Оглавление

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

О Боже доблести, надежды, Боже сил!

Мне милость изъяви, дабы я не жил вскую,

Дабы не преступил я заповедь святую

И враг от доблести меня не отвратил.

Гильем дельс Амальрик[1]

«Нынешним утром собираюсь я покинуть отчий дом и фьеф Фармер, дабы ступить на путь подвигов и приключений, целью коего есть получение рыцарского пояса. Но прежде перед отцом небесным и совестью своей даю слово делами доказать, что достоин буду принять высокий рыцарский сан. Посему нарекаю себя в мыслях своих странствующим оруженосцем и обещаю вершить дела свои именем Господа и только им; быть до конца преданным вере своей и твердым в слове своем; свято чтить обычаи предков; никогда не отступать перед опасностью, даже если имя ей смерть; никогда не прощать предателей, клятвопреступников и вероотступников; всегда приходить на помощь нуждающемуся и молящему о ней.

Тех же, кто прочтет эти записи, если меня уже не будет на земле этой грешной, смиренно молю о прощении за боль, причиненную своими проступками, свершенными не из злого умысла, а по глупости и беспечности, за обиды и несправедливости. Живите в мире и согласии.

Мишель, баронет де Фармер».

Великий пост, год 1183.

Фармер, герцогство Нормандия

Королевство Английское

Деревянный ставень покачивался от ветра и тихо постукивал о стену. Сверху доносилось воркование горлиц — в протяжных однообразных звуках слышалась безответная просьба: «пожа-а-алуйста, пожа-а-алуйста, пожа-а-алуйста». Мишель давно уже отвлекся от пергамента, свернувшегося трубкой в его расслабленной руке, и подставив лицо теплому весеннему ветру, смотрел на туман, поднимающийся над ржавыми с прозеленью холмами и перелесками, на позолоченные облака, в глубине которых поднималось солнце. В прозрачном воздухе звуки просыпающегося двора легко доносились до самого верха донжона.

— Лошади готовы, ваша милость.

Задумавшись, Мишель не заметил, как в комнату вошел Жак — старый слуга, бывший рядом с ним всю его недолгую жизнь длиной в шестнадцать лет, и готовый сейчас разделить все трудности путешествия. Жак держал в руках свою котомку и теплый плащ, подбитый заячьим мехом.

Вздохнув, Мишель развернул пергамент и пробежал глазами написанное. Добавить было нечего, он плотно свернул его и еще раз вздохнул.

— Передать это барону Александру? — осторожно спросил Жак и протянул руку.

— Нет, — коротко ответил Мишель, резко встал с сундука, поднял его крышку и небрежно бросил туда пергамент, потом сложил туда письменные принадлежности и прикрыл все это отрезом сукна. Крупная серая гончая, лежавшая рядом с хозяином, положив лобастую голову на его сапог, вскочила вместе с ним и выжидающе завиляла хвостом. Мишель потрепал пса по голове — его звали Саладином или просто Салом, — повернулся к Жаку и твердым голосом произнес:

— Я готов. Идем, Жак.

— С отцом прощаться будете? — тихо спросил тот, отведя глаза в сторону.

— Зачем? — пожал плечами Мишель. — Мы уже попрощались.

Обойдя сокрушенно молчащего слугу, он покинул комнату, быстро прошел по галерее и спустился в зал. Там начинали готовиться к обеду: слуги вытряхивали красную скатерть с хозяйского стола, протирали влажной ветошью отполированные рукавами доски; из кухни поднимались ароматные запахи выпечки. Мишель почувствовал легкий угол — словно тоненьким копьецом в сердце ткнули — он уходит, покидает родной дом, быть может, навсегда, а здесь продолжается все по-прежнему, и будет так после его ухода. Никто даже и не заметит, что его нет, разве что собаки. Впрочем, сейчас они радостной гурьбой кинулись к Мишелю, а завтра также будут рады кому-нибудь еще. Только кто ж теперь будет украдкой кидать им под стол пропитанные соусом хлебные горбушки?.. Ведь от хозяина замка, барона Александра де Фармер, такого угощения не дождешься — разве что кость обглоданную кинет.

На смену мрачным мыслям вспыхнула мальчишеская заносчивость — ну и пусть! Возитесь тут со своими тряпками, плошками, играйте в игрушки, ройтесь в земле или других заставляйте — все одно, а я избираю себе путь воина, судьбу, достойную потомка викингов и сына крестоносца!

Ни на кого не глядя, Мишель прошествовал через зал с таким видом, будто произнес эти слова вслух, и все смотрят на него с восхищением. Но на самом деле мало кто из слуг обратил внимание на молодого баронета, уходящего куда-то с надменным выражением лица — зрелище привычное. К вечеру вернется весь измочаленный, измазанный (и где только благородный так уделаться смог?) и станет требовать еды да питья, а то еще велит нагреть бочку горячей воды на ночь глядя…

Во дворе стояли две взнузданные и оседланные лошади с туго набитыми седельными сумками; Мишель, увидев одну из них — черную, как смоль, с белой полосой вдоль морды, почувствовал, как на душе, подернутой ледком тоски, чуть потеплело. Виглаф-конюх, пожалуй, единственный из слуг в замке знал, куда и зачем отправляется Мишель, и приготовил ему свою (да и Мишеля тоже) любимую лошадь — вороную кобылу-полукровку, дочку злобного арабского жеребца Сарацина. Фатима унаследовала от отца прекрасные формы и сообразительность, а крутой нрав и непримиримость к принуждению ей, по счастью, не достались. На ней катали, обучая понемногу верховой езде, шестилетнего Эдмона, младшего брата Мишеля, и ребенок уже считал покладистую кобылу своей, бесцеремонно дергая ее за хвост к ужасу няньки. Мишель, однако, имел свои виды на Фатиму, потому что вместе с Виглафом выкормил ее овечьим молоком — ее мать околела вскоре после родов. И теперь, увидев свою любимицу, готовую разделить с ним неизведанный путь, Мишель мысленно поблагодарил Виглафа, всегда безошибочно определявшего, что творится в душе юноши — вот и теперь.

Мишель ласково поглаживал Фатиму по лоснящейся гибкой шее, поджидая Жака, задержавшегося на кухне, когда к нему подошел Виглаф.

— Ты твердо решил? — когда поблизости никого не было, старый конюх обращался к Мишелю как к своему внуку, такова была негласная договоренность, установившаяся меж ними, Мишель же говорил с ним почтительно, как со старшим. Да и трудно было поступать иначе, даже сам барон никогда не позволял себе понукать им — повеления его звучали как просьбы, а зачастую он советовался с Виглафом о многих важных делах, как с равным: если Мишелю он мог приходиться дедом, то барон Александр почитал его вторым отцом. Не только характером, но и внешностью Виглаф внушал к себе уважение — высокий рост, широкие плечи, белоснежная грива волос, перехваченная на лбу истертым кожаным ремешком, густая окладистая борода. Одевался он всегда просто — кожаная безрукавка, надетая на голое тело в любую погоду, аккуратно залатанные кожаные штаны, широкий пояс и высокие сапоги из грубой свиной кожи. В понимании Мишеля именно так должен был выглядеть властный и мудрый ярл, повелевающий своим народом одним взглядом пронзительно синих глаз, и в детстве он часто воображал, будто Виглаф — один из древних богов, живущий среди викингов со старых времен. Он пришел вместе с норманнами на новые земли да так и остался здесь со своим народом, с горечью в душе наблюдая, как потомки храбрых завоевателей становятся простыми землевладельцами, без сожаления променявшими зов лебединой дороги на каменные крепкие замки. В пылу фантазий, Мишель как-то забывал, что повторяет мысленно слова Виглафа, слышанные не один раз. Случалось, что, проведя бессонную ночь, рисуя перед мысленным взором то нападение викингов на Рим, то поход в сказочный Винланд, и могучего бога-Виглафа, принявшего облик воина и призывающего удачу избранному народу, Мишель приходил в конюшню и с трудом избавлялся от наваждения, что перед ним не чудесный воин, а конюх замка Фармер Виглаф Сигурсон…

— Так ты твердо решил? — повторил свой вопрос Виглаф, когда Мишель, задумавшись, так и не ответил ему.

— Да, твердо, — склонил голову Мишель и взял свою кобылу под уздцы.

 Перевод А. Г. Наймана

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ССОРА

Не знаю, под какой звездой

Рожден: ни добрый я, ни злой,

Ни всех любимец, ни изгой,

Но все в зачатке;

Граф Пуатевинский.[1]

Вчерашний день ничем не предвещал последовавших утром событий.

Несмотря на зарядивший к ночи дождь, едва дождавшись, когда все в доме угомонятся, Мишель выбрался через кухню наружу, в промозглую морось. Пройдя через двор к густым зарослям одичавших кустов шиповника, он натянул на голову плащ и, пригибаясь, нырнул в путаницу мокрых колючих прутьев. Нащупав в темноте щеколду на калитке, уводящей из-за стен замка прямо в деревню, Мишель отворил тихо скрипнувшую дверь. Спуститься с холма по раскисшей тропинке, миновать черное незасеяное поле, на окраине которого приютился кособокий сарай, до верха заваленный сеном, и вот уже из серой дождливой мглы на него смотрят с притворной обидой блестящие карие глазки, а низкий грудной голос произносит с укоризной:

— Ваша милость, я вся промокла и замерзла, пока вас ждала!

