Андрей Васильев

Ночь гнева

Все персонажи данной книги выдуманы автором.
Все совпадения с реальными лицами, местами, банками, телепроектами и любыми происходившими ранее или происходящими в настоящее время событиями — не более чем случайность. Ну а если нечто подобное случится в ближайшем будущем, то автор данной книги тоже будет ни при чем.

Глава 1

— Опять завернули, — с недовольным видом произнес Морозов и ударил по столу черной папкой из кожзама, которая находилась у него в руках. — В третий раз уже!

— Если ты полагаешь, что мы все взяли и поняли, о чем идет речь, то это не так, — отпив чая, отозвался Ровнин. — Вариантов-то много. Дополнительное финансирование завернули? Два новых компьютера, которые еще в том году обещаны были? Или всем московским ОВД корпоративный тариф на мобильную связь полагается, а мы пролетели?

— Вот это будет жаль, — оживился Баженов, лежавший на диване и копавшийся в недавно им приобретенном «Сименсе SL-45». Если честно, он этим телефоном задрал весь отдел, потому что сначала рассказывал всем, как он хочет сию бесподобную модель купить, затем деньги занимал, а после того, как стал счастливым обладателем оного дива дивного, разве что только инструкцию наизусть не цитировал. — Хорошая штука, блин! Там минуты очень дешево стоят. А если ночью и внутри сети, то, считай, вообще даром!

— Факт, — подтвердил Антонов, отрываясь от написания протокола об изъятии холодного оружия в виде драгунской сабли у гражданина Зураба Гивиевича Мгеладзе. Означенный гражданин в данный момент находился в СИЗО, где ждал психиатрической экспертизы, поскольку за пару дней до этого он, густо матерясь на французском, которого, по показаниям знакомых, до того момента он в принципе не знал, ни с того ни с сего зарубил сначала жену, потом соседа, а после еще и патрульным, прибывшим на вызов, перепало, да так, что один в больничку загремел. Но поскольку злосчастная сабля уже лежала в хранилище отдела, а отчетность всегда должна быть в порядке, протокол все же следовало оформить по надлежащим правилам. — Мою Светку в банке к такому подключили. Вещь.

— Да при чем тут тариф? — поморщился начальник отдела. — Рапорт мой завернули. Не желает министерство внутренних дел тебе, Олег, звание старшего лейтенанта присваивать. И плевать им и на прошлогоднюю благодарность министра, и на твое ранение, и на выслугу лет.

— На министерство не греши, — невозмутимо ответил Ровнин и хрустнул яблоком, которое взял из стоящей рядом с ним корзины с фруктами. Ее он еще вчера притащил из клуба Ленца, куда заглянул для того, чтобы прояснить один неприятный вопрос. Правда, за ночь трудами Ревиной из нее исчезли все персики, виноград и сливы, но кое-что все же осталось. — Нет, им на меня, конечно, плевать, но конкретно здесь они не при делах. Это Машка со мной так счеты сводит. Да ты же в курсе, чего я рассказываю?

— Думаешь? — усомнился Александр. — До сих пор? Ладно тебе!

— Говорю тебе — ее рук дело, — заверил его Олег. — Не удивлюсь, что она и в канцелярию главка перешла лишь для того, чтобы мне жизнь малиной не казалась. Из инфоцентра не нагадишь, а оттуда — запросто.

— Ну, это ты уже себя переоцениваешь, — разделил сомнения начальника Славян. — Не тянешь ты на рокового красавца, по которому кто-то станет годами сохнуть. Помню я Машку, вполне себе зачетная девка, наверняка она замену тебе давным-давно нашла.

— Дело не в том, какой я, — прожевав кусок яблока, пояснил Ровнин, — важно, что посмел не по ее сделать. Такого Машка не то что мне, но и отцу родному не простит.

— Может, тогда не стоило вот так, сплеча рубить? — подумав, предположил Морозов. — Если знал, что она настолько злопамятная?

— Может, и не стоило, — согласился с ним Олег. — Но мне тогда не до сантиментов было. Да и вообще...

Тем, что скрывалось за словом «вообще», он в полной мере ни с кем так и не поделился, потому договор с Ленцем и смерть давно всеми забытого Равиля Алирзаева так и остались его тайной. Что же до упомянутого разговора с Остапенко, то он состоялся через несколько дней после похорон Францева, когда сотрудникам отдела в самом деле было вообще ни до чего. Ребята почти не спали, одновременно пытаясь зацепиться за хоть какие-то нити, ведущие к истинному виновнику смерти Аркадия Николаевича, и при этом еще выполнять свои непосредственные обязанности. Со вторым более-менее удавалось справиться, поиски же доказательств причастности Шлюндта к смерти Командора уперлись в тупик. Более того, выходило так, что он вообще тут ни при чем. Ни единой улики, ни единого доказательства отыскать не удалось, и если бы не железобетонная уверенность Веретенниковой в том, что именно этот человек стоит за гибелью Францева, то, скорее всего, данную версию в какой-то момент и Морозов, и остальные сотрудники просто отмели бы в сторону как безосновательную.

Вдобавок к осознанию непоправимой потери и накопившейся невероятной усталости добавились серьезные опасения, которые отлично отражала старая народная пословица про цветочки и ягодки. Уход Францева запросто мог стронуть с места лавину безнаказанности. Пока Аркадий Николаевич был жив, многие обитатели сумерек опасались давать себе волю и творить что пожелается, но вот теперь, когда его не стало, они могли решить, что руки развязаны и настал их час. Не сразу, со временем, но вероятность этого была очень велика. Само собой, мысли о подобном развитии событий особой радости сотрудникам отдела тоже не доставляли.

Ясное дело, на фоне всего происходящего разговор с Марией, которая как-то вечером дозвонилась Олегу и тут же потребовала очной встречи, его не обрадовал. Но понимая, что эта девушка, пока своего не добьется, от него не отстанет, все же согласился с ней пересечься, тем более что Остапенко, как оказалось, в данный момент находилась в кафе на Сухаревке, до которого ходу Ровнину было минут семь, не больше.

— Папа подарил, — вместо приветствия показала Маша юноше мобильный телефон. — Очень удобная штука, конечно. Ты что-нибудь будешь есть?

— Нет, — устало ответил оперативник, борясь с желанием прямо тут, на стуле, уснуть. За последние три дня он суммарно поспал часов, может, десять, потому даже его особо не битый еще жизнью организм начал сбоить. — Разве кофе выпить? Хотя куда еще, он у меня по венам вместо крови уже струится.

— Выглядишь не очень, — заметила Маша, — заездили тебя совсем.

— Спасибо за сочувствие, — не особо маскируя иронию, ответил ей Олег, — но у нас в отделе много разного случилось, потому мы все сейчас там не очень выглядим.

— А, ну да. — Остапенко сочувственно покивала. — У вас же начальника застрелили недавно. Блин, ужас, конечно.

