал такую работу? – спросила в недоумении Таня, когда я ей рассказал, чем сейчас занимаюсь.

– Проект по работе с бездомными? Целый день болтаться по улицам, отыскивая всяких наркоманов и проституток? Ты что, сумасшедший?!

Конечно, если так ставить вопрос, то моя работа походила не на сознательный выбор, а, скорее, на наказание, назначенное в судебном порядке.

– Ну, у тебя работенка не намного лучше, – смеясь, ответил я.

Таня работала медсестрой в отделении скорой помощи. Она вызвала меня к пациенту, который, по их мнению, нуждался в осмотре психиатра. Был час ночи; запах сидра, стоявший в коридоре, с порога бил в нос. Прежде чем начать работать в «Проекте Феникс», я представлял себе, как буду ходить по городским закоулкам, отыскивать пьяных и водворять их в больницу. Оказывается, мне не надо было даже беспокоиться: судя по контингенту в зале ожидания, все пьяные уже были тут. Мужчины с бородами и в грязной одежде дремали на стульях; молодую женщину, которую сопровождали двое парней, рвало прямо на пол.

– У вас нет мелочи на автобус? – поинтересовался кто-то, обращаясь ко мне.

Я поморщился. Это было второе ночное дежурство, но я уже терял терпение по отношению к этим людям. Женщина, которую стошнило, подошла к стойке медсестер и стала кричать:

– Вы собираетесь тут убрать или нет?! Это же опасно для здоровья!

Почему-то даже злобные взгляды медсестер не наводили ее на мысль, что рвота на полу для здоровья не самая большая опасность.

Один из ее приятелей очнулся и заорал, что они ждут уже больше часа, а врач все не идет, а потом начал искать свой ботинок, который, судя по состоянию его ноги, потерял гораздо раньше. Он громко рыгнул, и все собравшиеся одобрительно захохотали.

– День рождения удался, Клер, – сказал парень без ботинка.

В тот день ей исполнилось 26; парни были ее коллегами по работе. Клер точно не была бездомной, как, собственно, и остальные пьяные в приемной скорой помощи. Я заглянул в компьютер. Невероятно – целых шестнадцать пациентов в состоянии тяжелого алкогольного опьянения. Нет, они не упали на улице, сломав руку или разбив себе голову, прежде чем оказаться в больнице. Шестнадцать человек занимали сейчас боксы в отделении, потому что вдрызг напились. Большинство к тому же доставила скорая помощь, которая вполне могла заниматься более достойными делами. Сейчас им делали капельницы, чтобы они протрезвели, и остальным приходилось дожидаться по 3 часа и больше, пока освободится бокс. Еще острей ситуацию делало то, что в крайнем боксе у женщины начинался выкидыш, и врачи пытались его остановить. Вот ради чего создавалась Национальная служба здравоохранения, а не ради пьянчуг, которые заглатывали по 15 банок сидра и отключались. Конечно, люди временами употребляют алкоголь, тут нет ничего из ряда вон выходящего. Иногда они перепивают и тогда попадают в больницу. Это тоже справедливо. Вот только больницы в наше время и без того переполнены, а из-за подобных случаев оказываются на грани коллапса.

Стоя в коридоре, по которому вентиляторы гоняли аромат перебродившего сидра, я наблюдал, как выписывают Клер. И тут ее компания окончательно вывела меня из себя.

– Представляю, как в понедельник всем на работе про это расскажу, – заявила она своим друзьям, когда они выходили за дверь.

Последовал взрыв смеха. Они нисколько не стыдились: наоборот, собирались похвастаться своим приключением. Наверняка на следующей неделе повторится то же самое. Оставалось надеяться, что мне в тот момент не придется дежурить и я буду спокойно работать на улице со своими бездомными.

