Оглавление

8. 2. 27112017

.

Жене Елене.

Спасибо за любовь и веру в меня.

Безмерно благодарен Наталье Коноплёвой за поддержку и помощь в составлении этой книги.

Об Авторе

Родился в Таганроге. Окончил судоводительский факультет Дальневосточного высшего инженерного морского училища. Работал в море. Сейчас преподаёт в Морском государственном университете имени Г. И. Невельского на кафедре «Управление судном».

Заметки от первых читателей

Эту книгу написал очень достойный и талантливый человек. Нам всем есть чему у него поучиться. Он много пережил, многого в жизни достиг, но и много страдал. Он записывал мысли о жизни — просто для себя. День за днём, год за годом. И мы, его читатели и поклонники на блогах LiveInternet, однажды сказали: — Вот и Книга! Автор долго отнекивался, и тогда мы, поклонники, начали сами верстать эту книгу. К счастью, Автор согласился и сам завершил вёрстку.

Вот перед вами Писатель, каких в наше время мало. Вернее, он один такой — яркий, сильный, точный. Его язык великолепен и современен, темы — неисчерпаемы. Тексты полны любви к жизни, к людям, к каждому из нас.

Все сюжеты написаны в моём любимом формате: коротко и ёмко, чтобы читатель обалдел от первых строчек и захотел не отрываясь читать дальше.

Вехи

Возможности, тайны и слова

У каждого есть предел возможностей. Кто-то может запросто забеременеть, а мужики, как ни старайся — никогда. Кто-то прыгает хорошо, но выше головы — никак. Некоторые Гайдна часами могут слушать, а есть такие, что секретами горлового пения владеют. Почёт им и уважуха. Оно, конечно, так себе секрет, до государственных не дотягивает, но всё же: сидит себе бурят или нанаец какой, ноги под себя подоткнёт, уставится в одну точку и орёт медведем часами. Завораживает. Талантливо, ничего не скажешь.

Говорят, что у жирафов нет голосовых связок, а свинья не может смотреть в небо. Ну, за жирафов я особо не беспокоюсь: жирафам виднее, нужны ли им секреты горлового пения и умение орать дурниной на свежем воздухе. А вот за свинью я испереживался просто. Как же так? Живёт скотинка и не знает, что чуть повыше кончиков её ушей начинается прекрасное, голубое и необъятное небо! И именно оттуда идёт дождь, падает снег, а иногда даже самолёты. Столько прекрасного, а свиньи не в курсе… Радуга — и та в небе!

И я подумал: а что если свинью перевернуть вверх ногами, на спину? Поступить по армейскому принципу: не может — научим, не хочет — заставим. А? Насильно. Надо же ей хотя бы раз за всю её свинячью жизнь показать, что небо есть, что чудеса иногда гораздо ближе, чем можно себе вообразить, нужно только знать, куда смотреть.

Мне кажется, у каждой свиньи должен быть шанс увидеть небо. Я уверен, это жестоко: состариться и не знать в своей жизни ничего, кроме грязи.

А ещё я подумал, что, возможно, когда-нибудь найдётся некто и покажет нам, людям, что кроме обыденной грязи существуют и ангелы. Подойдёт и шепнёт на ухо несколько слов. И простые слова его перевернут наш мир вверх ногами. Может быть, он скажет: «Посмотри внутрь себя», — и, услышав это, наш ангел шумно захлопает крыльями. А, может быть, эти слова будут признанием в любви. Как знать?

Полоска

В этот день, 7 марта, вот только пятьдесят с лишним лет назад, шестнадцатилетним пацаном я в последний раз приехал во Владивосток. Чтобы жить здесь. До этого тоже были переезды то сюда, то обратно в Таганрог. Этот пока — последний.

Пятьдесят лет — немалый срок, как оказалось: столько событий заполнило эти годы! Событий много, факт. Но ведь это уже прошедший снег. Кому он интересен? В моём представлении, чем продолжительней жизнь, тем короче автобиография.

Посудите сами: окончив школу и поступая в мореходку, чего только не писал я про свою «богатую и яркую» жизнь: и про то, где родился, и в каком году в школу пошёл, и когда меня в пионеры приняли, а когда — в комсомол, и когда — свершилось! — я эту школу закончил. И ещё чего-нибудь, вроде награждения меня, любимого, значком «Ворошиловский стрелок» или про грамоту за громкое пение вспоминал… Мало ли было у меня, как казалось, значимых событий!