— Ужас, — снова согласился с ней Ровнин. — Так для чего звала? У меня времени в обрез.

— Что желаете? — поинтересовался подошедший к столику официант.

— Кофе, — ответила девушка, дождалась, пока он отойдет, и спросила: — С какой новости начать?

— С хорошей.

— Обе хорошие, — рассмеялась Маша, — но неравноценные. Одна попроще будет.

— Вот с нее и стартуй.

— Мы с тобой идем на концерт. — Остапенко щелкнула застежкой сумочки и достала из нее два белых прямоугольника с надписями «Пригласительный билет».

— Самое время, — согласился с ней Олег. — Только его мне сейчас для полного счастья и не хватает. Живу скучно — сил нет!

— Это не просто концерт, а статусное мероприятие, — возмутилась девушка. — Там все начальство будет. А! Я поняла! Ты настолько заработался, что забыл, какой праздник на носу.

— Праздник? — Ровнин потер лоб. — Какой праздник? Ты про седьмое ноября, что ли?

— Про десятое, дурачок! — рассмеялась Маша, перегнулась через столик и щелкнула его билетами по носу. — День милиции. А это пропуск на концерт, который к нему прилагается. Между прочим, ого-го какой, там все звезды соберутся и нас чествовать станут. Причем обязательно кто-нибудь на себя нашу форму напялит, каждый год такое случается.

— За форму обидно, — заметил Олег, кивком поблагодарил официанта, который принес ему кофе, и выхлебал одним махом полчашки. — Не заслужила она такого.

— Не думала на эту тему. Но мы с тобой пойдем туда не песни слушать.

— А зачем тогда? — Маша все же смогла заинтересовать Ровнина своими дальними заходами.

— Знакомства полезные заводить, — мило улыбнулась девушка. — И вот тут мы плавно переходим к первой новости, самой главной.

— Удиви меня.

— С удовольствием. — Остапенко извлекла из сумочки сложенный вдвое лист бумаги и ручку. — Ознакомься и подпиши.

— Я просил меня удивить, а не напугать, — сообщил девушке Ровнин, но листок все же взял и развернул. — Что тут?

Если бы он устал чуть меньше, то, возможнее, быстрее бы среагировал на фигурировавшие в документе формулировки вроде: «в связи с невозможностью в данный момент применить полученные знания и умения в полной мере» и «прошу перевести меня», а так это заняло почти две минуты. Именно столько понадобилось Олегу, чтобы полностью осознать прочитанное.

— Все уже решено, — тем временем щебетала Маша. — Папка отправил кучу запросов по тебе, все с грифом «срочно». Дольше всех, между прочим, твой Саратов копался. Но все ответы пришли, все положительные, так что волноваться не о чем. Наверху все согласовано, должность тебя ждет. Сразу после оформления, кстати, третью звездочку получишь, этот момент тоже проговорен. А ближе к новому году и меня туда же переведут.

— Да что ты? — восхитился Олег, медленно проговаривая слова.

— В другое подразделение, конечно, не в твое, — уточнила девушка. — Совсем вместе не получится. Супруги в одном отделе служить не могут, ты же знаешь, такое только в кино бывает. Но в то же управление, конечно.

— Вот досада, — опечалился Ровнин, которого после только что прочитанного и услышанного слово «супруги» уже совершенно не смутило. — Эх!

Блин, значит, это все-таки Остапенко-старший шустрил насчет него. А он-то себе напридумывал! И, главное, сразу ведь эту возможность со счетов списал как изначально невозможную. А оно вон как — и невозможное возможно. Причем Аркадий Николаевич, выходит, докопался-таки до истины, просто не успел ему про это рассказать.

Хотя сделку с Ленцем все равно напрасной не назовешь. Ну да, запрос шел от чекистов, но Алирзаев все равно узнал бы, что к чему. Не от ведьм, так от кого-то из саратовских кадровиков. Слишком уж неплохая была награда для того, чтобы подобные сведения бесхозными надолго оставались.

Хотя это уже неважно, поскольку все, что могло случиться, — случилось. Неугомонный Равиль мертв, одна половина его банды тоже, вторая в данный момент на нарах парится за то, что приятелей своих постреляла, так что бояться больше некого. Можно даже домой съездить при оказии, родителей повидать и куртку зимнюю забрать.

Вот только когда такая оказия выдастся — поди знай.

— Олег, я не понимаю, — сдвинула брови Маша. — Что не так?

— Все не так. — Ровнин аккуратно вернул листок в первоначальное состояние и протянул его девушке. — Абсолютно. Я не буду ничего подписывать.

— Ты дурак? — искренне удивилась его собеседница. — Или я что-то не так объяснила?

— Почему? Все понятно.

— Так в чем дело?

— Мне не надо, — чуть подался вперед Олег. — Понимаешь? Меня и сейчас все устраивает.

— Ладно, — явно давя в себе желание повысить голос, произнесла Маша. — Давай еще раз, поподробнее. Наверху принято решение в следующем году создать новое управление, которое начнет заниматься преступлениями, связанными с компьютерами и всем таким прочим. Этого добра в стране все больше, а преступники у нас не дураки, новые технологии осваивают быстро, так что без специальной службы контроля не обойтись.

— И? — поторопил замолчавшую было девушку Ровнин.

— Новое управление — огромные перспективы. Все с нуля, у всех равные стартовые позиции. Ну, почти у всех, про руководство мы не говорим. Но все равно там сказочные перспективы открываются. Олежка, да такое случается раз в сто лет! Папка сказал, что при его поддержке, должном рвении и с учетом того, что через пару-тройку лет управление «К» станет невероятно востребованным, ты карьеру можешь сделать на раз-два. Генералом за десять лет, разумеется, не станешь, но маленькие звезды на большие сменить за это время вполне реально. На погонах, имеется в виду.

— А почему «К»? — заинтересовался Олег.

— Что — «К»?

— Ну, ты сказала — управление «К». Почему?

— Понятия не имею, — озадачилась Маша. — Так оно по бумагам проходит. Рабочее название, потом как-то по-другому обзовут. Или так и оставят. Олег, а тебя только это волнует?

— В целом нет, — пожал плечами оперативник. — Признаться, меня вообще вся эта история не очень трогает.

— Поясни, — сначала набрав в грудь воздуха, а потом выпустив его, потребовала девушка.

— Маш, если бы мне еще полгода назад кто-то сделал подобное предложение, то я бы, наверное, сначала подумал, что это шутка, а потом дар речи потерял, — мягко произнес Олег. — Серьезно. Онемел бы минут на пять, а то и больше. Но полгода назад и сегодня — разные вещи. Ты сейчас, скорее всего, спросишь, что изменилось, этот вопрос напрашивается сам собой. И, знаешь, я не знаю как тебе на него ответить. Правда не знаю. По идее, мой поступок выглядит как горячечный бред, потому что я отказываюсь от хорошей, чистой и очень перспективной работы ради того, чтобы остаться в заштатном отделе, где нет почти никаких перспектив. А те, что есть, сильно так себе, потому что они про получить пулю во время облавы или нож в бок при задержании. Но вот почему-то мне там нравится. Я знаю, что нахожусь на своем месте, и этот аргумент перетягивает все остальные.