В разные времена психические заболевания объяснялись разными теориями: достаточно вспомнить, что термин «истерия», возникший в Античности, основывался на предположении, что матка может открепляться от своего места и блуждать по организму, оказывая воздействие на мозг и приводя к иррациональному поведению. Современная гипотеза предполагает, что эти болезни вызваны сложными биохимическими и генетическими феноменами, но доказать это также сложно. Мозг и принципы его работы до сих пор остаются неисследованной территорией, поэтому врачи-психиатры имеют дело, по сути, с внешними проявлениями деятельности органа, которого никто толком не понимает. Когда дежуришь ночью в скорой помощи и тебе привозят пациента с острым психозом, теория летит в окно – куда, кстати, стремятся и сами пациенты, если их быстро не связать.

Каковы бы ни были подлинные причины психических заболеваний, моя работа заключается в том, чтобы поставить диагноз и удалить пациента из отделения, прежде чем будет превышен установленный государством лимит на пребывание в скорой помощи – не более 4 часов. До сих пор мне удавалось неплохо справляться, не беспокоя старших врачей, дрыхнувших по домам под теплым одеялом. Но с третьим ночным дежурством мне не повезло. Естественно я понимал, что такое иногда случается: какие-то ночи тяжелей, какие-то легче, просто выдалась загруженная смена.

– Ну что, готов? – спросила Таня, когда я явился в отделение.

Она сказала это с намеком, от которого у меня возникло чувство, что персонал затеял какую-то игру, собираясь надо мной посмеяться.

– Что ты имеешь в виду? – занервничав, спросил я.

– Ты же знаешь, что сегодня за ночь, правда?

– Ночь, когда я буду сидеть и смотреть кабельный канал в дежурке и никто не будет меня вызывать по пейджеру? – предположил я с оптимизмом официанта, расставляющего столики на палубе Титаника.

– Ха! Если бы! Сегодня же полнолуние. Мрачная музыка, вой волков, искаженные лица…

Иррациональный страх перед дежурствами в ночь полнолуния восходит у врачей, кажется, еще к древним грекам. Они связывали сумасшествие с избытком жидкости в мозгу – соответственно, раз Луна влияет на приливы, то и на мозг должна влиять тоже. Да, лучше им было не лезть в науку, сосредоточившись на пьесах и скульптурах. Римляне переняли у них это убеждение; слово лунатик происходит от латинского luna, то есть «Луна». Даже такие светлые умы, как Фома Аквинский, разделяли их заблуждение. Собственно, вплоть до последнего времени в медицине бытовало убеждение, что фазы Луны влияют на мозг. Если быть честным, то, несмотря на всю анекдотичность их доказательств и на недавние исследования, опровергшие такую причинно-следственную связь, в отделениях скорой помощи все знают, что в полнолуние мир сходит с ума, пациенты наводняют больницы, и начинающие бедняги-психиатры сбиваются с ног в попытках навести порядок. Хотел бы я быть выше этой суеверной чепухи, но нет.

– Неееееет! – завопил я. – Так нечестно!

Сестры зацокали языками. Что еще хуже, мне предстояло отработать тринадцатичасовую смену. Вот же кому-то не повезет!

К трем часам ночи я осмотрел восемь пациентов и четырех положил в больницу, но поток новоприбывших не иссякал. На заре, когда полная луна сдавала свои позиции, я добрался до последнего в списке. Это оказалась дама, хорошо известная в отделении психиатрии, – она часто туда попадала из-за попыток членовредительства.

– Здравствуйте, миссис Армстронг! Простите за долгое ожидание, – извинился я, опускаясь рядом с ней на стул, – это все полнолуние.

– Доктор, вы меня поражаете! Вы что, верите в подобную чушь? – возмутилась она.

Я призадумался.