— Пришла-таки? Ничего, я уж тебя согрею, — усмехнулся Мишель, подхватил девушку на руки и внес в сарай.

Ани, кареглазая крестьянка с толстой темно-русой косой, встретилась Мишелю в поле, и он, едва завидев неторопливо бредущую девушку с корзиной, полной трав и цветов, немедленно принялся горячить лошадь, заставляя ее встать на дыбы. Та, не разделив желание хозяина покрасоваться перед девушкой, заупрямилась, вскинулась на дыбы и тут же, опустившись на передние ноги, задрала вверх круп, недовольно брыкаясь. Не удержавшись в седле, Мишель позорно слетел в грязь, а лошадь, освободившись от неучтивого всадника, помчалась домой, в замок. Пес Саладин, всегда сопровождавший хозяина в прогулках, с азартным лаем кинулся за ней, норовя куснуть за ляжки и ловко увертываясь от бешено мелькающих копыт. Девица поначалу звонко расхохоталась, но потом, увидев, что молодой сеньор лежит без движения, бросила корзинку и подбежала к нему. А Мишелю только этого и надо было. Он старательно притворялся, пока девушка дула ему в лицо, хлопала по щекам, развязывала шнурки котты и вполголоса причитала:

— Ох, беда-то какая! Это ж надо было так убиться! Нашего барона сын, старший!.. Молоденький такой, хорошенький… Ой, что же делать-то?

Немалых трудов стоило Мишелю сдерживать смех, слушая сбивчивые слова, в которых путались страх, жалость и любопытство. Наконец, когда она в очередной раз наклонилась и принялась обдувать ему лицо, Мишель неожиданно обхватил ее голову и притянул к себе.

— Что делать? Поцеловать, конечно же! — закричал он, и тотчас уши его заложило от пронзительного визга. Вывернувшись, девушка вскочила и что было сил побежала прочь, позабыв свою корзинку. Мишель бросился за ней вдогонку, благо нисколько не ушибся, упав в мягкую вскопанную землю, без труда настиг и ухватил за косу. Споткнувшись, девица шлепнулась и тут же расплакалась. Мишель мгновенно скис, растерянно стоя над ней и не зная, что предпринять.

— Я думала вы убились, — всхлипывая, проговорила та. — А вы нарочно… Думаете, если девушка простая, так и пугать надо? Я хотела помочь вам…

Мишель помог ей подняться, вытер со щек слезы, стал отряхивать от комьев влажной земли платье. Девица, изредка всхлипывая, с удовольствием принимала заботу сеньора, и когда Мишель, отойдя на пару шагов и оглядев ее, удовлетворенно кивнул, сказала:

— Я так испугалась за вас, ваша милость! Вы ведь такой молодой, красивый…

— Ты тоже, наверно, когда не зареванная, — ответил Мишель, занятый теперь собственной одеждой. Нет, угораздило же сегодня взять эту рыжую, которая чуть что, начинает брыкаться! Иди теперь домой пешком, в грязи перемазавшись… И Сал куда-то подевался… — Как зовут-то тебя, заботливая?

— Ани, — скромно потупив глазки, ответила девушка и хитро улыбнулась. — А я вас знаю, ваша милость. Вы сир Мишель, старший сын нашего барона Александра.

— Ну-ну, — хмыкнул Мишель. — А откуда знаешь?

Ани покраснела, смутившись еще больше, и, хихикнув, сказала:

— О вас все девушки наши говорят…

— Да? — заинтересованно переспросил Мишель. — И что же они обо мне говорят?

— Ну… — Ани замялась, борясь со смехом и стеснением, не удержавшись, прыснула и выговорила:

— Что вы, ваша милость, ну… хороший любовник…

— Так-так, продолжай, — пытаясь сохранять серьезность, потребовал Мишель. — Может быть, ты хочешь проверить эти досужие россказни?

Давясь от смеха, Ани резко развернулась и бросилась бежать через поле к деревне, ухватив свою брошенную корзинку. Мишель на этот раз не стал ее преследовать, лишь крикнул вослед:

— Где проверять-то будем? Эй!

Девушка остановилась, посмотрела на него через плечо и, вскинув руку в сторону сарая, притулившегося у края поля на дальнем его конце, побежала дальше.

Мишель некоторое время постоял, усмехаясь и покачивая головой, и только собрался повернуться и идти домой, как сильный удар лап в спину свалил его на колени. Сал, пробежав немного за лошадью, опомнился, кинулся обратно и, увидев, что хозяин все еще там, где он его оставил, радостно кинулся к нему изо всех своих собачьих сил.

* * *

Ани оказалась весьма искушенной в любовных играх, и Мишель едва волочил ноги, возвращаясь домой в млечно-белом предутреннем тумане, который оседал на лице противной холодной влагой. Он с удовольствием остался бы спать в душистом сене, уткнувшись в ароматный разрез платья на груди Ани, но она боялась младшей сестры, которая приметила, как старшая уходила из дома и не преминула бы наябедничать строгому отцу. Поэтому ей нужно было вернуться до света, чтобы с раннего утра, как ни в чем не бывало, заняться хозяйством, и пусть эта мелюзга попробует что-нибудь доказать. Разумеется, на следующую ночь было назначено очередное свидание, и разрумянившаяся девица, поцеловав Мишеля в щечку, покинула его. Разговоры о младших сестрах и суровом отце напомнили ему о собственном младшем брате, который запросто мог тоже выследить его, и об отце, который уже как-то высказал ему в довольно бесцеремонных выражениях свое мнение относительно его любовных похождений. Полежав немного, покусывая травинку, Мишель со вздохом оделся, спрыгнул с сеновала и поплелся к замку.

Выбравшись из-под цепких веток шиповника, Мишель стянул плащ и с силой встряхнул его.

— Ну, и где же ты шлялся? — голос отца прогремел в тишине так внезапно и громко, что Мишель, сильно вздрогнув, выронил из рук плащ. Барон Александр был полностью одет, видно, он так и не ложился, задумав подстеречь сына.

— Вышел… воздухом подышать… — проговорил Мишель, сглотнув сухой колючий комок в горле.

— В соседнюю деревню! Так я тебе и поверил, негодяй! — с этими словами барон, будучи выше и сильнее сына, без труда справился с его невольным сопротивлением и, крепко держа за ворот, так, что Мишель и головы повернуть не мог, повел в башню. На лестнице, ведущей из нижнего зала донжона на второй этаж, Мишель споткнулся, грохнув коленями о деревянные ступеньки, но барон только встряхнул его, как щенка, не останавливаясь, и Мишелю пришлось, стиснув зубы, шагать рядом с ним, превозмогая слабость в немеющих от острой боли ногах.

Барон втолкнул Мишеля в свой кабинет и отпустил.

— Стой здесь и слушай, что я тебе буду говорить, — сказал он, и Мишель, все еще не оправившись от испуга, покорно остался стоять посреди комнаты, глядя прямо перед собой. Конечно же, отец отчитывал его и раньше, бесчисленное количество раз, но никогда Мишель не видел его в такой ярости. Барон, прихрамывая, отошел к столу, заваленному скрученными пергаментными свитками и перьями с вымазанными в чернилах концами, скрестил руки на груди и заговорил:

— Я долго закрывал глаза на твое наглое поведение, но всему есть предел. Ко мне пришел отец Дамиан из Сен-Рикье и сообщил, что некоторые девицы признались ему во грехе прелюбодеяния. Дело-то, конечно, житейское, но преподобный отец, решившись на нарушение тайны исповеди, сказал мне, с кем они грешили…

— Ну, и с кем же? — проговорил под нос Мишель. Ему, наконец, стал ясен истинный повод нынешнего «нравоучения», он осмелел и вознамерился держать оборону до конца.

— Что? — барон Александр быстро шагнул к нему. — Что ты там еще бормочешь, бездельник?

— Интересуюсь, с кем нынче грешат деревенские девицы, — хмыкнул Мишель, бросив короткий взгляд на отца и тут же отвернувшись в сторону.

Барон сжал кулаки, с трудом удержавшись, чтобы не треснуть сына по ухмыляющейся физиономии.

— С тобой, будто ты не знаешь, негодяй! — барон Александр разжал ладони и стиснул их еще сильнее, да так, что побелели костяшки пальцев. — Мал еще зубы на отца скалить!

— Беру пример со старших, — тихо сказал Мишель. Он прекрасно понимал, что вступать в перебранку с отцом, когда он по-настоящему разозлен, все равно, что дразнить дикого льва, но дух противоречия пересилил страх. К тому же, за дверью слышался шорох и сопение: Эдмон был уже тут как тут.

— Что-о? — барон Александр недоуменно посмотрел на Мишеля. — С каких еще старших?

— А с тех, чьи сынки от грешных крестьянок в сокольничих ходят и…

Мишель собирался закончить еще более едкой фразой, но не успел. Одна за другой, три хлестких пощечины обожгли его щеки, после третьей Мишель повалился на пол, закрыв лицо обеими руками. Первый раз в жизни отец ударил его по лицу.

Барон Александр сразу же догадался, кем вздумал попрекать его строптивый сынок. А имелся в виду сокольничий Эмери — сын барона Александра от кухонной прислужницы, появившийся на свет незадолго до того, как пришла в Фармер баронесса Юлиана.