Ровнин объяснял свою позицию Маше тихо, спокойно и вдумчиво, не жестикулируя и при этом еще улыбаясь. За то недолгое время, что ему было отведено на общение с Францевым, он перенял у него манеру доводить свою точку зрения до собеседников, находящихся на взводе, именно так, максимально дружелюбно. Даже если напротив находится тот, кого ты на нюх не переносишь или подозреваешь в чем-то сильно нехорошем, — никаких лишних эмоций. Нет от них толка, только быстрее спровоцируешь скандал или даже конфликт, который вобьет окончательный клин в отношениях с собеседником. А ведь кто знает, может, он тебе завтра зачем-то понадобится? Жизнь исключительно разнообразна.

— То есть ты отказываешься? — переспросила у него Остапенко. — Вот так запросто?

— Ну да, — подтвердил Олег. — Извини.

— Извини? — В голосе девушки сплелись воедино изумление, неверие, происходящее и гнев. — Ты нормальный? Папа потратил кучу времени, поднимал связи, договаривался, кому-то старые долги прощал, сам, может, в какие-то залез, а ты вот так, между делом, говоришь «прости»?

— Маш, но я же его об этом не просил? — резонно заметил Ровнин. — Верно? Он сам принял такое решение, сам его реализовал. Поговори твой отец со мной сразу, ничего бы делать не пришлось.

Олег, конечно, мог добавить еще пару слов насчет того, насколько он не любит, когда его втемную пробивают через «контору», но решил, что можно без этого обойтись.

— Просто он не мог даже предположить, что такие идиоты, как ты, в природе встречаются, — пояснила Маша. — Клинические! И я даже не представляю сейчас, как ему про наш разговор расскажу. Он же не поверит, что так бывает!

— Твой батя очень умный мужик, потому, когда ты ему изложишь подробности нашей встречи, он скорее обрадуется, чем ругаться начнет.

— С чего бы?

— Повторюсь: потому что умный, — пояснил Ровнин. — Он скажет тебе что-то вроде: «Хорошо, что узнали о том, какой этот парень дятел до того, а не после. После было бы неприятностей больше». И все, больше к этой теме возвращаться никогда не станет.

Разумеется, на этом беседа не закончилось, Олегу еще минут пятнадцать пришлось выслушивать обвинения, прогнозы, из которых следовало, что он под забором свою жизнь закончит, предположения о его деловой несостоятельности и еще много чего. В какой-то момент он решил, что, пожалуй, его теперь уже точно бывшая девушка моральную компенсацию за свои душевные травмы получила полностью, положил пару купюр, на удачу имевшихся в кармане, на стол и произнес:

— Маш, я, наверное, пойду. Просто ты повторяться начала, значит, все, что хотела сказать, уже сказала, дальше ни тебе ругаться, ни мне слушать смысла нет. Антону Семеновичу передай мои извинения, Наталии Борисовне низкий поклон.

— Ты же осознаешь, что на этом — всё? — уточнила девушка.

— Конечно.

— Вот и хорошо, — вздернула носик вверх Мария. — И просто уходи, потому что всякой ерунды вроде «не звони мне больше» или «ты об этом пожалеешь» от меня не дождешься.

— И правильно, — одобрил ее слова Олег и покинул кафе.

С тех пор они виделись только один раз, аж через два года, на праздновании дня милиции в концертном зале «Россия». Как правило, мелкую сошку из районных отделов на такие статусные мероприятия не зовут, но тут сложилась особая ситуация. За пару месяцев до праздника Олег совершенно случайно сначала вышел на крупный канал, через который куда-то на Восток чуть ли не эшелонами гнали оружие со складов Росрезерва, а после помог накрыть его совместной группе, сформированной из сотрудников МВД, прокуратуры и ФСБ. Мало того, он еще и пулю в плечо во время реализации получил, преследуя одного из главарей. Конечно, в таком крупном деле, да еще и успешно завершенном, после никто про лейтенанта из заштатного отдела и не вспомнил бы, но фокус заключался в том, что Ровнин суть вопроса изначально лично министру излагал. Случайно так карта легла, благодаря цепи совершенно невероятных совпадений. А тот, в свою очередь, про смекалистого лейтенанта не забыл, вот так Олег и оказался на сцене, где министр сначала ему руку тряс, после почетную грамоту вручил, а затем осведомился, почему он этому парню медаль «За отличие в охране общественного порядка» прямо сейчас выдать не может. С чего эдакого молодца в приказ не включили? Почему десяток разномастных начальников и их замов в нем есть, а его нет? Министра успокоили, обещали разобраться, тот, в свою очередь, заверил Ровнина в том, что медаль ему гарантирована, и принялся других сотрудников награждать.

Вот когда Олег шел на свое место, находящееся в самом конце зала, он и заметил Машу. Та на него даже не глянула, поскольку в этот момент общалась с сидящим рядом статным майором и тихонько посмеивалась, слушая его шутки. Причем у нее самой на погонах красовались уже четыре звездочки, из чего Олег сделал вывод о том, что ставка Антона Семеновича на новое управление сработала.

О том, что на самом деле Машка трудится не в стремительно набиравшем авторитет управлении «К», а в канцелярии главка, он случайно узнал через пару месяцев, когда решил выяснить судьбу своей награды. Да, Олега к тому времени жизнь уже порядком пообтесала, выбив из головы большинство иллюзий, но медаль ему получить все же хотелось, поскольку она красиво смотрелась бы на парадной форме, которую ему, как и остальным сотрудникам отдела, не так давно выдали по предписанию на вещевом складе по какой-то причуде ХОЗУ.

Вот тогда немного обросшего знакомствами в разных сферах милицейского бытия Ровнина и просветили относительно того, что бумаги на награду были оформлены, но затерялись, причем, скорее всего, не случайно. Дело в том, что к его скромной персоне проявляет повышенный интерес некая капитанша, которую не столь давно перевели в канцелярию откуда-то из информационного центра. Причем сильно непростая капитанша, за которой стоит кто-то довольно влиятельный, так что копать под нее не рекомендуется. Ровнин сообразил, о ком идет речь, после подумал, что медаль — штука хорошая, но тыкать палочкой в осиное гнездо не хочется, а потому имеет смысл просто махнуть на сложившуюся ситуацию рукой.

Но вот Машка, увы, считала по-другому.

— Как бы она не только тебе, но и всем нам пакостить не начала, — поставив точку в акте, высказал свои опасения Антонов. — Кто ее знает?

