а сама она принадлежала к той породе людей, кого трудно представить ребенком, – кажется, что такие, как она, сразу рождаются взрослыми, в бежевых брючных костюмах и с сигаретой, зажатой в пальцах.
2 Ұнайды
Джоанна Смит Рэйкофф – автор романа «Счастливый век» (A Fortunate Age), удостоенного Приза Голдберга за лучшее произведение художественной литературы начинающих писателей и Приза читательских симпатий журнала Elle; книга также попала в список «выбор редакции» в New Yorker и стала бестселлером San Francisco Chronicle. Как журналист и критик, Джоанна сотрудничала с New York Times, Los Angeles Times, с книжным приложением к Washington Post, Boston Globe, Vogue, Time Out New York, O: The Oprah Magazine и многими другими журналами. Ее стихи печатали в Paris Review, Western Humanities Review, The Kenyon Review и других журналах. Имеет ученые степени Колумбийского университета, Университетского колледжа в Лондоне, Оберлинского колледжа. Живет в Кембридже, Массачусетс
1 Ұнайды
Рассказы Сэлинджера – анатомия утраты; каждое слово в этих рассказах кричит о потере, от первого до последнего. Даже «Выше стропила, плотники», один из самых смешных рассказов в английской литературе, пропитан отголосками смерти Симора, его самоубийства. Прошло семь лет; Бадди по-прежнему в трауре. Даже «Над пропастью во ржи» – не что иное, как портрет человека, переживающего горе: причиной ярости Холдена становится смерть его брата Элли. И Фрэнни не беременна: она скорбит, как и все семейство Глассов. Скорбящее семейство, которому не суждено оправиться от пережитого. Скорбящий мир, которому не суждено оправиться от утрат
1 Ұнайды
несколько страниц Зуи спрашивает, хочет ли Фрэнни поговорить с Бадди. «Я хочу поговорить с Симором», – отвечает она.
В
1 Ұнайды
Кутелла. Пройдет еще три года, я заберу детей и уйду от мужа – уйду к своему бывшему бойфренду из колледжа, тому самому.
Но теперь я любила еще и Бесси Гласс, любила ее не меньше, чем Фрэнни; Бесси, потерявшую двоих из семерых детей, причем один наложил на себя руки; Бесси, что бродила по квартире, как привидение, и боялась – боялась до помутнения рассудка, – что те же демоны, что не давали покоя Симору, примутся и за Фрэнни. В «Фрэнни и Зуи» есть один момент, почти невыносимый; в этот момент я всегда откладывала книгу и устраивала себе передышку. Зуи отчитывает Бесси за то, что та не знала, что «Путь паломника» принадлежала Симору. Фрэнни говорит матери, что нашла эту книгу в библиотеке. «Как можно быть такой глупой, Бесси, – в ярости накидывается на нее Зуи. – «Она взяла ее в старой комнате Симора и Бадди; сколько себя помню, книга всегда лежала на его столе». А Бесси отвечает: «Я стараюсь не ходить в эту комнату, и ты об этом знаешь… я не смотрю на старые вещи Симора».
В этот момент я всегда плакала. Через
1 Ұнайды
двадцать четыре года я прекрасно понимала Фрэнни: ее злость на мир, на мужчин, подобных Лэйну, которым этот мир принадлежал. Тогда я еще не обращала внимания на совершенство конструкции рассказов Сэлинджера, их восхитительную краткость и символизм, выверенный баланс социальной сатиры и психологического реализма, диалоги, воспроизведенные с поразительной точностью, как в жизни. В двадцать четыре я думала: вот бы научиться так писать. В тридцать семь я по-прежнему хотела научиться так писать, но уже понимала, почему этого хочу, и надеялась, что со временем «почему» превратится в «как».
Все эти годы я ощущала родство с Фрэнни – мне не давали покоя страдания окружающих, их неугомонные эго. Возможно, как Холден Колфилд, я вела себя «не по возрасту инфантильно». Возможно, я всегда буду человеком, не умеющим прятать свои эмоции от мира, как писал тот парнишка, человеком, который знает, что нельзя показывать чувства, но ничего не может с собой поделать. Возможно, я вышла замуж за человека, слишком похожего на Лэйна Кутелла
1 Ұнайды
Вот что интересно: говорят, Сэлинджера хорошо читать только в юности, потом из него вырастаешь. Мол, этот писатель затрагивает темы, актуальные лишь для подростков, и пишет о подростковых проблемах. Возможно, это и так. Я могу подтвердить: в агентство действительно писали читатели примерно от двенадцати до двадцати двух лет, таких было большинство. Но я познакомилась с Сэлинджером, будучи уже взрослой; точнее, в том возрасте, когда прощалась с детством, как Фрэнни, и начинала понимать, что все мои представления о жизни в этом мире не соответствуют действительности. Поэтому с каждым проходящим годом, с каждым последующим прочтением рассказы и герои Сэлинджера менялись и открывались мне с новой стороны.
В
1 Ұнайды
часто засыпала с детьми, зато вставала за несколько часов до их пробуждения, чтобы поработать в своем крошечном кабинете размером со шкаф. Этому научил меня Сэлинджер в тот год, что я работала в агентстве
1 Ұнайды
Тринадцать лет спустя я вышла на цыпочках из детской и устало легла на кровать с книгой. Из окна моей спальни доносился глухой шум колес с Вильямсбургского моста: машины ехали в Бруклин, в район, где я раньше жила. Меньше чем через год после моего увольнения из агентства умерла моя бабушка и оставила мне квартиру в Нижнем Ист-Сайде. Как и она, я теперь растила в этой квартире двух детей, детей, которые играли в тех же парках, где когда-то мой отец и его брат, а до них – моя бабушка с сестрами. Как мой отец когда-то, они ходили в гости к друзьям по Вильямсбургскому мосту. Их друзьями стали дети моих друзей. Как Холден и я сама, мои дети играли и росли под сенью величественных зданий Нью-Йорка. По субботам они тоже проходили мимо исполинского кита – Музея естественной истории; они тоже разглядывали оружие в музее «Метрополитен» и катались на карусели в Центральном парке. Они тоже кормили уток в пруду.
В
1 Ұнайды