Возня за дверью притихла, не шевелился и Мишель, будто пощечины выбили из него дух. Между пальцев, плотно прижатых к лицу, просочилась тонкая струйка крови и поползла по дощатому полу между сухих соломинок.

— Не тебе совать нос в мои дела! — бросил барон Александр. — Сопляк еще, чтобы осуждать меня! Я в твоем возрасте и третьей части из твоих грешков наворотить не успел! Так что молчи и слушай! Теперь твоя свобода кончится, шага, не спросившись у меня, сделать не посмеешь. А еще лучше — убирайся совсем из замка, с глаз моих долой! Не хочу краснеть перед соседями из-за твоих выходок. У всех старшие сыновья при деле, кто фьефом управляет уже, кто в оруженосцах у сеньоров служит, но никто из них не шляется с деревенской шпаной по лесам и не кроет, как жеребец, всех встречных девиц! Господи, за какие грехи мне такой позор? … Да ты просто недостоин быть сыном покойной матери своей баронессы Юлианы! Счастье, что ушла она в Царствие Небесное и не видит, в какое отребье превратился ее первенец, любимый сын, надежда и опора рода!

Едва прозвучала оброненная дрогнувшим голосом последняя фраза, неподвижно лежавший на полу Мишель неожиданно вскочил и, брызнув из носа кровью, кинулся с кулаками на отца.

— Ты виноват, что она умерла! — он ударил барона Александра в широкую грудь.

Немного испугавшийся отец подхватил Мишеля, отстраняя от себя, однако он продолжал размахивать руками, зажмурив глаза:

— Ты и твой любимчик Эдмон! Не нужны вы мне, никто! Без вас проживу!

Барон де Фармер, растерянный и мгновенно позабывший весь свой гнев, опустил разрыдавшегося Мишеля на пол. Никогда он еще не видел его таким, даже на похоронах матери, а тут… Черт знает, что! Надо позвать Жака. Распахнув двери, барон Александр едва не зашиб прильнувшего к щели между дверными створками Эдмона, ухватил его за ухо и увел в детскую, дав для убедительности подзатыльник. Возвращаясь назад, барон встретил Жака, осторожно идущего по коридору с лампадой в руке. Разбуженный криками, слуга не на шутку перепугался и поспешил наверх, разнимать поссорившихся господ. Он давно уже опасался подобного, наблюдая, как Мишель сбегает по ночам из дома, а барон молча терпит это, накапливая злость. Хозяин привел слугу в свой кабинет и молча указал на Мишеля. Жак, шепча под нос неразборчивые причитания, помог Мишелю подняться, отвел в его горницу. Там Мишель злобно выкрутился из его рук, захлопнул дверь перед самым носом слуги, бросился на ложе и пролежал неподвижно оставшуюся ночь и утро.

А изрядная доля правды в горьких словах Мишеля все-таки была.

С Юлианой ван Альферинхем барона Александра познакомил его друг и соратник, рыцарь из Брабанта барон Фрейк ван Альферинхем, с которым они воевали в Святой Земле и оба были ранены. По возвращении Фрейк привез тяжело больного друга к себе в поместье Альферинхем — подлечить раны, а заодно и познакомить с сестрой — прелестной и благонравной, по его словам, девушкой, в сердце которой пока еще не горело ничье имя, кроме Божьего.

Поначалу барон Александр избегал встреч с Юлианой, опасаясь, что в разговоре со скромной и набожной девушкой может проскользнуть крепкое словцо из тех, что частенько встречаются в мужских разговорах, а за три года походов, битв и лишений речь и манеры его успели достаточно огрубеть. Полученная в сражении рана причиняла ему сильные страдания — турецкая сабля вонзилась глубоко в бедро и уперлась в кость, едва не перерубив ногу, барон уже не мог ходить и едва не умер по пути из Святой земли от кровотечения. Юлиана поначалу боялась огромного, бородатого, загорелого до черноты рыцаря, измученного и озлобленного неутихающей болью; замирая от страха, она промывала, обрабатывала целебными мазями и перевязывала запущенную рану, а он только глухо рычал, покорно вынося все болезненные процедуры. Благодаря ее неустанным заботам, рана очистилась и начала заживать, рыцарь стал возвращаться к жизни, понемногу ходить при помощи слуг, потом самостоятельно, опираясь на палку. Постепенно привыкая к богатой изысканности, Александр стал искать встреч с Юлианой, под предлогом пользы ежедневных прогулок для полного восстановления ноги, они подолгу гуляли вдвоем, беседуя — барон красочно рассказывал о своих приключениях в Святой Земле, опуская некоторые подробности, а девушка восторженно внимала ему. И вот однажды настал момент, когда сир Фрейк понял — скоро его сестра станет женой лучшего друга, а также полноправной хозяйкой плодородного фьефа. Что может быть лучше?

Тонкая, бледная, с матово-прозрачной кожей, которая, казалось, светилась изнутри, Юлиана всей душой полюбила сильного, высокого, темнобородого и зеленоглазого красавца-норманна, а он, в свою очередь, был безнадежно покорен ее хрупкой красотой.

Они обвенчались в маленькой церкви в поместье Альферинхем, где обряд проводил старенький подслеповатый священник, беспрестанно путавшийся в латинских псалмах, чем очень смешил Юлиану, которая с трудом сдерживала совершенно не приличествующий данному месту и действию смех. Потом они отпраздновали скромную свадьбу и, проведя медовый месяц в живописных уголках Брабанта, уехали в замок Фармер.

Молодая баронесса де Фармер, — тихая, добрая, богобоязненная, сразу понравилась домочадцам барона Александра. Она была одинаково ласкова со всеми, будь то знатный гость или бегающие по двору чумазые дети прислуги. Юлиана очень любила цветы, в родительском доме она оставила великолепный сад и аптекарский огород, и, едва обосновавшись в замке, принялась за свое излюбленное занятие. Под окнами ее покоев был разбит большой цветник, где, благодаря более мягкому и теплому климату, цветы и целебные травы росли быстрее и распускались пышнее. Аккуратные букетики изящно сочетавшихся между собой цветов можно было обнаружить в самых неожиданных местах, и в старом замке Фармер, сохранявшем внешнюю суровость, стало радостно и тепло. Из лекарственных трав Юлиана готовила различные целебные настойки, мази, отвары и прочие снадобья, которыми пользовала любого нуждающегося в помощи.

В положенный срок родился ребенок. Это был мальчик, и барон Александр едва не помешался от счастья, когда ему вынесли первенца. Здорового и голосистого наследника, названного Мишелем, крестил отец Фелот — святой отшельник, издавна живший неподалеку от замка, в лесу, и часто хаживавший в гостеприимный дом, где царствовала кроткая и приветливая хозяйка. Мальчик рос, на радость отцу, бойким и смышленым. Едва научившись ходить и разговаривать, Мишель стал разыгрывать с детьми прислуги сценки из лэ и баллад о героях и рассказов отца, используя в качестве оружия палки и все, что попадалось под руку. Сам он выступал, разумеется, в роли самого отважного, самого доблестного и бесстрашного рыцаря.

Как-то раз пятилетний Мишель, воспользовавшись тем, что барон Александр уехал на охоту и второпях забыл запереть свой покой, забрался туда, завладел старым мечом из развешанных на стене, до которого смог дотянуться, выволок его во двор и предложил приятелям новую увлекательную игру — поединок крестоносца с сарацином. Воинственная забава едва не окончилась печально — Мишель поднял меч и собирался представить, как разрубает пополам турецкого султана, которого изображал младший поваренок, улизнувший от работы, оступился, и только каким-то невероятным чудом тяжелый клинок пролетел на волосок от плеча мальчишки и вонзился в землю. Насмерть перепуганный, тот с ревом кинулся жаловаться папе-повару, а он, увидев маленького баронета с отцовским мечом, откровенно не понимавшего, почему его приятель так огорчился — сам ведь сказал, что будет сарацином! -, не дожидаясь барона, от души отшлепал проказника и запер в кладовке. Конечно, по возвращении хозяина замка история была доложена ему, а Мишель выпущен из-под ареста и сурово наказан.

Однако, барон Александр оценил столь рано проявившееся стремление сына к боевому искусству и решил превратить опасные игры в полезные. Для Мишеля был выкован особый маленький меч, и он с азартом, без устали тренировался, в основном с Виглафом, а иногда и с отцом, насколько тому позволяла больная нога. Когда Мишелю минуло шесть лет, барон Александр стал учить его грамоте, истории и прочим дисциплинам, в которых сам разумел и которые, как он считал, не помешают в жизни будущему сеньору де Фармер. Отец Фелот, приходивший в замковую церковь служить мессы и просто так, беседы или совета ради, а также пообедать, учил его законам Божьим, кроме того из соседнего с замком аббатства Святой Троицы приходил монах и занимался с мальчиком латынью, арифметикой и астрономией. Когда Мишелю было около восьми лет, ему удалось даже получить уроки музыки и стихосложения от одного жонглера — он появился в замке в канун Рождества, тяжело больным, и баронесса Юлиана не позволила ему уходить странствовать в холод и дождь на верную смерть, уговорила барона оставить его перезимовать и благополучно вылечила, а в благодарность за спасение и предоставление крова он занимался с Мишелем, и эти уроки нравились ему не меньше, чем тренировки с мечом. Каждый вечер после ужина жонглер пел собравшимся у камина хозяевам замка и слугам кансоны и сирвенты окситанских трубадуров, Мишель узнавал новые имена, вслушивался в малопонятные, но столь захватывающие перипетии куртуазной любви, и к концу пребывания жонглера в замке, уже неплохо понимал язык «ок», на котором тот пел большинство своих песен. Мишелю очень хотелось, чтобы этот замечательный человек остался у них в замке навсегда и продолжал свои занятия. Но барон Александр считал эти знания совершенно лишними и отвлекающими от обучения тем, которыми должен обладать будущий барон де Фармер и воин войска Христова, кансоны непристойными, а всех жонглеров жуликами и сумасшедшими, и когда установились теплые весенние дни, отпустил гостя на все четыре стороны. Но любовь к музыке и стихосложению уже успела укорениться в душе мальчика, и Мишель начал понемногу сочинять стихи и мелодии, старательно скрывая свое творчество ото всех.