— Я ее знаю, — усмехнулся Олег. — Остапенко, конечно, стерва изрядная, но до подобного не унизится никогда. Это локальная война, остальные тут ни при чем, и им она вредить не станет. Больше скажу — это вообще исключительно ее война, потому что я в ней тоже не участвую. Ну и потом — она в курсе, что я точно на нее рапорт не накатаю, а вот вы — кто знает? Говорят, собственной безопасности план по раскрытиям сверху тоже спускают, потому они все жалобы, в том числе и от сотрудников, изучают чуть ли не под микроскопом. А там такие волчары — ни один папа не поможет, если вцепятся.

— Это да, — согласился Морозов. — С того года они народ здорово закрывать начали, особенно в Москве и Питере. Нет, многих за дело, спора нет, но иногда палку все же перегибают.

— Лес рубят — щепки летят, — изрек философски настроенный Баженов, разворачивая газету, которую вместе с папкой бросил на стол начальник отдела. — А потом — нам точно бояться нечего. Наша клиентура жаловаться не станет, да и здание вот так сразу найти не получится. Как обычно, проверяющие во дворах заплутают, вот и все.

— Так себе аргумент, — усмехнулся Александр. — Правовая грамотность растет, Славик, возможно, недалек тот час, когда какой-нибудь колдун возьмет да на тебя жалобу и напишет.

— С чего бы? — возмутился Баженов.

— А то не за что?

— Приведи пример.

— Да запросто. — Морозов уселся в раздолбанное кожаное кресло, которое в этом кабинете находилось с незапамятных времен и, возможно, помнило блистательную коронацию Николая II в Успенском соборе Московского Кремля, случившуюся 14 мая 1896 года. — Кто на той неделе у трех вокзалов отрихтовал гостя столицы так, что тот, наверное, до сих пор кровью сикает?

— Не гостя столицы, а гастролера, — поправил его Баженов, — который, на секундочку, на горожанах тренировался в части наложения проклятий. Причем, стервец, все больше баб выбирал, помоложе да покрасивее. Замечу отдельно — я его за руку поймал и был в своем праве.

— Никто не спорит, все так. Но жестить зачем? Чуть ли не до полусмерти его гвоздить для чего? Поймал, пару раз по ребрам съездил, позвонил кому-то из московских старшаков, тому же Мирону или Севастьяну Акимычу, и сдал поганца им с рук на руки. Слава, да они сами ему бубну выбьют так, что мало не покажется. Им визитеры из провинции в Москве не нужны, она их личная поляна. А теперь все сложнее.

— Намного? — заинтересовался Олег, выкидывая огрызок в мусорное ведро, стоящее под столом.

— Так, — повертел начальник отдела рукой в воздухе. — Мне Прокоп Никитич звонил, он сейчас у них вроде как за главного, недовольно в трубку бурчал о том, что, мол, без Францева вернулся отдел к старым временам и он, глядя на избитого парня, аж двадцатые годы вспомнил.

— Врет, хрен старый, — глядя в газету, рыкнул Баженов. — В двадцатые этого гаденыша вообще пристрелили бы ко всем хренам.

— Кстати — да. — Ровнин снова запустил руку в корзину, теперь, правда, цапнул грушу. — И еще относительно правовой грамотности. Саш, ты в курсе, что на ребят, работавших в отделе в тридцатые, их тогдашняя клиентура доносы куда надо стопками писала?

— Серьезно? — удивился Антонов. — Прямо доносы?

— Ну да. — Груша оказалась мягкой и сладкой настолько, что Олег даже глаза прикрыл от удовольствия. — Мол, и троцкисты они, и японские шпионы, и анекдоты, придуманные Радеком, в народ несут. Мне тетя Паша рассказывала. Но главное не это.

— А что? — уточнил Морозов.

— То, что ни одного из сотрудников отдела ни в тридцатых, ни в сороковых, ни в пятидесятых по политической статье не взяли. Отчасти трудами Павлы Никитичны, отчасти — поскольку там, где надо, знали, чем тут люди на самом деле занимаются, и палки им в колеса не пихали. Кстати, вот тетю Пашу — да, в тридцать восьмом замели. Или в тридцать седьмом? Короче, по лагерям и поселениям помоталась будь здоров. Но, заметим, до пятьдесят четвертого года она в отделе как штатная сотрудница и не числилась.

— В самом деле? — еще сильнее удивился Василий. — А я думал...

— ЧК-ГПУ-НКВД. Вот этапы большого пути тети Паши до того, как ее прикрыли. Она мне сама рассказывала.

— Видел я ее фото тридцатых годов, — уже другим тоном сообщил коллегам Славян. — И доложу вам так: за такую женщину полмира спали — не жалко будет.

— А мне она сказала, что ни одной довоенной фотографии не уцелело, — чуть расстроенно заметил Ровнин. — Дескать, при аресте изъяли — и все, с концами.

— Значит, не так уж она тебе и доверяет, Олежка, — ехидно поддел друга Баженов. — В отличие от меня.

— К слову, о фото. — Антонов вгляделся в газету, которую Славян держал в руках. — А вот это кто?

— Где?

— Да вот. — Парень встал, перевернул лист и показал снимок на нем коллеге.

— Василий, тебе не стыдно? — возмутился Баженов. — Для кого в России канал МТВ открыли? Да хрен с ним, с МТВ. Кто из нас молодежь? Ты, щегол безусый, или я, у которого уже яйца потихоньку седеть начинают?

— А правда — это кто? — Морозов глянул на фото, где был изображен жутковатого вида мужик, одетый во все черное и вдобавок с набеленным лицом.

— Мэрилин Мэнсон, — уничижительно обвел взглядом присутствующих Славян, — рок-певец, работает в стиле «индастриал». Ну и хард немного выдает. А что выглядит так... Имидж такой.

— Наш клиент, — глянув на фото, констатировал Антонов. — Ух, красавец! Только глянешь — рука сама к ножу тянется.

— Наш, не наш — неважно, — вздохнул Морозов. — Главное, чтобы он в Москве не надумал выступать. Наверняка ведь на эдакого чудика много охотников найдется — кому кровушку попробовать, кому мясца отщипнуть. Как-никак заморский деликатес!

— Так тут как раз пишут, что он в столицу летом на гастроли собирается, — хмыкнул Баженов. — Музыкальное событие года и все такое.

— Не было печали, — еще сильнее загрустил начальник. — Сначала на чемпионате по хоккею одиннадцатое место заняли, теперь эта напасть к нам намылилась, да и вообще... А вообще я эту газету не просто так сюда принес. Беда в том, что ты, Славка, как обычно, читаешь что угодно, только не самое нужное.

— А где нужное?

— Здесь. — Пошуршав страницами, Морозов ткнул пальцем в рубрику «Срочно в номер». — Можно вслух.

Баженов спорить не стал и с выражением прочел небольшую заметку о том, что неподалеку от села Вороново, которое располагается в Подольском районе Московской области, обнаружены тела четырех молодых людей, причем здорово изуродованные. Основной акцент же автор материала сделал на том, что у них всех жесточайшим образом были вырваны глотки, сердца и половые органы, чем подвел читателя к мысли о том, что, возможно, тут не дикие звери потрудились, а люди. Например — сатанисты.