Возможно, это было простое совпадение, но меня предупредили, что ночка будет тяжелой, так оно и вышло. Уверен ли я, что тут нет рационального зерна? Что если в будущем люди будут вспоминать наши теории относительно сумасшествия и смеяться над ними? Я закончил дежурство, вышел на солнечный свет и направился домой, напоминая себе, что я – человек науки и нисколько не суеверен. Тем не менее я постарался, чтобы дорогу не перебежала ни одна черная кошка: я же не хочу и в следующий раз дежурить в полнолуние, правда?

Так, в отделении опять веселая ночка.

– Ты не окажешь мне услугу, Макс? – спросила Таня, помахав у меня перед носом чьей-то картой.

«Да ни за что на свете, – мысленно ответил я, – меня же шоколадка дожидается в кабинете». А вслух произнес:

– Да, конечно.

До чего несправедливо: весь вечер я только и мечтал о том, чтобы съесть шоколадку! Однако я давно знал, что лучше добровольно вызваться что-то сделать, чем дотянуть до официального поручения. Тогда тебе будут признательны, а признательность медсестер бесценна, если надо как-то пережить дежурство в отделении скорой помощи. Вот только нельзя забывать о том, насколько тонка граница между стремлением помочь и согласием, чтобы тебе сели на шею.

– У нас тут парень, который переборщил с героином, – объяснила она.

Чудесно. Как будто за день я перевидал недостаточно героиновых наркоманов.

Она указала на койку в дальнем углу, где лежал, свесив голову на сторону, мужчина с капельницей. Рядом сидела какая-то дама.

– А это кто? – спросил я.

– О, это его мать. Бедняжка! Она и вызвала скорую. Нашла его без сознания в спальне – он там кололся.

Я подошел к пациенту.

– Здравствуйте, Стив, я Макс, врач.

Он окинул меня равнодушным взглядом – наркоманы равнодушно смотрят на всех, кто не протягивает им пакетик с героином. Я быстро убедился, что это не была намеренная передозировка: он просто хотел приход поострее, вот и вколол себе больше обычного. Я сказал, что мы еще пару часов подержим его под наблюдением в больнице. Парень пожал плечами. Я сообщил, что, по стечению обстоятельств, работаю в клинике для наркоманов, куда он мог бы обратиться, если хочет бросить.

Потом я повернулся к его матери.

– Давайте-ка выпьем с вами чаю, – предложил я, и мы вышли в комнату ожидания.

Когда мы уселись, я спросил, знала ли она раньше, что ее сын наркоман. Она подняла на меня глаза.

– Ну конечно, я знала. Это все моя вина, – последовал ответ. – Я сама ему разрешила. Разрешила колоться в моем доме. Он на героине уже 4 года. Я сама заплатила за сегодняшнюю дозу, – продолжала она, заливаясь слезами.

– Что?! – воскликнул я в изумлении. Я-то считал, что моя мама проявила крайнюю либеральность, когда в 12 лет разрешила мне прочитать «Любовника леди Чаттерлей»!

– Я давала ему деньги, уже давно. Иначе он будет красть и может попасться полиции, – объяснила она.

Женщина мне рассказала, что устроилась на подработку, чтобы оплачивать наркотики для сына.

– Он подсел на них лет пять назад, и примерно год мы вообще не виделись, а потом я как-то раз пошла в магазин, и вдруг парень попытался выдернуть у меня сумку. Это был он, – тихонько добавила она.

Она привела сына домой, отмыла и оставила на ночь. На следующее утро, застав его со шприцем в руках, поняла, что если сейчас его прогонит, то в следующий раз может увидеть уже в морге.

– Может, зря я ему разрешила остаться? – спросила она. – Но что мне еще оставалось делать?

Когда сталкиваешься с подобной дилеммой, начинаешь понимать, что единственно верного ответа тут нет. Я бы ее понял, захлопни она дверь у него перед носом. Но точно так же я понимал, почему она этого не сделала. И не мог с уверенностью сказать, как поступил бы сам на ее месте.