Больше всего Мишель не любил заучивать титулы соседей и сюзеренов, дворянский этикет, вассальную иерархию и прочее. Недовольство его росло тем больше, чем чаще беседовал он со старым конюхом. Виглаф любил говорить, что вся эта вежливость и изысканность не имеет смысла, ибо когда-то люди обходились совершенно без них, а куртуазность заменяли верный меч и однажды данное слово. Мишель искренне жалел, что прежние времена ушли навсегда, а прямота и искренность все чаще заменяются утонченным словоблудием. Даже рыцари нынче зачастую предпочитают решать споры не в поединке, но за кубком вина… Неужели норманны стали менее храбрыми и честными? И почему так случилось?

Мать Юлиана учила своего любимца наукам иного свойства. Вдвоем, без всякого сопровождения — баронессу знали и любили в округе, так что бояться им было некого — они ходили гулять в лес, и там Юлиана показывала Мишелю цветы и травы, имеющие целебные свойства, рассказывала удивительные и красивые легенды, услышав которые любой священнослужитель непременно пожурил бы ее за языческие, неблагонравные сказки, которыми может она смутить еще неокрепшую душу мальчика. Но одно другому ничуть не мешало, и Мишель с одинаковой искренностью возносил Господу молитвы и верил, что цветку больно, когда вырываешь его стебель из земли, а роса — это слезы ночи, горюющей по отнимаемому светлым днем миру.

Мишель любил мать беззаветно. Когда он чересчур увлекался шалостями, и она тихо, незлобиво увещевала его, угрызения совести мучили Мишеля стократ сильнее, чем от строгих отцовских наказаний или епитимий отца Фелота. Но неуемный темперамент, вопреки чуткой душе, заставлял его часто огорчать мать.

После рождения первенца в Юлиане словно что-то сломалось. Она долго не могла встать, потом постепенно вернулась к привычной жизни, наполненной домашними хлопотами и заботами, но приступы слабости время от времени укладывали ее в постель. Отец Фелот, недурно знакомый с врачеванием, опасался, что последующие роды могут окончиться смертью для матери и для ребенка…

Молодости трудно поверить в то, что смерть может оборвать ее счастливый бег. А если она озарена счастьем взаимной любви, смерть отступает, смиренно склонив голову и скрыв зловещую улыбку — можно и подождать, ведь все жизненные дороги ведут к ней, и нет силы, способной предотвратить конец. Только приостановить, задержать. Не больше.

Юлиана родила девочку, потом мальчика, и каждый раз все труднее и труднее было ей восстанавливать жизненные силы. Когда наступила четвертая беременность, Юлиана слегла совсем. Роды были такими тяжелыми, что барон Александр, едва не лишаясь рассудка при мысли о том, что может потерять свою любимую жену, не пожелал доверить ее рукам опытных повитух и послал за отцом Фелотом. Опередив гонца, десятилетний Мишель пробежал не останавливаясь расстояние от замка до домика отшельника потайными лесными тропками и сам привел его.

Но было уже поздно. Новорожденный прилежно кричал, морща красное личико, а Юлиана лежала, утопая в мягких шкурах, чей мех слипся от крови, залившей простыни и стекавшей на пол, неподвижная, снежно-белая, и внутренне свечение медленно исчезало с ее лица. Барон Александр стоял на коленях, прижав ко лбу мраморную руку жены. Когда Мишель, все еще не понимавший, что произошло, коснулся его плеча и хотел что-то спросить, тот вскинул голову, пристально посмотрел на него и с глухим стоном вышел из зала. В тяжкой душной тишине раздался стук копыт со двора, и, подбежав к окну, Мишель увидел, как отец, чуть не сбив привратников, торопливо распахивавших ворота, уносится в поле, нещадно нахлестывая лошадь.

Он посмотрел на мать, и вдруг мелькнула мысль — отец кинулся догонять ее. Она уходит и может никогда не вернуться, но папа непременно догонит ее и вернет. Иначе быть не может. Мишель спокойно прошел мимо тихо плакавших слуг, спустился во двор и сел на землю возле ворот. Все будет хорошо. Отец обязательно вернет маму. Сколько раз на прогулках верхом они гонялись друг за другом, и барон всегда настигал весело смеющуюся жену, прямо на скаку стаскивал ее с лошади и сажал в свое седло, осыпая поцелуями разрумянившиеся щеки…

Барон вернулся поздно ночью, тяжело хромая и подволакивая больную ногу, измученный, мокрый от пота и росы, без лошади, которую загнал до смерти в бешеной скачке. Терпеливо ждавший Мишель встретил его у ворот, заглянул в посеревшее, отчужденное лицо и тихо спросил:

— Ты догнал маму?

Барон Александр долго смотрел на него, покачиваясь от изнеможения и хрипло дыша, а потом еле слышно ответил:

— Нет. Она ушла навсегда.

— И никогда-никогда не вернется?

— Никогда.

Отец прошел мимо него, неровные шаги гулко отдавались в ночной тишине. Внезапный порыв ветра теплыми крыльями обнял мальчика, одиноко стоявшего посреди двора перед донжоном, и улетел ввысь, в низкое облачное небо…

Мишель был уверен, что жить ему осталось недолго. Больные, зябкие дни предзимья ползли столь медленно и мучительно, что скоро должны были совсем остановиться без сил. Похороны, визиты родственников, друзей, соратников, соседей, соболезнования, сочувствия, утешения — мальчику казалось, что в их тихом замке вдруг стало невыносимо многолюдно, будто он стоит на обочине большой дороги, а мимо, словно купеческие обозы, тянутся вереницы людей, знакомых и не очень, и все к нему обращаются и что-то хотят от него, но у него нет сил вникать, а хочется просто лечь прямо в придорожную траву и уснуть навсегда. Но незаметно, истекая по капле день за днем, уходила боль, уступая место природной детской жизнерадостности. Если в первые недели после смерти матери Мишель мог часами сидеть, уставившись в стену, или лежать, не вставая, уткнувшись лицом в подушку, и несчастный Жак умолял барона Александра позвать или лекарей, или отца Фелота, но барон хорошо знал по себе — такие болезни не лечат ни лекари, ни священники, только время, то дальше, день ото дня, оцепенение начало проходить. Мишель вдруг ловил себя на смутной улыбке в ответ светлому воспоминанию, которое раньше вызывало боль, на желании с кем-нибудь поговорить, выйти на прогулку, чем-нибудь заняться, и постепенно стал забывать о тоске. Боль затаилась, лишь изредка давая о себе знать: стоило младенцу попасться на глаза, как горечь утраты вспыхивала с прежней силой.

Отец Фелот, да и мать тоже, всегда говорили Мишелю, что месть греховна. А он и не собирался мстить, потому что не умел держать зло в душе. Но боль держалась цепко. Он уходил, когда в зал вносили маленького Эдмона, наотрез отказывался присматривать за ним. Когда он стал учиться ходить, Мишель относился к малышу, точно к собаке — перешагивал через него, встретив на пути, отвергал наивные попытки ребенка подружиться с ним. Поначалу пытался отвратить от него сестру и среднего брата, но те не понимали и не желали слушаться его, тогда Мишелем была объявлена война и им. Подкладывания в постель лягушек и пауков, подножки, подзатыльники и игры в охоту, когда брат с сестрой становились оленями, а он — охотник — гонял их по всему замку, пришлось прекратить после отцовского сурового наказания, но высокомерное равнодушие во взгляде, короткие презрительные фразы вытравить оказалось невозможным. И отец стал постепенно отворачиваться от сына, избегать общения с ним, считая, что он растет жестоким и бездушным негодяем. И в кого только? А быть может, основной причиной отчуждения был неприятный контраст между ярким сходством Мишеля с матерью и его отвратительным характером. Барон Александр сам страдал от неутихающей боли утраты, как когда-то от раны, но теперь уже без всякой надежды на исцеление, и не находил в себе сил простить и принять.

