Ты навсегда, а я
вернусь и буду верить!
Хрустальная страна
за каменною дверью,
но будет и окно,
в котором далеко,
насколько хватит глаза —
разбитая Green Plaza.
Под водами реки
ушедшие полки,
и тоненький мальчонка
стоит на берегу.
И белая пелёнка,
как флаг, на злом ветру.
Обычная пелёнка.
Кого б запеленать?
Как страшно: нет ребёнка,
осталась мать.
1 Ұнайды
Он ещё в 1930-е годы во время очередного приезда в Донецк честно признался:
1 Ұнайды
Как однажды с нами случилось не божье лето,
а страшный суд.
Как в городе роз, угля, балета
Людмила Ивановна добоялась до диабета.
Всё это происходит со мною тут —
в городе, который восьмую зиму
облит бензином
и ждёт, подпалят его или подожгут.
2022 год, Донецк
«Ощущенье беды, не заметившей нас…»
Ощущенье беды, не заметившей нас,
ощущенье, что осень приходит на час,
чтобы после пришла сероглазая стынь,
чтобы снег, как песок из сибирских пустынь, —
по глазницы дома и по грудь фонари.
Заметёт он и нас, дорогая Мари.
Исходить на стихи – это каторжный труд,
это словно бы гнуть несгибаемый прут,
превращая его в бесконечную восемь.
Как прекрасна на час приходящая осень.
Этот дождь, моросящий из сита небес,
и мне кажется, что в этой осени без
габардиновых штор и уютного пледа
не сумеют сложиться ни жизнь, ни беседа.
Никакое сравненье не в пользу любви,
этот город стоял и стоит на крови.
В этом городе всё превращается в нуль,
если смотришь на город сквозь дымчатый тюль,
если смотришь сквозь линзу военного дела,
на сквозящую степь через крестик прицела.
Когда смотришь на небо совсем без светила,
сочиняй из себя, свои лучшие жилы,
словно нить шерстяную, крючкуй на узоры.
Опиши, как красивы поросшие горы,
как течёт под корсетом мостов из бетона
наш израненный город, где окна в иконах,
чтобы смерти посланник – угрюмый наводчик —
не сумел оборвать никакую из строчек.
2017 год, Донецк
«Сезон открыт – открытая вода…»
Сезон открыт – открытая вода.
Ладья Харона снова возит души,
я не умею оставаться равнодушной.
Мне нужно знать, что льдами берега
уже отпущены, уже почти цветут.
Мне нужно видеть ветви старой ивы
и слышать, как трава речитативом
поёт о жизнях, что не истекут.
Мне важно видеть, как уходит день,
как мальчик управляется с каноэ,
как наше солнце – древнее, степное —
ныряет в воду, погружая в тень
пространство над водой и надо мной.
Остатки бликов – алые побеги,
мне важно думать, что внутри ковчега
найдёт нам место неподкупный Ной.
Мне важно быть на этом берегу,
мне говорили, этот берег – правый,
он круче, и на нём стоит держава,
в которой мы – былинки на ветру.
просто хранительница Донецка.
Города, куда не ведут дороги
не покрылся пóтом
от ужаса.
В общем-то все эти годы после
я жила вопреки собственному носу,
а оно вон как неловко.
Выходит, мой нос – не уродливый выступ,
способный вызвать хохота приступ,
а прекрасной природы творение,
почти что стихотворение.
Отражённый случайной витриной,
он не тревожит посетителей магазина,
он вообще никого теперь не тревожит
в большом городе, где каждый может
пойти и состричь лишнюю плоть.
Он бесценен, как островок честности.
Мой донецкий нос в делах русской словесности.
Это корабль-призрак, не знавший дна,
боль обладает признаком – пить до дна
самую душу тех, кто стоит у врат.
Нас разделяют грубо: «Вот враг, вот брат…»
Выводок идентичных слепых котят.