— Насчет сатанистов — бред, — сразу сказал Олег. — Эта публика, конечно, не сахар, но сотворить такое... Сильно сомневаюсь. Да и мало в Москве настоящих адептов тьмы, в основном этим всякие раздолбаи балуются, большей частью из студентов. Для них вообще главными являются три вещи — забавно одеться, нервишки ритуалами, в которых ничего не смыслят, пощекотать и свальный грех после устроить. Третья забава приоритетнее первых двух. Да и насчет того, что у пострадавших половые органы вырвали, тоже сомневаюсь. Мне кажется, это так, для красного словца, приписано.

— Возможно, — кивнул Александр, — но трупы такие есть, я уже пробил. И да, разодранные в хлам. Их в морг отправили, в близлежащий Троицк, дело там же завели.

— Волкодлаки? — предположил Антонов.

— Так близко от столицы? — усомнился Баженов. — Да еще настолько жестко — четверых уработать, а после тела просто взять и бросить? По факту демонстративно, мол, «вот мы какие, умойтесь»?

— Самое скверное, что, может, так оно и есть на самом деле, — глянул на него Морозов. — Если ты не заметил, в последнее время подобных выпадов в нашу сторону все больше становится. Так почему бы волкодлакам не подтянуться к общему движению? Тем более что рядом с Вороновым обитает одна стая, довольно большая.

— Насколько? — уточнил Олег.

— Вожак, старшая мать, четыре волка, две волчицы. Ну, так было лет пять назад, сейчас, возможно, состав изменился. Но стая есть, я это точно знаю. Кстати, хорошо, что спросил. Давай-ка, Олег, бери руки в ноги и дуй сначала в Троицк, там глянь на трупы и с местным опером поговори. Ну а после езжай в Вороново, пообщайся с вожаком, попробуй понять — их клыков это дело, не их. Только поаккуратней, он мужик резкий, нашего брата не любит. Нет, добычей он тебя вряд ли сделать посмеет, но пошлет куда подальше — только в путь. И вот что еще — Ольгина с собой захвати. Ему наука, а мне спокойнее будет.

— Не вопрос, — покладисто согласился Ровнин, достал из стола растрепанный ежедневник с надписью «Комстар» и почти стершимся логотипом, раскрыл его и взял ручку. — Выкладывай подробности про стаю. Где именно обитают, как вожака зовут и так далее.

Глава 2

— Засиделся? — поинтересовался Олег у худенького голубоглазого паренька, сидящего на его бывшем месте в дежурке и думавшего о чем-то своем. — Подъем, младший лейтенант Ольгин. Труба зовет! Со мной за город поедешь.

— В самом деле? — обрадовался тот. — Вот здорово! А то последние три дня то под землей лазаю, то по чердакам. А за городом сейчас хорошо. Май же. Весна!

— Все относительно, мой романтический друг, — спустил юношу с небес на землю Ровнин. — Сначала нас ждет морг, там с солнышком и весенней зеленью дела сильно так себе обстоят.

— Лучше в морг, чем в канализацию, — стоял на своем его коллега. — Хоть не изгваздаюсь там.

— Тогда собирайся, — не стал спорить с ним Олег, доставая из кармана легкой светлой куртки сигареты. — Жду тебя на улице.

Ольгин появился на Сухаревке в январе 1998 года, через три дня после того, как сотрудники отдела, только-только оправившиеся от ухода Францева, понесли новую потерю. В схватке с пиявцем погиб Савва Свешников. Погиб как жил — спокойно, взвешенно, без лишних раздумий и сожалений. Он знал, что идет на смерть, заступая путь озверевшему от жажды крови и подгоняемому проклятием существу, но выбора особого у него не было. Либо отыграть ценой своей жизни пару минут, за которые к месту схватки подоспеют его друзья и завершат начатое, либо дать пиявцу пройти к детскому саду, откуда слышались голоса беззаботной ребятни, очень некстати вышедшей на вечернюю прогулку. В этом случае сотрудники отдела все равно бы, разумеется, прикончили тварь, в которую, благодаря мстительной жене и одной не сильно благоразумной ведьме, превратился еще недавно успешный бизнесмен, вот только Савва не захотел выкупать свою жизнь ценой чужих, да еще и детских.

Он еще дышал, когда пиявец перестал существовать, но шансов спасти Свешникова у коллег попросту не было. И все же Савва, верный своему принципу доводить начатое дело до конца, дождался того момента, когда Морозов снесет бывшему бизнесмену голову, улыбнулся, а после тихо, без стонов и предсмертных пророчеств, умер.

А через три дня в отдел пришел Ольгин, вытеснив из дежурки Антонова, который толком там и посидеть-то не успел. Впрочем, Василий по данному поводу совершенно не сокрушался, поскольку с первого дня жаждал обосноваться в оперской. Не понравился ему тихий первый этаж, и изучение архивных дел гиперактивного парня тоже не сильно привлекало. Он вообще не очень любил читать, но зато в плане пострелять, подраться и за девками побегать мог Баженову фору дать. Эти двое вообще были как две части одного целого, потому, собственно, довольно быстро подружились.

Ольгин же, напротив, оказался парнем обстоятельным, вдумчивым, не склонным к штурмовщине и вдобавок изрядным законником. Последнее обстоятельство, кстати, крайне расположило к нему тетю Пашу, считавшую, что без такого человека отделу существовать трудно. По ее мнению, выводить в расход всех тех, кто это заслужил, можно и нужно, но при этом всегда надо быть готовым к тому, что скоро времена опять поменяются и многие действия отдела снова придется обосновывать со стороны закона, потому Ольгин с его фотографической памятью и знанием вообще всех российских кодексов, несомненно, очень пригодится.

Впрочем, по фамилии к нему никто не обращался, так как с легкой руки Ревиной вскоре все Ольгина стали называть просто Саней. Во-первых, потому что это имя замечательно совпадало с его среднерусской внешностью, во-вторых, поскольку один Саша в отделе уже имелся. Нет, со временем Морозов, конечно, стал Александром Анатольевичем, как минимум во время проверок, но поначалу он оставался для коллег все тем же Сашей. Впрочем, он и не настаивал на лишнем официозе, хотя, конечно, некоторая фамильярность, вроде «Сашк, бухать с нами сегодня будешь?» довольно быстро сама по себе испарилась. Дружба дружбой, а служба службой, как верно подметила все та же Елена.

— Сань, ты за баранкой, — сообщил своему сегодняшнему напарнику Ровнин, перебрасывая ему ключи от машины. — Давай. Время идет, мы стоим.

— Девятка? — уточнил парень и печально вздохнул. — Блин!

— Не «блин», а повезло, — осадил его Олег. — Радуйся, что не своим ходом придется тащиться. Концы-то ого-го! В Троицк электрички не ходят, потому сначала на метро прокатишься, а после на междугороднем автобусе, который ходит раз в час. А потом еще обратно, причем вечером. А до темноты мы вряд ли управимся, уж поверь.

