Оглавление

3. 22. 1978
   23. 1984

«- Хорошо, — сказал Снусмумрик.- А на мачте мы можем водрузить мой флаг. Он вам нравится?
Они взглянули на флаг. — Синий цвет сверху означает небо, — начал объяснять Снусмумрик, — а синий снизу — море. Черта посередине означает путь. Точка слева означает настоящее, а точка справа — будущее. — Вместительнее флага и не придумаешь, — сказал Муми-тролль.- Да, он нам нравится. — Но там нет меня! — возразил Снифф. — Точка слева — это можем быть и мы, если смотреть на нас с большой высоты, — сказал Снусмумрик».

(«Муми-тролль», Туве Янссон)

Бытие

Сначала ничего не было. Ни низа, ни верха, ни других сторон, до которых можно дотянуться рукой. Потому что руки тоже не было. Было темно и тесно. Пожалуй, всё. И так продолжалось почти девять месяцев с того момента, когда пришли сны.

Сны были разные. Про красный трамвай, душное лето и запахи. Запахов было много. Разных. Пахло влажной клеёнкой, акацией, куличами и травой на кладбище. Извёсткой побеленных деревьев. Разговорами. Разговоры бесконечны. И у каждого свой запах. По-своему пахнет сплетня. Совсем иначе — острый вопрос, пустая болтовня или обстоятельная беседа. Что уж говорить о пересудах. Интонации вплетают в разговор особые нотки. Нюансы букета. Надо признать, не всегда приятные. Остро пахло нуждой. Прямо кричало. Грохотало. Как цинковое ведро, если его пнуть со всей дури.

Терпко пахло шпалами, потеющими под летним солнцем на захолустном полустанке. Несколько раз снился паровоз. Будто я в нём еду так далеко, что дальше не бывает, потому что земля кончается, хоть она и круглая. Снились киты. Как я с ними плавал. Они трещали и посвистывали. А я улыбался, потому что спокойно. И ещё потому, что в отличие от разговоров киты все добрые. А разговоры — не все. Время от времени что-то в бесконечных пересудах задевало меня, заставляя беспокойно ворочаться. Иногда наступала тишина, научившая думать. Я размышлял, стараясь отогнать морок неуверенности и обрастал вопросами: зачем я? Нужен ли? И кому, если да? В моём положении был лишь один выход, и он неотвратимо приближался. Однажды мне приснились тяжесть, папа и безнадёжность. Все вместе. Я заплакал и появился.

Вместе со мной появились заботы, осознание одиночества и понятие первого. Первый шум, первый крик. Первое слово. И я вовсе не уверен, что оно было Богом. Простой глагол. Вроде «клади» или «режь». Любовь пришла без слов. Слова не нужны, если есть бабушка.

Первый шаг, первое падение, первый грех, проснувшаяся совесть. Никогда не спавшая жадность жить. Первый снег. Первый переезд. Бесконечное окружение: бараки, яичный порошок, мышеловки, сандалии с дырками, штаны с помочами, зелёнка, горчичники, вынос Сталина, сараи под толью, узоры жуков древоточцев, воздушные змеи из газет и дранки, колонны пересыльных, жаворонок в синеве, котики вербы, вкус буханки бородинского хлеба. Той, с бумажной полосочкой поперёк.

Море. Запах йода от песка. Выброшенные волнами полосы морской капусты. Оборванные кухтыли. Лесопилка. Кукуруза в трёхлитровых банках. Песня «Если бы парни всей земли». Игрушечные пингвин и обезьянка. Новый год. Мандарины. Дед Мороз. Единственный дед, который у меня был. Других не случилось.

«Советский Союз» — это не только страна, а, прежде всего, пароход. На нём работает моя мама. А я просто живу на нём. Потому что негде. И больше не с кем. Зато киты. Те, из первых снов. А с ними косатки, вулкан Тятя и бездонное небо, бережно обнимающее всё это.

За первым идёт второе. За «А» — другие буквы, звуки и символы. За «сначала» — продолжение. Вечное движение, в котором временные перемены, сиюминутные желания, случайные находки, закономерные потери и чей-то уход. Иногда — на час. Иногда — навсегда.

Ушёл отец, так и не ставший папой. Наивность. До капли. И по капле — доверчивость. Ушли бабушки, оставив любовь. Пришла зрелость, подступила усталость от вечных потуг и ошибок.