Вытерпев год, отец принял решение отправить Мишеля в замок своего родственника, хорошего друга и покровителя, а так же крестного отца Мишеля, барона Рауля де Небур в качестве пажа. Барон, имевший во владении много земли, большой замок, а также множество выгодных знакомств, в том числе и при дворе, с радостью согласился принять в дом своего крестника и сына близкого друга, тем более, что своих детей Бог ему не даровал. Мишель до поры не знал об оживленной переписке, о достигнутой договоренности, да и в ту пору внутренняя жизнь замка мало его интересовала, он даже не заметил сборов, проводя большую часть времени в одиноких прогулках по лесам Фармера. Лишь, когда его, разодетого во все лучшее, в сопровождении верного Жака, отправлявшегося вместе с ним в чужой дом, ранним утром вывели во двор, и он увидел нетерпеливо перебирающих ногами лошадей, туго набитые седельные сумки, собравшуюся провожать челядь, — то словно бы очнулся и понял, что покидает дом, где каждый уголок помнил дыхание матери, где можно было найти вещи, все еще хранящие ее запах, куда, в конце концов, она могла бы вернуться, ведь он так просил Господа вернуть ее… Это было бы равносильно предательству — никто не возвращается туда, где не ждут. Он вывернул ладонь из руки Жака и бросился к входу в башню, но барон Александр преградил ему путь. Тогда Мишель вцепился обеими руками в его широкий пояс, уперся лбом и закричал: «Я не хочу никуда уезжать! Не хочу! Не хочу!». Барон с трудом оторвал его от себя, поднял на руки и начал объяснять, что его отправляют к любимому крестному, в его большой замок, где он столько раз бывал, где живет много его друзей и ровесников, бывает много славных рыцарей, увидеть которых он мог только мечтать, там его будут обучать множеству интересных вещей, там часто останавливаются известные труверы и жонглеры — его ждет прекрасная новая жизнь. Но Мишель не слышал его и продолжал кричать «Не хочу уезжать!», отбиваясь руками и ногами. Кое-кто из челяди принялся истово креститься, полагая, что в невинное дитя внезапно вселился дьявол, дети прислуги расплакались. Барон прижимал Мишеля к груди, бормотал слова утешения, встряхивал, хлопал по щекам, но все было тщетно. В конце концов, окончательно растерянный и оглохший от криков, он отнял его от себя и, держа на вытянутых руках, прокричал:

— Да никуда ты не поедешь! Слышишь меня? Никуда не едешь, дьявол тебя раздери!

Разжав руки и не заботясь о дальнейшем, барон круто развернулся и ушел со двора. Мишель упал на колени, завалившись на бок, и тотчас же замолчал. Перепуганный Жак бросился поднимать его, отнес в постель и целый день, до вечера сидел рядом с ним, обессиленно уснувшим, пока не пришел отец Фелот служить вечерню. Узнав о случившемся, он посоветовал не обманывать больше Мишеля и оставить все, как есть. Сиру Раулю де Небур было послано письмо, в котором описывался припадок Мишеля и приносились многочисленные извинения. Сильно опечаленный барон Рауль не смог ограничиться ответным посланием, приехал сам и привез с собой своего личного лекаря, чтобы он осмотрел бедного мальчика. Однако, истинную причину всего произошедшего ему объяснил отец Фелот, и добрый дядюшка, проникшись до глубины души горем ребенка, объявил, что отныне и всегда он ждет его в своем замке и рад будет по мере сил помогать ему в жизненных трудностях. Мишель остался его заочным пажом, и живя в родном доме, нес службу своему сеньору. Барону де Небур была знакома неумолимая боль потери, — его жена, после многолетних неудачных попыток выносить ребенка, ушла от мира в монастырь.

С того дня барон Александр прекратил всякое общение со старшим сыном, перепоручив его дальнейшее воспитание отцу Фелоту и Виглафу, передавал с Жаком короткие сухие записки и задания, и изредка приглашал его в свой кабинет для строгих разговоров и объявления наказаний. В остальное же время Мишель был предоставлен самому себе.

Со временем и челядь стала относиться к Мишелю с холодком и пренебрежением, и жизнь в замке стала невыносимо тоскливой и скучной. Когда не было занятий с отцом Фелотом, Виглафом или монахом из аббатства Святой Троицы, он слонялся по двору и замку, мешая всем и докучая мелкими пакостями: подкидывал горьких листьев одуванчика в кашу, отнимал у кошки, живущей на кухне, отловленных ею мышей и горстью кидал в столпившихся у очага стряпуху с помощницами, а однажды поймал курицу, забредшую на второй этаж донжона, обвинил в ереси, прочел над ней приговор, отрубил тесаком голову и отпустил с Богом. Поливая кровью траву, обезглавленная птица бегала по двору, распугивая ребятишек, пока не была схвачена собакой.

В конце концов, отец Фелот сумел внушить Мишелю, что подобные шутки отнюдь не смешны, но жестоки и недостойны его благородного происхождения, хотя сам с трудом сдерживал смех, когда молодой Фармер, ничего не скрывавший от святого отшельника, рассказывал ему, какой переполох случился в кухне, когда будто бы с неба свалились околевшие мыши с прогрызенными головками, и про физиономию стряпухи, попробовавшей кашу, заправленную «монашеской головой». Но довольно быстро Мишель придумал себе новую забаву.

Он с детства любил играть с мальчишками прислуги и деревенскими, обитавшими в замке, — бойкими, смышлеными, легко соглашающимися на всяческие авантюры, и даже организовал собственный отряд, без всяких сомнений поставив себя во главе. Барон Александр не возражал против игр своего сына с детьми крестьян — пусть учится командовать войском, пригодится. Кроме того, они были самыми искренними и непредвзятыми слушателями всех тех правдивых и не очень историй, который рассказывал им Мишель.

Все больше времени стал проводить Мишель со своим отрядом, уходя на рассвете и являясь домой затемно. Чаще всего они играли в крестовый поход, нередко оставались ночевать в лесу, совершали набеги на деревни, изображая нападение на сарацинские лагеря, ловили кур и жарили их на костре в лесу. Эти развеселые набеги продолжались в течение пары лет, несмотря на жалобы крестьян и следовавшие за этим наказания Мишеля и порки его «рыцарей». Конец веселью пришел в день, когда доблестный предводитель был пойман отцом Фелотом за жаркой «отвоеванного у сарацин гуся» и строго отчитан. Мишель в одиночестве («верные рыцари» резво разбежались по домам, едва завидев отшельника) выслушал длительную проповедь, сулившую вечные муки за грабеж и разбой средь бела дня. Не на шутку перепуганный он получил отпущение грехов только, когда покаянно обещал никогда в жизни больше не устраивать подобных разбойных налетов.

Но не прошло и полугода, как Мишель опять нашел куда менее безобидное, и гораздо более интересное развлечение. Ему уже исполнилось четырнадцать лет, и внешностью он больше напоминал мать, нежели отца. Приезжавшие к барону Александру в гости и на охоту соседи и друзья всегда отмечали, что наследник уродился на редкость породистым — высокий благородный лоб, правильный овал лица с четко очерченной линией скул, в обрамлении золотисто-русых вьющихся волос до плеч, прямой тонкий нос, крупные губы, ничуть не портящие лица, серо-голубые глаза, точно такие же, как у Юлианы ван Альферинхем. Он не мог похвастаться высоким, как у отца, ростом, но этот кажущийся недостаток с лихвой восполнялся широкой костью и сильной, пропорционально сложенной фигурой, а также легкостью движений и природной ловкостью. Крестьянские девушки охотно привечали у себя благородного красавца и с радостью дарили ему свою любовь, а он и не думал отказываться.

…Мишеля разбудило длившееся уже давно постукивание собачьих когтей по деревянному полу и тихое поскуливание — Сал, который оказался запертым в комнате, заскучал, проголодался и требовал выпустить его наружу. Увидев, что хозяин зашевелился и приподнял голову, пес завилял хвостом, побежал к двери и уперся в нее мощными передними лапами. Мишелю пришлось встать и выпустить собаку.

На душе лежала смутная горечь. Мишель некоторое время сидел в полумраке на кровати, глядя на темное пятно на подушке, потом поднял руку к лицу и потрогал запекшуюся корку крови возле носа. Холодная вода из кувшина освежила слегка отекшее лицо, все еще горевшие щеки и вернула ясность затуманенным тяжелым сном мыслям. Отец произнес те самые слова, которые Мишель боялся сказать сам себе, о чем старался забыть, целиком отдаваясь радостям молодой жизни. «Мать Юлиана и представить себе не могла, что ее первенец станет… Неужели все это правда? Неужели я действительно превратился в разгильдяя, бездельника и прелюбодея, ведь так все это называется? А ведь меня из дому выгнали — убирайся, мол, видеть не хотим. И что поделаешь — придется идти: „Почитай отца и мать свою“. Сказано — уходи, надо исполнять…»

«Ты можешь стать всем, кем только пожелаешь, главное, будь свободен перед самим собой и никогда не лги своей душе», — только сейчас он до конца понял смысл этих слов, сказанных ему Юлианой незадолго до смерти. Честно признавшись себе, Мишель убедился, что вовсе не жаждет взять на себя скучнейшие обязанности владельца фьефа, похоронить себя заживо в стенах замка, хозяйственных заботах, обречь на вечное общение с занудными соседями, применять силу и доблесть свою на турнирах и в бессмысленных войнах с ними. А больше всего он мечтает о жизни иного свойства — путешествия, приключения, поединки, сражения, служение прекрасной даме, отважные подвиги. Одним словом, о жизни странствующего рыцаря. Сейчас ничто уже не удержит его, нити, привязывающие его к дому, истончились уже настолько, что лишь малое усилие понадобилось для разрыва. Детская вера в возвращение матери тихо отошла вместе с детством.

Посмотрев в сторону окна, в миндалевидной прорези между ставнями Мишель увидел сплошные серые тучи, укрывавшие небо. В горницу тихо вошел Жак.