Дальше — проще. Уже писал примерно так: родился, окончил энский институт, и, получив энскую специальность самого необходимого работника, пошёл работать по выбранной специальности.

А жизнь всё стирала и стирала шелуху, просеивала события. Осталось: родился, образование высшее, последнее место работы — тыгдымское предприятие. Больше ничего и не нужно. Про все «цацки» вроде «Ворошиловского стрелка», степеней и званий уже просто делал пометки в соответствующих графах.

Но и этого, как мне кажется, неразумно много. Проще надо писать: про то, что родился, можно и не упоминать. Лишнее это. Раз живу, значит, — когда-то рождался. Элементарная логика. Необходимо лишь отметить: работоспособен. Вот и всё. Простая констатация. Всё остальное — пурга.

Мне кажется, дай срок и вся биография, все мысли, переживания, надежды и помыслы превратятся в тоненькую чёрточку между двумя числами. И так будет честнее.

О нас останутся воспоминания у тех, кому мы дороги или у тех, кому насолили. Зарубка на память. Борозда, которую мы прошли. Тонюсенькая ниточка среди невспаханного поля того, что смогли бы, да не удалось. Как белая полоска от реактивного самолёта в голубом небе.

Со временем растает и она.

Колокольчики

Рождаемся и уходим. Всё правильно. Всё невечно. Раз уж не смогли отсидеться тихохонько, взвалили на себя бремя рождения, то… Правильно. Всё. Это верно. Рождаемся с мамкиной помощью, её потугам благодаря. А уходим? Сами. Но — не совсем. В компании с одной Дамой. Ей можно. Она не чужая: стояла за спинами акушеров, знакомилась с вами в момент рождения. Запоминала, грустно улыбаясь, обещала придти. Она обязательная, эта Дама. Раз обещала — придёт. Она придёт посидеть с вами перед единственно важной для вас дорогой. Она придёт. И тихо-тихо запоют колокольчики.

Устало присядет рядом. Вздохнёт. Нужно ж не только символом посидеть, косой шевеля, надо и посочувствовать. Посопереживать, знаючи, что произошло: у кого сыночка, только что рожденный, жить перестал, кто навек друга потерял, кто сам вздохнул, и, пугаясь, уже не сам выдохнул…

Кого пошлёшь, такое сказать? Её же. Женщину. Видавшую. Старушку. Рожавшую. Знающую. Кого ж ещё? Больше некого. Она сама кричала, плакала, расставаясь. Она нутром печалилась, волчицей выла.

Обычно она молчит. Она мало когда снисходит. А уж если, то да. Она никому не нужна, страшна, непонятна, и — желанна. Всё вместе. Молчалива и всепонимающа. Старуха, женщина, девчонка… Снизойдёт — побеседуете. Вот тогда-то и посидишь, голенький душой, с ней, девчонкой, разговаривая.

Ты, взахлёб матерясь, она — молча соглашаясь. Такой вот разговор. Ничего для неё нового, в общем. Потому и не хочет она снисходить.

Рождаемся с криком. Уходим молча: всё сказано.

В очередной раз посидел с ней, вспоминая общих знакомых. Лену, которую хоронили сегодня, Жору Ильина, захотевшего перед смертью подойти ко мне и сказать: «я тебя уважаю», многих, кто уже не «кто», а «что». Или нечто. Невообразимое «что», бывшее банальным кем.

Я сижу со старушкой. Она иногда снисходит до ответов. Чаще просто шевелит черенком косы в траве. Плетёт венки. Почти как вы, из одуванчиков. Только у неё другие венки. Массивнее. Не на голову, а на память. Не для тебя, а от кого.

Она печально улыбается, слушая твою жаркую, страстную речь. Ничего нового. Для неё — ничего нового. Курочку? На базаре? Сушёные абрикосы? Маме в больничку? Просили, чтоб получше? Да, вы почти не соврали, это всё больным. Все больны. Все хотим. Вот только надо ли?

И, знаете, она молодая. Только очень печальная. Потому, что никто не хочет с ней говорить. И любить её никто не смеет.

Она проклята самой жизнью. Куда уж Иуде.