Хотя в целом грусть коллеги ему была понятна. «Девятка», которая досталась отделу еще при жизни Францева, по сути, дышала на ладан, и даже усилия приятеля Баженова, являющегося чудо-автомехаником, который мог оживить почти любой автомобиль, помогали ей все меньше. Впрочем, микроавтобус она все же пережила, поскольку тот в какой-то момент окончательно отказался заводиться, и реанимировать его не удалось. Но нет худа без добра, произошло это горестное событие крайне своевременно, поскольку буквально через пару дней после того, как Баженов, приехав из автосервиса, произнес фразу: «Народ, теперь ходим пешком. Девятку Мишаня через неделю отдаст, а микрик все, аллес капут», какому-то очень серьезному чину из правительства понадобилась помощь отдела, поскольку у него дома начало твориться нечто непонятное. В результате Морозов с Баженовым добирались до очень и очень респектабельного имения, находящегося в пригородной зоне Москвы, часа два с лишним, а когда обладатель высокой должности высказал им свое недовольство, то те без малейшего почтения ему ответили, что они опера, а не спринтеры, и впереди паровоза в самом прямом смысле бежать не умеют. Да и не желают.

Возможно, в другой ситуации грозный чиновник начал бы обещать сотрудникам отдела то, что они последний день в органах работают, или сулить «волчий билет», но поскольку его любимая внучка уже третий день не желала просыпаться и при этом еще в самом прямом смысле зеленеть начала, то он страшилки при себе оставил, вместо этого предоставив Александру со Славяном свободу действий.

Дело оказалось несложным, довольно быстро ребята выяснили, что три дня назад семилетняя Маруся с дневной прогулки притащила домой винтажный костяной гребень, который нашла на берегу лесного озера, находящегося неподалеку. Вот так девчушке одновременно и свезло, и не свезло. Свезло, поскольку гребешок тот на самом деле был предметом, сработанным не один век назад, и тянул на музейную редкость. А не повезло, потому что он принадлежал шишиге, нечисти для людей не сильно опасной, но крайне мстительной. Само собой, обнаружив пропажу и поняв, что с этого момента волосы ей расчесывать нечем, шишига бросилась на поиски любимой вещицы и быстро добралась до дома чиновника. Внутрь людского жилья без приглашения она попасть не могла, Покон не дозволял, но у хитроумной озерной жительницы имелись другие способы поквитаться за нанесённую ей обиду. Проще говоря — она через гребень навела на похитительницу порчу, которая стремительно начала превращать малышку в шишигу же. Будь Маруся постарше и урони первую женскую кровь или пройди обряд крещения — такой номер бы не прошел, а так изобретательной нечисти ничего не мешало.

Дальше все было просто — Морозов нашел под подушкой малышки гребень, дождался вечера, вышел за пределы участка, где без особых сложностей и отыскал в близлежащем леске шишигу, знавшую, что вот-вот новая служанка притащит ей желаемое, поскольку третья ночь стала бы для Маруси последней. Ясное дело, поначалу злая на людей нечисть общаться с начальником отдела не пожелала, но последовательная демонстрация сначала гребня, а после ножа оказала на нее нужное воздействие, и минут через десять было достигнуто согласие. Шишига отправилась на берег своего озерца расчесывать сбившиеся в зеленые колтуны волосы, а Александр Анатольевич — обратно в дом.

Зрелище проснувшейся внучки, у которой зелень с кожи пропала, настроило чиновника на крайне благодушный лад, настолько, что он сначала сотрудников отдела коньяком попотчевал, а после задал вопрос на тему «не надо ли чем помочь».

Морозов, воспитанный Францевым в традициях аскетизма и, как он, не любящий подарков с барского плеча, хотел было сказать, что ничего им не нужно, но его опередил Баженов, заявивший, что при наличии у отдела транспорта Марусе полегчало бы куда быстрее. Высокий чин кивнул, и уже к следующему вечеру во дворе, где стоял желтый дом, появилась новая машина. Не микроавтобус, что всех опечалило, всего лишь «Волга 2402», но это было лучше, чем ничего. Тем более она, несмотря на то что с конвейера уже как много лет сошла, была как новая, что и подтвердил знакомый Славяна, к которому автомобиль отогнали на следующий же день. Надо же было понимать, чего ждать от данного приобретения?

Но, понятное дело, Ровнину эту машину никто бы сегодня не доверил, ибо Морозов во второй половине дня собирался наведаться к Ростогцеву для профилактической беседы.

— Знаешь, Олег, может, на автобусе было бы и лучше, — вздохнул Саня, выруливая со двора. — Как бы движок не полетел. Ладно, если в городе, тут хоть что-то придумать можно. А если нет? Тачку одну на трассе ведь не оставишь, мигом «разуют». И голосовать без толку, все равно никто не остановится. Что делать станем?

— Баженову позвоним, — беззаботно ответил Ровнин, показав напарнику «Нокию 3210», купленную им в прошлом году. — Машины — зона его ответственности, так что приедет, никуда не денется.

— Не факт. Мобильные ваши и в городе не везде берут, а уж за ним и вовсе в куски пластмассы превращаются, — резонно возразил Ольгин, до сих пор не обзаведшийся стремительно завоевывающей массы технической новинкой, а потому относящийся к данному виду связи с определенным скептицизмом. — Плюс сегодня пятница, Славян с Антоновым наверняка куда-то забурятся, чтобы бухнуть и девок снять. Традиция, однако.

— Второй аргумент более убедителен, чем первый. Хотя, если совсем честно, оба имеют право на существование. А значит что?

— Что?

— Значит, нам не надо клювом щелкать и поставленные задачи выполнить до того, как эти двое пустятся во все тяжкие, — назидательным тоном произнес Олег, надевая очки Ray-Ban, те самые, которые ему сто лет назад подарил Васек. — Это в наших интересах.

— Так я не против, просто хочу заранее обозначить... — забубнил Саня, после заметил, что коллега его, похоже, вообще не слушает, и пробормотал: — Да и ладно. Мое дело предупредить.

Что до Олега, то он, глядя в окно через прозрачную черноту очков, вдруг вспомнил родной город, в котором за минувшие годы побывал всего дважды.

В первый — давно, еще в девяносто седьмом, и то, что называется, «наездом». Не в смысле «под кем ходишь», а — утром приехал, вечером отбыл. Ну да, мама расстроилась, даже всплакнула, батя тоже не одобрил, но времени у Ровнина совсем не было. Да он бы и не поехал, просто оказия выдалась, один знакомый Морозова в Саратов за рыбой на рефрижераторе отправился, вот и согласился попутчика с собой туда-сюда прокатить. Плюс то, что Олег мент и при оружии, тоже сыграло свою роль, ибо если в Москве и области установилась относительная тишина, то в остальной России дороги не везде были безопасны.