Не ответив на расспросы слуги о своем самочувствии, Мишель коротко произнес:

— Жак, собирайся. Завтра на рассвете выезжаем.

— Как выезжаем? Куда? — Жак приложил обе ладони к груди, испуганно глядя на Мишеля — уж не повредился ли умом бедный мальчик, напуганный гневом отцовским.

— Куда — потом решу, главное — далеко и надолго. А сейчас — собирай мои и свои вещи, распорядись на кухне насчет еды и питья в дорогу, скажи Виглафу, пусть лошадей готовит, — отдавая Жаку приказания, Мишель подошел к окну, раскрыл ставни и, прищурив с непривычки глаза от дневного света, подставил лицо волне свежего воздуха, влившегося в душную комнату. Обернувшись, он увидел, что слуга все еще стоит на месте, осознавая услышанное.

— Жак, ты плохо слышишь?

— Но помилуйте, сир Мишель, как же так… — протянув руки в мольбе, Жак сделал несколько шагов к нему.

— А вот так! — Мишель со злостью пнул ногой табурет. — Иди, делай, что тебе сказано!

Когда Жак, сокрушенно качая головой, вышел из комнаты, Мишель подошел к стене, где висело его воинское снаряжение, подаренное ему сиром Раулем: однослойная кольчуга, доходившая ему до середины бедра, миндалевидный деревянный щит, обтянутый толстой кожей и окованный полосками жести, кольчужные чулки, шлем в виде стальной конической шапочки с плотной кольчужной бармицей, наручи и поножи, и, наконец, меч с простой крестообразной рукоятью, вложенный в кожаные, укрепленные стальными пластинами ножны. До сих пор все доспехи Мишелю приходилось использовать лишь на турнирах, ему захотелось немедля облачиться в них и в полном вооружении выехать из замка, как будто прямо за его воротами его ждали не мирные холмы, леса и поля, а полчища врагов. Однако, недруги были лишь в его воображении, а тяжесть боевых доспехов существовала на самом деле, и Мишель бережно уложил свое снаряжение в дорожную сумку из мягкой замши.

Слуга же не спешил выполнять приказания своего воспитанника — первым делом он поспешил к барону Александру. Тот, осунувшийся и бледный от бессонной ночи, выслушал Жака, устало закрыв ладонью глаза, и только рукой махнул:

— Пусть убирается куда угодно и делает что хочет, лишь бы не в моем доме. Отправишься вместе с ним. Я дам тебе денег, но не смей отдавать их Мишелю — он в мгновение ока расстанется с ними в ближайшем трактире, я уж его знаю… Будешь присматривать за ним, хотя бесполезно… В случае чего — привезешь тело или что там от него останется… Все, иди, собирайся.

Старому слуге показалось, будто мир в одну проклятую ночь полетел в преисподнюю. Отец отпускает старшего сына куда глаза глядят, да еще напутствие дает — привезти останки! Все сошли с ума!

Когда Жак покинул покои барона Александра, тот, стараясь сохранять спокойствие, подошел к столу и сел, намереваясь вернуться к хозяйственным подсчетам. Некоторое время он рассеянно покачивал пальцами перо над скрутившимся свитком, и вдруг, перехватив стержень обеими руками, переломил и отшвырнул обломки.

 Перевод А. Г. Наймана

ГЛАВА ВТОРАЯ

НАЧАЛО ПУТИ

— Куда же вы едете? — нудил Жак, тщетно пытаясь вытянуть хоть слово из Мишеля. — Я же не могу так, ехать неизвестно куда, неизвестно зачем! И где мы только будем сегодня ночевать, что есть?..

— Вообще спать не будем. И есть тоже — Великий Пост на дворе! — огрызнулся Мишель, которому надоели причитания слуги, отвлекавшие его от выбора пути. Для начала нужно, несомненно, отправиться к крестному, ведь он у него в оруженосцах состоит. Да и зовет сир Рауль его к себе уже давно.

— Вот встречу рыцаря на дороге — сразу на поединок вызову! — неожиданно для самого себя вслух воскликнул Мишель.

Жак чуть не упал с лошади от испуга и удивления, но ничего не сказал. Известное дело, у молодого хозяина в голове ветер дует, поединки… А все он, Виглаф, только и знал, что с малолетства мальчишке рассказывал про войны да разбои, а попробуй ему слово поперек скажи — так глянет, что впору к священнику бежать за причастием! Куда только барон Александр смотрел! Упустили вот первенца, теперь не перевоспитаешь — хорошо если пальца или глаза в схватке лишится, а то ведь могут и голову отхватить. Что ж, голову отдельно от тела обратно везти? Барон строго наказал — в любом виде, что останется, все домой привезти, дабы достойно останки упокоить в фамильной усыпальнице…

Жак и не заметил, как уже давно утирает рукавом слезы, безвременно пролившиеся по несчастной судьбе молодого хозяина.

Дождь, начавший моросить, едва только Мишель с Жаком покинули окрестности Фармера, тихо иссяк, но двигавшиеся по лесной дороге путники не заметили этого: ветви деревьев то и дело осыпали их каплями воды. Тропа, достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать большая крестьянская телега, была густо усыпана прошлогодней листвой, сейчас превратившейся в бурое месиво, жирно чавкающее под лошадиными копытами. Потемневшие от сырости деревья протягивали к обложенному плотными серыми тучами небу черные ветки, словно моля его о солнечном тепле.

Мишель рассеянно глядел по сторонам и вдруг заметил узкую пешую тропку, уходившую вглубь леса от основной дороги. И сразу созрело решение, заметно облегчившее душу, — надо непременно заехать к отцу Фелоту. Исповедь — исповедью, но ведь он еще и добрый совет сможет дать. Да и на ночь у него можно будет остаться, а завтра, бог даст, распогодится.

Но истинная причина такого решения была иная. Начавшееся путешествие все еще казалось недалекой прогулкой, как в соседний фьеф на именины, или вместе с отцом объехать угодья. Но постепенно крепла мысль, что в этот раз возвращение будет нескоро, если вообще случится, и события грядут посерьезнее, чем турнир или скучное светское времяпрепровождение. Как не пытался Мишель отгонять эти мысли подальше и на потом, занимая себя пустопорожними размышлениями, постепенно крепло осознание чего-то непоправимого, необратимого, и от того страшного и тоскливого. Потому и пришлась по душе мысль об отсрочке окончательной разлуки со всем родным, знакомым с детства.

Мишель резко дернул повод, заставив лошадь сойти с дороги на едва приметную тропку.

— Куда? — испуганно вскрикнул Жак.

— К отцу Фелоту, — коротко ответил Мишель.

* * *

Мишель не мог, конечно, помнить дня собственного крещения, но отец Фелот помнил эти крестины, пожалуй, лучше, чем сотни других.

В новой деревне госпитов Сен-Рикье, которая располагалась на границе владений барона де Фармер и его ближайшего соседа барона де Бреаль, участвовавших на равных в ее обустройстве, была своя церковь и свой священник, — последние лет пять там служил молодой отец Дамиан, имя предыдущего настоятеля церкви св. Томаса отец Фелот припоминал с трудом, много их тут сменилось за четыре десятка лет, которые святой отшельник прожил в своей лесной келье. Мало кто знал, как и отчего он решил поселиться именно здесь, а сам отец Фелот об этом особо не распространялся — некие деяния бурной молодости монаха плохо сочетались с его нынешней репутацией святого. Старожилы говорили, что привез его отец барона Александра барон Фридрих де Фармер, а откуда и зачем — забыли, отец Фелот, опять же, не воскрешал из забвения минувшее. Впрочем, кому какое дело до прошлого лесного отшельника, когда в течение многих лет он вполне заслужил доброе отношение селян и почитание хозяев близлежащих фьефов, два поколения которых выросли у него на глазах и не без его активного участия.

Если к отцу Дамиану ходили только на воскресные мессы и по разным мелким надобностям, вроде обычного у крестьян спора о потраве посевов скотом да у чьей телеги кобыла ожеребилась, то к отцу Фелоту бегали по всем остальным поводам, будь то крещение младенца (особенно прижитого во грехе), непонятная хворь или любая другая личная беда. Так что держал в памяти святой отшельник всех крещеных им детей, знал их отцов, даже когда сами они своими отпрысками не интересовались, помнил поименно почти каждого из местных и хранил тайны многих исповедей.

С обитателями замка Фармер у отца Фелота были особые отношения. Часто захаживая в замковую церковь, отшельник медленно, но верно выжил, одного за другим, всех капелланов и стал сам творить богослужение, а регулярные прогулки в замок и обратно, как он любил говорить, шли на пользу его без того крепкому здоровью. Только ему доверяли трудные роды у матери Мишеля, баронессы Юлианы. Отец Фелот крестил всех четверых ее детей — старшего Мишеля, дочь Маргариту, среднего Робера и маленького Эдмона.