Бытие мимолётно. Кто бы спорил. Но я не стану спешить с выводами. Как же тогда любовь? Память? А усмешка внука, с искорками в краешках глаз, в которых нетронутая пока детская доверчивость, киты, бездонное небо с воздушным змеем, нежность бабушек и чуть-чуть меня? Смотришь и тонешь: ни низа, ни верха, ни других сторон.

Самое синее в мире Японское море моё

Далеко-далеко, за казахскими степями, за тувинскими горами, за островом Буяном, за колючей тайгой, в месте, где озеро Байкал уже сто раз ушло за горизонт, есть город Владивосток. Не каждая птица доберётся до середины Днепра, но каждая, точно, не один раз обгадится со страха, пока долетит до Приморья. А если и долетит, что вряд ли, то обязательно превратится в чайку. Потому как другие птицы в этой далёкой дали не выживают. Магадан, Провидение и Анадырь — места не столь отдалённые, спросите любого.

Ульянов-Ленин, Конфуций современной России, любитель расписывать ручку словом «учиться», и тот как-то в отчаянии написал: «Владивосток далеко». Потом подумал и обречённо добавил: «Но ведь город-то это нашенский и надо что-то делать». При царе-батюшке даже российские служивые моряки большей частью располагались в Порт-Артуре, настолько далёк им был Владивосток. Фёдор Конюхов пошёл искать путь из Владивостока куда-нибудь, в лучшие места. Ищет до сих пор, ногами подтверждая пословицу «хорошо там, где нас нет». С каждым днём гаснет уверенность, что Фёдор просто заблудился и скоро вернётся домой. Или нескоро. Или не вернётся. Полгода назад в цыганском таборе видели бородатого младенца, как две капли похожего на Конюхова, но он ли это или нет, никто утверждать не берётся. Да и надо ли? Тут и без него и сказок, и бородатых анекдотов достаточно.

Здесь когда-то стояли могучие суда китобойной флотилии «Алеут» и весь город сбегался на набережную, куда приходили, выполнив задание, плавбазы. Тут был порт приписки «Советского Союза». Понимаю, всего лишь пароход, но какое название. Бывала здесь и «Русь». Даже две. Каждая — в своё время. Отсюда уходили в океан грозные подводные лодки. Они тоскливо кричали на прощанье, словно одинокие косатки, предчувствующие долгую разлуку с любимыми. Кричали, но уходили. Потому что так надо. И кто ещё, если не они.

Здесь каждый час куранты на почтамте отбивали:

Сейчас часы молчат. Да и показывают бог весть что, только не время. Здесь у вокзала лежала брусчатка, любовно уложенная ещё в доисторические времена и продавали пирожки с китовым мясом. От самого здания вокзала, удивительно похожего на Ярославский, остро пахло углём и каждым из 9288 километром до Москвы.

Всё это есть и сейчас, но в памяти. Всё меняется. Лишь Солнце, как и раньше, встаёт с правильной стороны, да кашалотик, как и когда-то, ходит по бухте Золотого Рога, чешет свои бока о плавдоки и пускает фонтан, приветствуя рейдовые катера.

Здесь русский дух. Но очень слабый.

Сезонная зарисовка

Я живу недалеко от центра Владивостока. И в то же время — на окраине: уж так причудлив ландшафт нашего города, своими мысами и полуостровами вгрызающегося в бухты и заливы. Из окон моей квартиры видна бухта Золотого Рога с деловито кланяющимися портовыми кранами, отдыхающими у причалов судами, шныряющими буксирами и ежедневная хаотичная суета пронырливых чаек над портом. Даже через закрытые рамы слышны гудки торговых судов, солидно приветствующих друг друга хриплым баском и отрывисто переругивающихся с портом. Виден и Амурский залив, лениво разлёгшийся до границ с Китаем и Кореей. Его акватория несколько спокойнее, чем воды Золотого Рога. На ней изредка укрываются от шторма суда, пришедшие во Владивосток, да челноками снуют к нефтебазе танкеры. Другое движение в Амурском заливе крайне редко. Правда, летом здесь вечный праздник — бутонами расцветают на нём паруса яхт, участвующих в бесконечных регатах. По его глади, сломя голову, носятся водные мотоциклы, и прогулочные катера лихо вспарывают попавшие под форштевни волны, оставляя на воде белые шрамы бурунов. Здесь же, в Амурском заливе, прямо под моими окнами, стоянка парусника «Надежда». Возвращаясь из рейса, он неслышной тенью подкрадывается к моему дому, деликатно, стараясь не шуметь, становится на якорь и устало замирает до рассвета, чтобы утром лишь мне заметными знаками ехидно просемафорить: «Ну, что, Боря? Не жалеешь, что ушёл из морей?». Да как сказать? Если и жалею, то всё равно вида не подам. Чего мокроту разводить? На берег нужно уходить вовремя. Или чуточку пораньше, но обязательно без опозданий.