Вот потому юноша только и успел объяснить родителям, что все у него хорошо, он на отличном счету в новом ОВД, а также в достаточных количествах ест, пьет и спит. Мама было хотела задать уточняющие вопросы, но Олег это дело сразу пресек, поскольку у него не было ни малейшего желания объяснять в подробностях, что именно пьет и с кем именно спит.

Но в целом поездку можно было считать удачной, поскольку Ровнин приволок в Москву половину своего гардероба и, на радость Баженову, здоровенную сумку с мамиными соленьями и вареньями, а также сушеной рыбой, которую батя от сердца оторвал.

Второй раз Олег наведался в родной город в прошлом году летом, уже более основательно, на несколько дней. Походил по улицам, повстречался кое с кем из одноклассников и одногруппников, узнал подробности о тех, кого не увидел, и искренне изумился тому факту, что почти все девчонки уже замуж вышли и мамами стали, причем иные не по разу. За несколько лет в Москве он уже привык, что представительницы слабого пола в роддом не стремятся, аргументируя это тем, что сначала надо карьеру сделать, а уж потом рожать. И то если будет от кого, потому что одни же козлы кругом. Впрочем, рассуждать на тему, кто именно прав, москвички или саратовчанки, Олег не стал по одной простой причине — ему было пофиг.

Ну а незадолго до отъезда он повидался с Васьком, который теперь занимал должность заместителя начальника охранного агентства «Стальной легат». Бывший опер прибавил в весе, кожанку сменил на бордовый пиджак с блестящими пуговицами, а Ray-Ban на обычные очки в золоченой оправе. Но при этом деловая хватка у него, похоже, осталась та же, а рукопожатие, как прежде, крепкое.

— Заматерел! — похлопывая Олега руками по плечам, хохотал он. — Был щенок, а сейчас вон... Ну, не волчара еще, конечно, но и не сеголеток. Поди, уже старлейт?

— Пока нет, — не стал скрывать Ровнин, — но не теряю надежды.

— Да звездочки не главное, — отмахнулся Воронин. — Куда важнее уважение тех, кто на твоей земле живет. Уважение и немножко страх. Помнишь, я тебе объяснял, что все, кто под тобой ходит, точно должны знать свое место?

— Помню.

— Ну вот. А остальное, включая звание, — мелочи.

От Васька Олег узнал, что Емельяныча все же хватил удар. Бывший начальник Ровнина от него с трудом, но оправился, только вот теперь не пьет и не курит, отчего ему стало очень скучно жить, потому, вероятнее всего, он все же скоро помрет. Оленька выскочила замуж за следака из прокуратуры и уже второго ребенка ждет. Сан Саныч таки вышел на пенсию и в городе вовсе не появляется, круглогодично обитая в добротном домике на берегу Волги верстах тридцати от Саратова. Откуда у него деньги на постройку такого жилья взялись, никому не известно, но кое-какие догадки на этот счет у Васька присутствуют. Впрочем, он Нестерова ни разу не осуждает, поскольку все мы люди, все человеки. И потом — один раз не водолаз. Вон Пузырь, что Емельяныча сменил, отбитых на всю голову отморозков почти сразу после собственного воцарения на посту начальника за деньги принялся выпускать под подписку, а после они условные сроки получали — и ему хоть бы хрен. Правда, его полгода назад кто-то в собственном подъезде завалил по классике, той, которая «два в корпус — один в голову», но туда этой падле и дорога.

Вот тут уже у Ровнина появились определенные подозрения насчет того, кто эдак Пузырем распорядился, но он их, разумеется, вслух озвучивать не стал. Потому что если он угадал, то Васек, сняв форму, так и остался в душе ментом, а это достойно уважения. А если нет... Хотя и так ясно, что да. Какое там нет?

Коснулся Воронин и темы Алирзаева. В то, что у матерого бандоса-кавказца сердце оказалось слабое, Васек, разумеется, сразу не поверил и был уверен, что тут кто-то из его ближников постарался. Мало ли хорошей и надежной химии на белом свете существует, той, которая и очень здорового человека угробит быстро, качественно, по естественным причинам и без малейшего криминального следа? Да полно.

Но тем не менее следом за этим он шустро заслал некоторую сумму милицейским экспертам с тем, чтобы те не слишком докапывались до правды. Так сказать — умер Максим, да и хрен с ним. Эксперты, разумеется, сопротивляться не стали, поскольку до отбывшего в лучший мир азербайджанца им дело никакого не было, потому в акте появилась формулировка, свидетельствующая о естественных причинах смерти гражданина Алирзаева Равиля Магомедовича, 1967 года рождения, уроженца города Баку. И которая, по сути, являлась индульгенцией для свалившего в Москву молодого и непутевого бывшего коллеги Васька.

Олег, поняв, что Воронин оказал ему услугу, пусть и меньшую, чем Ленц, но все равно крайне весомую, мигом заявил, что долг платежом красен, и он, Ровнин, всегда готов его вернуть. Бывший коллега же, дослушав заверения юноши, только усмехнулся, похлопал его по плечу, а затем достал из сейфа бутылку коньяку, кою они вдвоем под нарезанный грудастой секретаршей Васька лимончик и выкушали.

А вот с Яной Олег так и не увиделся — ни тогда, ни потом. Пропала куда-то красотка-ведьма, точно ее и не было вовсе. Да и Марфа в жизни молодого человека после похорон Францева ни разу не появлялась, видеть Ровнин ее несколько раз видел, но задушевных разговоров, вроде как тогда, в девяносто седьмом, между ними больше не случалось.

Хотя — какие тут разговоры? Ситуация что в столице, что в стране складывалась такая, что никто уже не понимал, за что хвататься и куда бежать. Да, стрелять на улицах стали куда меньше, это правда, но зато начали громыхать взрывы, добавляя седых волос смежникам из «конторы». Опять же, дефолт в конце лета девяносто восьмого здорово подкосил народ, причем досталось даже тем, кто, согласно пословице, красиво жить и не начинал. Да что народ! Вурдалакам — и тем от грянувшей финансовой напасти досталось будь здоров как. Им и так вечно денег не хватало, а тут еще и сбережения в банках, которые еще вчера казались незыблемыми глыбами, накрылись местным тазом. А самое главное — не поделаешь ничего, хоть прокусывай шею управляющему отделением, хоть нет — толку ноль, деньги все равно не вернешь. Да что управляющим — рядовым сотрудникам банков досталось как бы не больше, чем кому-то другому. С одной стороны, их пострадавшие от дефолта вкладчики матюками обкладывают и норовят в рожу плюнуть, с другой — собственное высокое руководство исключительно завтраками кормит. Нет, зарплату платит, конечно, вот только переводит ее на карту, а в банкоматах наличных при этом сто лет как нет. И в хранилищах тоже.