Отец Фелот хорошо помнил радость, царившую в замке, когда родился первенец — наследник, которому достанется все богатство и слава рода Фармер. На крестины собрались знатные гости из соседних фьефов, в замок пригласили отца Фелота, тогда еще не служившего мессы в замковой капелле. Капеллан оскорбился до глубины души тем, что такое важное дело было поручено полудикому лесному отшельнику и покинул замок, не дожидаясь начала церемонии. Отец Фелот освятил заранее приготовленную купель. Пока младенец лежал на коленях у баронессы Юлианы, которая, еще не оправившись от тяжелых долгих родов, была слаба и полусидела в широком кресле, обложенная волчьими шкурами, все шло, как положено — торжественно, строго и со сдержанной радостью. Но едва Мишеля передали из рук матери отцу Фелоту, зал тотчас же огласился плачем да таким громким, что под окнами залились неистовым лаем гончие, прибывшие вместе со своими хозяевами на охоту, которая должна была состояться после крестин. Поначалу благородные сеньоры добродушно посмеивались, кивая счастливому, но немного смущенному отцу, дескать, добрый получится рыцарь из эдакого крикуна, дамы умильно улыбались белой, как мел, матери, которой отчаянный плач ребенка как ножом резал по сердцу. Но когда младенец умудрился опрокинуть купель, облив с ног до головы святой водой отца Фелота, а, заодно, окропив ею и гостей, последним уже было нелегко держать на лице улыбки. Если учесть, что к безысходно воющим собакам присоединились разревевшиеся дворовые дети, то светлое и важное событие превратилось в сплошной кошмар для всех — младенца, едва не захлебнувшегося в купели, священника, облитого с ног до головы святой водой, родителей, сгоравших со стыда, и гостей, едва не оглохших и оскорбленных в душе. А когда все кончилось, и Мишеля вернули, наконец-то, матери, он тут же замолчал…

— Вот ты тут смеешься, а мне потом через весь лес пришлось идти промокшим, да еще в твоем… — ворчал отец Фелот, недовольно глядя, как Мишель, уронив голову на руки, трясется от беззвучного смеха, ибо смеяться вслух сил уже не осталось. — Лучше бы я тебе и не рассказывал, неблагодарный! — стукнув пустой кружкой по столу, святой отец резко поднялся из-за стола, опрокинув скамью, и вышел из своей землянки.

Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Мишель и Жак подъехали к земляному домику, торчавшему как низенький пухлый гриб между деревьев, и отец Фелот с радостью принял их, мгновенно усадив за стол и выставив бочонок с элем. Одного только взгляда на хмурое и испуганное выражение лица «Фармера-старшего из младших», как величал его отшельник, было достаточно, чтобы догадаться — неспокойно и безрадостно сейчас на душе юноши, и воистину его святая обязанность освободить страждущую душу от смятения. Своеобразным способом, но интуиция еще никогда не обманывала святого отца, отлично знавшего, что одной молитвой да причащением сыт не будешь. Вот и старался он веселыми воспоминаниями отогнать грустные мысли, отвлечь от тоски. Перестарался на свою грешную голову, — мальчишка совсем уважение к святому потерял, выпил две кружки эля и ржет, как жеребец…

Пока отец Фелот сердито гремел чем-то в погребе, Жак поставил на место скамью и укоризненно посмотрел на Мишеля, приподнявшего голову и утиравшего слезы.

— Нехорошо, ваша милость, зачем же так смеяться?

— А тебе разве не смешно? — всхлипнул Мишель и оглянулся на отца Фелота, который вошел с караваем хлеба и куском сыра в руках, все так же продолжая злиться, правда, больше уже для порядка — ну, что с юнца желторотого возьмешь, к тому же, по совести, и в самом деле веселенькое крещеньице получилось!

— Простите, святой отец, я не хотел вас обидеть, честное слово! И тогда тоже! — добавил он, снова прыснув со смеху.

— Ладно, ладно, — пробурчал отец Фелот, пряча в клочковатую бороду улыбку. — На-ка лучше, закусывай.

Мишель с удовольствием накинулся на кушанье. Отец Фелот, отбросив веселость, серьезно посматривал то на баронета, уплетавшего за обе щеки желтый ноздреватый сыр с хлебом и прихлебывающего эль из деревянной кружки, то на Жака, который не сводил глаз с баронета и, казалось, готов был расплакаться старческими, легко отзывающимися слезами — изголодался-то как ребенок, ведь даже не позавтракал как следует с утра, а все из-за упрямства! Наконец, он нарушил установившееся молчание:

— Что ж, дети мои, выкладывайте, что все это значит. Куда собрались, почему плачем, что случилось?

Мишель едва не подавился, с трудом проглотил кусок и, быстро глянув на отца Фелота, уставился на нетесаные доски стола.

— Я решил уйти, — выдавил он, наконец, и вдруг с отчаянием осознал, как нелепо это звучит. Почему уйти, куда? Его били, истязали, держали взаперти? С чего ему бросать отца, сестру и братьев, родной замок? Зачем идти наперекор от века установленным обычаям и правилам бытия? Ну, повздорили, наговорили друг другу всяких обидных гадостей, так ведь сколько раз уже подобное повторялось! С ужасом Мишель наблюдал, как растворились в щенячьем страхе покинуть теплое гнездо все прекрасные, гордые, рыцарственные намерения, которые этим утром легли на пергамент замечательными словами под заунывное воркование горлиц и посапывание любимого пса Сала. Воспоминание о собаке окончательно расстроило Мишеля, и он спрятал лицо в ладонях. Пес выбежал за ворота и недвусмысленно пристроился рядом с лошадью Мишеля, твердо намереваясь и в этот раз сопутствовать хозяину. Ведь сколько раз, бывало, они вдвоем выбирались в лес, там Мишель стреноживал лошадь и подолгу бродил по лесной чаще, тогда как Сал весело носился, гоняя по кустам птиц. Как он любил неожиданно выныривать из кустов и серым вихрем проноситься совсем рядом, заставляя хозяина шарахаться в сторону! Теперь Сал тоже решил, что предстоит очередная веселая возня в лесу, и долго не хотел понимать, почему же хозяин приказывает ему «Домой!», машет на него руками и сердится. Когда же Мишель спешился, нагнулся, вырвал с обочины клок пожухлой травы с землей и швырнул в собаку, Сал, отклонив голову от мокрого комка, совершенно растерялся, уселся прямо на дороге, да так и остался сидеть неподвижно, приподняв вислые уши и неотрывно глядя вслед хозяину, который вновь вскочил в седло и поехал дальше, ни разу не обернувшись и не позвав его. Неужели он так и сидит там под вновь зарядившим дождем?

— Да вот, решили, — пришел на выручку Мишелю Жак. — С отцом они вчера повздорили, тот и скажи ему в сердцах: «Убирайся из моего дома!». А все Виглаф, все он! Говорил же я, плохому он вас научит, плохому!

— Да причем тут Виглаф! — вскинулся Мишель, с озлоблением оттерев ладонью слезы. — У меня своя голова на плечах есть!

— Причем, причем, — продолжал гнуть свое Жак. — И не спорьте со мной, ваша милость! Он забил вам голову этими своими сагами про всяких там разбойников да пиратов, а вы и уши развесили. Нет, чтоб у отца хозяйству поучиться, ведь вам же фьефом управлять!

— Да отстань ты со своим фьефом! — Мишель вскочил, едва не опрокинув стол и, не обратив внимания на упреждающий окрик отца Фелота, раздраженно заходил по землянке. — Все твердят одно и то же, все до единого! А мне надоело! Надоело! Не хочу гнить заживо в этом вашем замке, ну, не для этого же я родился! Не для этого, черт подери!

Он ожесточенно пнул корзинку, подвернувшуюся под ноги, и лежавшие в ней луковицы брызнули в разные стороны. Мишель с силой наступил на одну из золотистых головок, — с глухим хрустом луковица треснула, стрельнув струйками сока.

— Ваша милость, что вы, ну зачем же так? — Жак вскочил, испуганно замахав руками, он был бы рад теперь забрать свои слова обратно, только бы не видеть бедного мальчика в таком отчаянии. — Ну, простите меня, дурака старого!

— Жак, сядь, посиди, — спокойно сказал отец Фелот. — А ты, Мишель, продолжай, мы тебя внимательно слушаем.

Мишель, казалось, не заметил чуть насмешливой интонации в его голосе.

— А я и не намерен заканчивать. Все скажу, все! — выместив кипевшую злобу на луковице, Мишель успокоился и смог сесть на лавку у стены, напротив стола. — Да, Виглаф много рассказывал мне про викингов, про те времена, когда они жили войнами, открытиями и захватами. Да, я хочу быть похожим на них, на своих предков, сумевших покорить своей воле немало могучих держав! Ты, Жак, не любишь Виглафа, потому что боишься, этот страх в твоей франкской крови. Ты думаешь только, что норманны — безудержные захватчики, варвары, жестокие дикари. И не все меня безоглядно восхищает в их истории. Да, представь себе! Но я хочу сохранить в себе храбрость, чувство справедливости, честность, достоинство, чистоту помыслов — вот о чем говорил мне Виглаф! Вот образец рыцарства!

Мишель остановился, перевел дух и замолк, глядя на раздавленную луковицу.

— Ничего я не так… ничего не думаю… — пробормотал Жак, которому сейчас больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Отец Фелот же сохранял прежнюю невозмутимость, и когда молчание Мишеля слишком уж затянулось, произнес:

— Ну, что же ты молчишь?

— Я хочу получить рыцарский пояс… — медленно проговорил Мишель.

— Получишь, — уверенно кивнул отец Фелот. — Всему свое время. Подожди и…

— А я не хочу ждать, — снова начал распаляться Мишель. — Не хочу, чтобы приехал из соседнего фьефа папин приятель, постучал мне мечом по плечу, а потом мы бы на охоту закатились на радостях.