Стоит только залезть на крышу, можно увидеть и пролив Босфор-Восточный, отделяющий остров Русский от материка, и Уссурийский залив, и, кажется, даже часть Австралии. А уж несколько неказистых строений вокруг моего дома, построенных на заре прошлого века, и подавно. Не захочешь, а увидишь. Я же говорю: иногда трудно понять, центр ли это большого города или просто райцентр в российской глубинке. Рядом — дорога. Свёртка с неё убегает вниз, мимо забегаловки «У Флинта» к яхт-клубу и пляжу. Они буквально в двухстах метрах от дома.

Летними вечерами нередко слышны громкая музыка из отъезжающих с пляжа машин и пьяные песни отдыхающих, перемежаемые криками и матом. Рабочий класс и трудовая интеллигенция гулять изволят. Что поделать? Японское море гораздо синее Чёрного. Это даже не подлежит обсуждению. Облагораживают уют и покой района и толпы абитуриентов, зачем-то упорно приезжающих поступать в морской университет, в простонародье именуемый бурситетом, или коротко, знакомо — бурсой. Иногда по дороге к яхт-клубу с уверенностью армии Гудериана мчит вереница чёрных машин в сопровождении многочисленной охраны с мигалками и крякалками: там, внизу, их ждёт губернаторская прогулочная яхта. Да, летом у нас очень оживлённый район. Не Копакабана, но всё же.

Зимой здесь изо всех морских щелей свистит ветер. Днём одержимо стрекочут сороки, и гортанно пророчествует чёрное вороньё. А морозными ночами тоскливо воют собаки. Если прислушаться — чисто «Хор Турецкого» в подпитие исполняет «Степь да степь кругом». Случаются и душераздирающие сольные номера. Не обязательно собачьи. Закроешь глаза — вот ты и на хуторе близ Диканьки. Холодно, промозгло и жутко. Сейчас по всем приметам зима и я отчётливо ощущаю, как она давит на меня, невольно или сознательно помогая земной гравитации.

Вы знаете, почему мы не летаем? Дело вовсе не в гравитации. С ней-то мы справимся. Хотя бы потому, что гравитация привычна. Да мы ведь и не замечаем её вовсе! Нет, дело не в ней: на любого из нас дополнительно давит ещё что-то, и у каждого это «что-то» своё. Кого-то гнетёт разлука, кого-то — годы. Кто-то ползает в поисках потерянной любви, а кто-то наоборот хочет безвозвратно потерять постылое одиночество. Есть и такие, кого цепко держат сожаления о не случившемся. У каждого своя зима и избитые, отягощённые стужей крылья.

А знаете что? Главное помнить, что крылья всё же есть.

Закат

Красиво у нас, в Приморье, осенью. Сопки бугристым верблюжьим одеялом жадно лезут друг на дружку, тайга дикая, море синее, берег с выброшенным топляком, гирляндами морской капусты и запахом йода. Даже небо особенное: редко бездонное, чаще хмурое, обрушивающееся вниз, укутывающее землю ватой облаков. Небо мокро, но, по-своему заботливо, обнимает тебя плотным туманом со слёзками мороси. Грустное небо, слезливое. От такого неба у людей жабры прорастают.
Не поднимаем мы взгляд, редко смотрим вокруг — такая мысль пришла, когда вчера стоял на верхотуре сопки Сысоева. Передо мной красным глазом бычилось заходящее Солнце, а за спиной опаловой бусиной поднималась полная Луна. Далеко внизу, у ног, — море. И вокруг — ничего и никого. Только ты и ревущая, бескрайняя река ветра.

У ветра каждый раз вкус особый. И песни, для тех, кто хочет его услышать, он поёт разные. Сегодня глотки вечернего ветра отдавали талым льдом и сушили рот упорной зимой. Воздух на вершине всегда по-особенному пахнет, будто указывая тебе, слепому: очнись, неужели не помнишь?

Да помню я, ветер. Помню. Как такое забудешь? Задумался разве маленько. Где бы ты ни был, всегда узнаешь заветный запах места, которое тебя манит. Того края, где тебе мило, той точки, где вспыхнула твоя искра, где родился. Словно рыба, идущая на нерест в верховье родной речки, доверившись исключительно памяти запаха.