Для врача героиновые наркоманы – пациенты крайне неприятные. Они отнимают массу времени и зачастую реагируют агрессивно. Это регулярные посетители пунктов скорой помощи, которых мы подлечиваем и отправляем обратно в их мир. Если бы я не работал в клинике для наркоманов, то этим бы и ограничивался мой с ними контакт. Даже в клинике я ощущал внутреннее сопротивление при общении с такими вот персонажами. Они были как изголодавшиеся хищники, мечтающие лишь о следующей дозе, но иногда мне все-таки казалось, что где-то глубоко внутри у них осталось что-то человеческое: в наших беседах изредка мелькали моменты, когда становилось ясно, насколько отчаянно им хочется изменить свою жизнь. И только за это я и мог уцепиться.

Наркоманы эгоистичны. Они пытаются отстраниться от окружающего мира, вообще от всего, включая и других людей. Их выбор влияет не только на их жизнь, но и на жизнь родных и друзей. Внезапно я понял, что женщина передо мной оплакивает не только состояние своего ребенка, но и выбор, который ее принуждают делать, тот факт, что она является соучастницей в преступлении, разрушающей жизни и ее, и сына. Сегодняшняя передозировка просто стала последней каплей.

– Как мне надо было поступить, доктор? – снова спросила она меня.

Воистину, до чего тонка граница между стремлением помочь и разрешением, чтобы тебе сели на шею! Тем более, когда кого-то очень любишь.

– Почему мне никто не поможет? – вопрошал мистер Джейкобс, наваливаясь на меня.

Я отступил в сторону, и он наткнулся на каталку. Таня и еще одна медсестра закатили глаза и поволокли его обратно в бокс. Он осыпал их ругательствами, но они не реагировали.

– Завари-ка мне чайку, ты, красотка, – скомандовал он, когда Таня выходила за дверь. Она даже не оглянулась.

По коридору разносились пьяные крики. Пока я разговаривал с мистером Джейкобсом, какой-то мужчина ввалился в бокс, якобы в поисках туалета. Он едва держался на ногах, и охранник сопроводил его обратно в палату, велев смотреть под ноги, так как мистера Джейкобса только что вырвало прямо на пол. Добро пожаловать в отделение скорой помощи в пятницу вечером.

Мое последнее дежурство тянулось на редкость долго. Мистер Джейкобс требовал, чтобы его осмотрели, потому что ему срочно нужна помощь. Он не мог объяснить, что именно от нас хотел, видимо, чтобы мы помогли ему бросить пить. А пил он сильно. Пробовал программы детоксикации для алкоголиков, но, продержавшись пару недель, снова возвращался к бутылке. Он винил в этом руководителей программ – они, мол, недостаточно старались. Ответ на вопрос мистера Джейкобса поможет ему кто-то или нет, заключался в том, что ему никто не мог помочь, пока он не возьмет на себя ответственность за собственное пьянство. Только один человек мог заставить его бросить – он сам. Ему следовало твердо решить оставаться трезвым и дальше придерживаться этого решения.

Алкоголь – самый распространенный наркотик в Великобритании, и с ним связано наибольшее число злоупотреблений. Их последствия можно наглядно лицезреть в пунктах скорой помощи, куда привозят пьяных пациентов на любой вкус и цвет: от бездомных, которые пьют, чтобы расцветить свою унылую жизнь, до развеселых тинейджеров в сопровождении парочки хихикающих друзей, неустанно строчащих кому-то смс. Сюда попадают как те, кто перепил случайно, так и закоренелые алкоголики, глушащие спиртное с утра до ночи и с ночи до утра. Здесь может оказаться дамочка, мучающаяся похмельем, и бизнесмен, который упал на улице и разбил голову о камень, а теперь постепенно приходящий в себя после вчерашнего. Пьянчуга с окровавленным лицом и пожилая леди, злоупотребившая джином. Пока принимаешь пациентов, кажется, что в городе прямо-таки пьяная пандемия, хотя в действительности это, конечно, не так.