— Все сыновья баронов так посвящаются, — пожал плечами отец Фелот. — Ты же не бастард какой-нибудь! Наследник, надежда и опора рода. Чем тебе не угодил прекрасный древний обычай, раз уж ты так за былые времена держишься?

— Да плевать мне на баронских сынков! — Мишель ткнул расплющенную луковую головку и отшвырнул ее в сторону. — Я хочу делами заслужить право носить рыцарское звание! Я ушел из дому, чтобы совершить множество славных подвигов, чтобы не быть похожим на этих сытых баронетов, могущих только кабанов по лесу гонять! В конце концов, хочу изменить мир!

— А чем он тебе не нравится? — улыбнулся отец Фелот, изобразив на лице искреннее непонимание. — И не много ли ты на себя берешь, дитя мое?

— Ровно столько, сколько унесу! — огрызнулся Мишель. — Все стало какое-то… подлое, мелкое, гнусное! За глаза плетут напраслину на человека, и все сходит с рук. А попробуй пропустить какой-нибудь титул, или обратись не должным образом, или не к тому, или там… да к черту все эти куртуазности! Из-за пропущенного в имени одного из владений — поединки! Надоело все это!

— Неужто ты думаешь, что Фармер и окрестные фьефы — средоточие мировых событий? — усмехнулся отец Фелот. — И твои пресловутые баронские сынки, кичащиеся своими владениями — слепок со всего рыцарства?

— Нет, не думаю. Вот и хочу посмотреть, удостовериться, что это не так. Если остались еще настоящие доблестные герои, то примкну к ним, сначала оруженосцем, а потом добьюсь — сам добьюсь! — рыцарского сана. Или в Заморье отправлюсь, и там делом святым подтвердю… подтвержду… да тьфу ты!.. докажу, что достоин быть рыцарем!

Опять воцарилась тишина, которую нарушало только невнятное горестное бормотание Жака. Отец Фелот встал из-за стола, подошел к Мишелю, сел рядом с ним.

— Все это замечательно, сын мой, — сказал он, похлопав Мишеля по руке, вцепившейся в скамью. — Но мне кажется, будто ты что-то не договариваешь, чуточку кривишь душой. Хочешь, скажу в чем?

Мишель промолчал, и отец Фелот, приняв его молчание как знак согласия, заговорил:

— Понимаешь, Мишель, ты видишь в своих поступках только то, что хочешь видеть. Тебе хочется думать, будто уходишь из дому с высокими помыслами, а на самом деле все немножко иначе.

— Неправда! Я не лгал себе, когда решил стать странствующим оруженосцем и добиться рыцарского звания подвигами! А для начала собираюсь поехать к Раулю де Небур, он давно уже зовет меня к себе, — Мишель развернулся, отодвигаясь от монаха и даже привстал, но святой отец мягким, но решительным жестом усадил его обратно.

— Верю, верю тебе, и знаю, что это так. Я ли не растил тебя с рождения! Но есть еще одна причина, и движет она не только тобой, а всеми молодыми людьми твоего возраста. Мне тоже когда-то было шестнадцать лет, хотя в это трудно поверить, и творилось со мной нечто подобное. Это — желание быть свободным. Всегда наступает момент, когда мальчик хочет стать мужчиной, а близкие все еще хотят видеть в нем ребенка, потому что боятся раньше времени потерять его.

Мишель поднял глаза на отца Фелота и с усмешкой сказал:

— Если ты о свободе, то мне она предоставлена полностью! Отец ведь давно отказался присматривать за мной, поняв, что это бесполезно — я все равно буду делать все по-своему. Что же касается мужчины, то я, хм, уже давно не мальчик!

Отец Фелот, неожиданно придя в ярость, отвесил Мишелю ощутимый подзатыльник и прикрикнул, не обращая внимания на заохавшего Жака:

— Да уж мне известно, что ты полдеревни обрюхатил! Сопляк эдакий! Я, кажется, начинаю догадываться, что за ссора вышла у тебя с отцом. Небось, поймал барон Александр тебя на сеновале с девчонкой да отхлестал хворостиной, а ты, взрослый наш, разобиделся. Как же, свободы лишают! Знаю я, зачем ты из дому подался — чтоб отцу на глаза не показываться, по трактирам да бабам шляться беспрепятственно! Странствующий оруженосец, черт тебя раздери, — отшельник три раза истово перекрестился, — прости Господи!

Монах замолчал, отвернувшись. Мишель обиженно засопел и уставился в противоположную стену. Но долго дуться он не мог, ведь, как не обидно, как не оскорбительно звучали слова отца Фелота, толика правды в них была, и Мишелю, не привыкшему лукавить самому себе, пришлось признать их справедливость.

Только теперь Мишель понял, что сам толком не знает, почему ушел. Как сшитые не по размеру костюмы, он примерял к себе то одну, то другую причину, и никакую не мог подогнать так, чтобы она полностью скрыла все недоговоренности, недомыслия. И он не знал, как поступить: нацепить все сразу, или остаться обнаженным, таким как есть — со множеством сомнений и вопросов к самому себе.

— Пройдусь немного… — буркнул Мишель и вышел наружу, в промозглую морось. Стоявшие под навесом лошади встрепенулись и посмотрели в его сторону, фыркая и прядая ушами. Фатима узнала хозяина, потянула к нему изящную голову, раздувая большие тонкие ноздри и шумно втягивая воздух в поисках угощения. Мишель провел ладонью по лоснящейся шее лошади, потом подошел к дорожному мешку, лежащему поверх снятого седла, вынул из него меховой плащ и накинул на плечи.

«…Так хорошо было бы жить, вот, как это дерево, например — ни о чем не думать, ничего не чувствовать, ничем не заботиться, а просто тянуться вверх, к солнцу, растить зеленые листья, распускать по весне душистые цветки и крепко спать под зимними дождями. Или родиться птицей, и знать более простые и понятные вещи — когда вить гнездо, какие ягоды съедобны, как растить птенцов, когда улетать на юг.

Нет, так нельзя. Бог сотворил меня человеком, и негоже сожалеть о чужой жизни, пусть безгрешной и не знающей душевных страданий…

Единственное, чем можно помочь себе — это исповедь. Выговорить все, разложить перед мудрым взором отшельника все сомнения, желания, помыслы и обиды. Только так…»

Позади послышалось чавканье грязи, и отец Фелот, будто отозвавшись на мысленный зов Мишеля, поравнялся с ним и некоторое время молча брел рядом.

— Исповедаться я хочу, святой отец, — проговорил, наконец, юноша и искоса глянул в лицо отшельнику — не сердится ли он все еще.

— Я готов выслушать тебя, сын мой, — заученным тоном произнес святой отшельник и добавил более ласково: — Говори, не бойся, все говори, что на душе камнем лежит.

Мельчайшая холодная изморось то и дело сменялась лениво накрапывающим дождем, из-под подошв сквозь слой опавших и сгнивших за зиму листьев мутной пеной проступала влага; носки кожаных сапог Мишеля потемнели, промокнув насквозь, но он не обращал на это внимания, равно как и на подбирающийся под меховой плащ сырой холод.

— Святой отец, я грешен, — начал Мишель.

— Я тоже, — поддакнул ему отец Фелот. — Кто ж не грешен-то? И в чем же грехи твои, сын мой?

Мишель некоторое время сосредоточенно тер переносицу, будто вспоминая и выстраивая по степени значимости свои немалые прегрешения, а потом скороговоркой выпалил:

— Я упоминал имя Господа напрасно, не посвящал отведенного времени Господу, не почитал отца своего, э-э… никого вроде пока не убил, премного прелюбодействовал, красть… ну, крал, да; лгал, желал чужого имущества… Вроде все.

— Ну что ж, давай по порядку, — помолчав, ответил отец Фелот. — Ты говоришь, упоминал имя Господа напрасно… Использовал ли ты Имя Божие в поддержку неправого дела?

— Да нет, я просто, бездумно упоминал имя Господа нашего Иисуса Христа.

— Отпускаю тебе грех сей, ибо не так он велик, и Бог в великой милости своей искупил грехи наши кровью своей… Поехали дальше. Ты считаешь большим грехом, то что не был у святой мессы каждый раз, когда она служилась?

— Да, но…

— Не перебивай, сын мой! — отец Фелот предупредительно поднял ладонь. — Важно лишь то, сколько времени ты посвящаешь Господу в душе своей. Скажи-ка мне, молишься ли ты утром, вечером и перед едой?

— Стараюсь… — вздохнул Мишель.

— Вот и старайся! Ибо только старанием своим сделаешь благие дела! Что там у тебя было далее? Четвертая заповедь? Ты считаешь, что недостаточно почитаешь своего отца? Ну, тут уж я ничего не могу исправить, — монах развел руки в стороны, — дам только совет добрый — почаще вспоминай об отце, молись о нем, раз уж решил уйти не прощаясь. Отпускаю тебе и этот грех. Прелюбодейство? Ты грешил с женой ближнего своего?

— С/девицами деревенскими…

— Да они и сами горазды пойти с тобой на сеновал! Проводил я с ними душеспасительные беседы и не раз, да все без толку. Меру надо знать, конечно, но кто же по молодости и не согрешил? Брал ли ты гм… девиц силой или подкупом? Нет! Или ты считаешь, что Господу больше нечего делать, как по