Что до отдельских — по ним финансовые бури ударили, скажем так, односторонне. Накоплений ни у кого из сотрудников не имелось в принципе, а зарплату им выдавали наличными, поскольку пластиковые карты, пусть и появившиеся не вчера, массово в оборот еще не вошли, но вот какая беда — она и раньше за инфляцией не сильно поспевала, а в постдефолтное время и вовсе от нее безнадежно отстала. Настолько, что Олег даже стал подумывать на тему: «а не бросить ли мне курить», особенно после того, как цена пачки средних по качеству сигарет в какой-то момент сравнялась со стоимостью банки красной икры. Вот такой интересный кризисный подвыверт — курево и деликатес в одну цену встали. Более того, в какой-то момент табачные изделия вырвались вперед.

Ну и плюс пришлось крепко побегать за все теми же вурдалаками, которые от злости и осознания того, что их кинули, таки прикончили с десяток банковских служащих. Кто — операциониста, открывавшего когда-то вклад, кто — управляющего, в свое время щедро раздававшего обещания, а кто — фигуру рангом повыше. Впрочем, про эти смерти даже газеты писать не стали, поскольку в те августовско-сентябрьские дни из окон вниз головами, точно осенние листья, летели и банкиры, и владельцы фондовых бирж, и собственники заводов, и куча другого делового люда, еще вчера считавшего себя хозяевами жизни. Кто — потому что после красивого бытия снова тянуть лямку от зарплаты до зарплаты не желал, кто — от осознания, что жизнь просрана, а кто — и от того, что так, самому, выпилиться быстрее, проще и не слишком больно. В принципе, разумный выход. Где-нибудь в зачуханной бойлерной с паяльником в заднем проходе умирать куда неприятнее и дольше.

Впрочем, обитателям Сухаревки и без погонь за мстительными вурдалаками было чем заняться. Ближе к концу века как-то вдруг оживилась московская нежить и нелюдь. Не вся, не сразу, не вдруг, потихоньку, но при этом, если можно так высказаться, планомерно.

Ладно гости столицы, они и до того частенько пересекали ту линию, за которой столкновение с отделом неизбежно, когда по недомыслию, когда в азарте. Но, например, оседлые перевертыши никогда себе такого раньше не позволяли. Вернее — за ними тоже, разумеется, всякое числилось, но они отличались редкостным для нелюди благоразумием и расчетливостью и если уж что-то неблаговидное творили, то трижды перед этим подумав и подстраховавшись. А тут — пожалуйста, один из них пять человек на тот свет отправил, особо даже не скрываясь. Более того, он был крайне удивлен, когда за ним заявились Морозов и Баженов и, похоже, что искренне не понимал, за что ему сейчас голову отрубят.

И так — чем дальше, тем хуже. То призраки из числа старомосковских, те, которые еще потешное войско царя Петра помнят, детей за собой в призрачный город уведут, чтобы там их души выпить без остатка, то русалки из Яузы чуть ли не с парапета парня в воду утащат, то Лихо пьянчуг, которых за последнее десятилетие в столице здорово прибавилось, начнет изничтожать. Не одного-двух, как прежде, а чуть ли не пачками.

Но самым неприятным в этом было то, что никто из пойманных лиходеев вины за собой не ощущал. Даже те, кто вроде бы прежде абсолютно нормально с отдельскими сотрудничал. Тот же водяник из Яузы, прежде вполне адекватный при переговорах и не проявляющий никакой агрессии к горожанам, отказался выдавать виновниц происшествия, в ходе которого утонул парень, заявив что-то вроде:

— Девки мои в своем праве. Река наша? Берег наш? Ну и нечего в русалью неделю обжиматься, понимаешь, на глазах у всех. Приличия знать надоть. Спасибо скажите, что только его одного утащили, без потаскухи.

«В своем праве». Именно эту фразу оперативники слышали от тех, кого ловили, чаще всего. Такое ощущение, что в городе все теперь были в своем праве, кроме, пожалуй, основного народонаселения Москвы. Права людей чем дальше, тем больше не рассматривались как таковые.

Разумеется, никакой случайностью тут не пахло, даже малоопытному еще Ольгину было предельно ясно, что кто-то очень умный и недобрый накаляет обстановку, подводя под стремительно набирающий скорость беспредел некую чуть ли не правовую базу. Ну или как минимум логическое обоснование. Но кто, что — ниточку, за которую можно уцепиться, ухватить пока не получалось. Морозов и его подчиненные провели множество бесед с самыми разными представителями ночной Москвы, как задушевных, так и с пристрастием, но результат все они показали нулевой. Кроме хрестоматийных «да все так думают» или «ведь правильно всё», изложенных разных формулировках, им ничего добиться не удалось.

А ситуация между тем накалялась все сильнее, поскольку, глядя на происходящие, потихоньку начинали бесчинствовать без оглядки на отдел до того стоявшие в сторонке представители наиболее многочисленных обитателей сумрачной столицы, а именно вурдалаки и ведьмы. Да-да, они раньше себе многое позволяли, но точечно, чаще всего по молодости и недомыслию. Сейчас же все обстояло совсем иначе, сейчас и те и другие начали убивать просто потому, что могли себе это позволить. Не из голода, не для того, чтобы годы забрать, а из куража. Захотели — и убили.

И их больше не останавливало то, что кого-то из их сородичей за содеянное обезглавили или кучкой пепла сделали. Словно пропал страх — что перед отделом, что перед собственными старшими.

При условии, конечно, что старшие все происходящее на самом деле, а не на словах осуждали. Павла Никитична, например, была уверена, что те, наоборот, провоцируют набирающую мощь волну насилия, тем самым проверяя, до каких пределов она может дойти. И есть ли они, собственно, вообще?

Олег с умудренной жизнью уборщицей был полностью согласен и чем дальше, тем больше не понимал Морозова, который все еще пытался решить создавшуюся ситуацию дипломатическим путем, пусть даже отчасти и замешанным на смертях виновной в гибели людей нечисти и нежити. Как, кстати, и Баженов, который после смерти Свешникова занял должность заместителя начальника отдела. Правда, то, что Ровнин и Славян стояли на одних позициях, ничего не значило, поскольку подход к решению назревшего вопроса у них все же был разный. Баженов считал, что надо просто мочить всех, кого можно, без суда и следствия, чтобы остальным небо с овчинку показалось. Олег же полагал, что тут следует действовать куда более осмысленно, если угодно — стратегически. Да, безжалостно, но — осмотрительно.

Но в открытый спор с приятелем он не вступал, предпочитая просто кивать, слушая на разводе и перекурах его постоянные «да всех завалим на хрен» и «будут знать, как по беспределу шарашить народ». Во-первых, потому что когда Славян орал сам, то других не слышал, во-вторых, поскольку за последние годы Олег вообще взял за правило говорить меньше, а слушать больше, после же поступать так, как сочтет нужным. Разумеется, с тем условием, что его действия никак не навредят ни делу, ни коллегам, так как общественное, сиречь отдельское, он,