Работая в скорой помощи, начинаешь понимать, что ничего не изменится, пока человек не возьмет на себя ответственность за свои действия. Меня поражает, сколько общественных ресурсов отвлекают на себя алкоголики. Наркоманы и бездомные, конечно, во многом зависят от социальных служб, но алкоголики – куда более тяжелая проблема. И ведь не алкоголь разбивает машины, нападает на людей или швыряет кирпичами в окно. Это люди, которые решают напиться и вот так вот себя вести. Пьяные хулиганы не изменятся, пока на них целиком и полностью не ляжет ответственность за их поведение.

Тем временем в отделении Таня вручила мистеру Джейкобсу швабру и проинструктировала, как ей пользоваться. Определенно, от этого он начал трезветь.

– Вы же шутите, правда? – рассмеялся я.

Миссис Грин покрылась пепельной бледностью.

– Нет, я серьезно.

Улыбка сползла у меня с лица. Я уставился на нее, не веря своим ушам.

Миссис Грин было за пятьдесят. Она работала в местном доме инвалидов, вырастила двух детей и была замужем. Прошлой ночью она попыталась покончить с собой. В жизнерадостном мире психиатрии такое случается регулярно, но поразило меня то, что она, испугавшись, уговорила кого-то другого ей помочь. За 20 фунтов некто вколол ей летальную дозу героина. К сожалению – или к счастью, – героин, который продали миссис Грин, содержал такое количество примесей, что действие его сильно ослабилось, и укол ее не убил. Она в бессознательном состоянии несколько часов пролежала на улице, пока прохожий ее не заметил и не вызвал скорую помощь. После случая с Флорой я боялся даже думать о том, с чем ловкий продавец мог смешать героин, однако в любом случае ей эти примеси не нанесли вреда – в каком-то смысле следовало порадоваться, что чья-то небрежность дала в результате столь положительный эффект.

Чего я никак не мог понять, так это того, как мог человек согласиться, по сути, на убийство за каких-то 20 фунтов. Что, в наши дни жизнь действительно столько стоит?

– В придачу я отдала ему свои часы, и знаете, что самое неприятное? – спросила она.

– Что же? – ответил я, пытаясь себе представить, что может быть хуже, чем обнаружить, что цена твоей жизни – 20 фунтов да поношенные Argos.

– Когда я очнулась в скорой, то поняла, что он еще и сережки с меня снял. Господи, они-то ему зачем понадобились?

Миссис Грин рассказала, что у нее выдался нелегкий день. Она решила покончить с собой, ну или, точнее, заплатить кое-кому, чтобы он за нее это сделал, потому что в то утро ей прислали выписку по кредитной карте.

– Мне никогда не выплатить такой суммы – это я сразу поняла. Тут муж тоже ее увидел и стал на меня кричать. Я почувствовала себя полным ничтожеством.

Сумма долга по кредитке, накопившаяся за последнюю пару лет, превышала ее зарплату почти в восемь раз.

В том, что миссис Грин оказалась в подобной ситуации, можно было обвинить множество людей, включая ее саму. Кредиты, точно так же, как и наркотики, сулят немедленное удовольствие, которое так и манит людей наподобие миссис Грин. Что хорошего было в ее жизни? У мужа рассеянный склероз, живут в крошечной муниципальной квартире, зарплата – кот наплакал. Она потратила эти деньги, покупая вещи, которые не могла себе позволить, просто чтобы почувствовать себя немного лучше. В нашем обществе, чтобы быть кем-то, надо потреблять. Счастье стоит на полке в магазине за углом – естественно, с ценником.

На утро, под конец дежурства, я выписал миссис Грин: результаты ее анализов были в норме. Когда я пришел в палату, вокруг ее постели стояли муж и двое детей: они говорили, как сильно ее любят и что ей ни о чем не надо тревожиться. Все-таки есть на свете вещи, которые за деньги и правда не купишь.