автордың кітабын онлайн тегін оқу Цепная реакция
Илья Бушмин
Цепная реакция
Сборник
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Илья Бушмин, 2017
Сборник избранных произведений российского автора Ильи Бушмина, работающего в жанре полицейского детектива. В данное издание вошли сразу три остросюжетных романа: «Смерть в кармане», «Золото рейха» и «Схема убийства». Для ценителей криминального жанра.
18+
ISBN 978-5-4483-9026-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
- Цепная реакция
- Смерть в кармане
- Золото рейха
- Пролог
- Часть 1
- Глава первая
- Глава вторая
- Глава третья
- Глава четвертая
- Часть 2
- Глава первая
- Глава вторая
- Глава третья
- Часть 3
- Глава первая
- Глава вторая
- Глава третья
- Глава четвертая
- Часть 4
- Глава первая
- Глава вторая
- Глава третья
- Глава четвертая
- Эпилог
- Схема убийства
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
- Колесов
- Маслов
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Смерть в кармане
1
Этим вечером они начали рейд на родной кольцевой. В такие дни никогда не знаешь заранее, куда занесет тебя нелегкая. В этот раз нелегкая занесла их на «Юго-Западную». Гущин навострился, как взявшая след гончая, когда на платформе у толпы поджидающих поезда пассажиров нарисовались двое подозрительных парней. Все, как его учили: у одного сумка в руке, второй с курткой на левом запястье.
— Кажется… — начал Гущин, но договорить он не успел, потому что в наушнике рации прохрипел голос Богданова:
— Наш клиент.
Гущин нашел глазами Богданова. Тот незаметно для набившихся на платформе обывателей кивнул на колонну. Около нее стоял ничем не примечательный тип. Неприметный с виду, лет 30, слегка горбоносый. Единственной приметой мог служить выдающийся кадык, дергавшийся над воротником его куртки и словно живущий собственной жизнью.
Подошел, грохоча, поезд. Когда толпа шорохом сотен сороконожек зашуршала подошвами к распахнувшимся дверям вагонов метро, Кадык отделился от колонны и направился к одному из них. Гущин поймал пару его взглядов, которыми тот окидывал пассажиров с сумками.
— Наш, — сам с собой согласился Богданов.
Они с двух сторон двинулись к Кадыку. Но в самый последний момент тот потерял интерес к поезду. Шагнул назад, обернулся, словно ища кого-то. Помял газету, проводил глазами скрывшийся в тоннеле поезд — и зашагал к противоположному краю платформы.
— Озирается, сука, — шепнул Богданов Гущину, поравнявшись с ним. — Почуял что-то. Чуйка, видать, хорошо развита. Не новичок.
Гущин был новичком, поэтому промолчал. Без подсказок наставника он никогда не обратил бы внимания на этого ничем не выдающегося типа.
Подошел поезд. Гущин и Богданов по сигналу последнего разделились и зашли с двух сторон, беря Кадыка в клещи. Тот явно колебался, гадая, попытать ему счастья в этом поезде, или все же не рисковать. Теперь Гущин видел сомнения на его лице. Кадык действительно что-то почувствовал, и это ему категорически не нравилось.
В последний момент он все же шагнул в поезд. Гущин успел шмыгнуть за ним, и закрывающийся двери скользнули по его куртке. Богданов зашел в соседние двери их же вагона, взялся рукой за поручень и еле заметно кивнул Гущину — «порядок, работаем».
Работать начал и Кадык. Выждал, пока «робот» унылым казенным женским голосом объявил следующую станцию, вслед за чем поезд тронулся и, разгоняясь, вошел в тоннель. А затем начал движение. Кадык прошел к сидячим местам, около которых, держась за петли, замерли несколько пассажиров. Гущин видел, как Кадык пристроился около девушки. Девушка стояла боком и читала книжку карманного формата. Ее полуоткрытая сумка висела на плече. Очевидно, Кадык решил попытать счастья именно там.
Не теряясь, вор начал работать. Вот он кашлянул, заставив стоявшего к нему лицом мужика в очках отвернуться. Вот его ладонь медленно заскользила к сумке девушки, прячась между полой куртки Кадыка и ее, девушки, спиной. Вот Богданов, который медленно продвигался вперед, застыл, готовый действовать — сразу же после того, как кошелек из сумки перекочует к «щипачу»…
…Девушка поправила сумку. Гущин заметил, как она нахмурилась, почувствовав, что что-то не так. Посильнее прижав висевшую на плече сумку рукой к корпусу, девушка перевернула страницу книжки и вернулась к чтению.
За месяц работы в подземке Гущин поразился, как много места в жизни человека занимает интуиция. И, что характерно, человек даже не подозревает об этом. Вот и эта девушка никогда не узнает, что где-то на обочине ее внимания интуиция, как хорошая оперативная система компьютера, защитила ее от кражи.
А оперов — от улова.
— Коза, — буркнул в сердцах Богданов и, перехватив строгий взгляд сидевший рядом старушки, отвернулся.
Терять время после осечки Кадык не стал. Он отвернулся и шагнул к правой стороне вагона. Пристроился позади женщины средних лет, которая говорила по сотовому. Сумка, как и водится, приоткрыта. Кадык приблизился чуть плотнее, почти касаясь сумку бедром.
— Да? А она чего? — бормотала женщина. Обернулась, смерила Кадыка подозрительным взглядом. Подтянула сумку к себе и отвернулась. — Надо же. Вот гадина какая. А ты ей чего?
Снова осечка.
Заунывный голос промычал, объявляя станцию. Двери распахнулись. Несколько человек вошли в вагон, обступив Кадыка. Он протиснулся между ними и торопливо, словно вспомнив, что ему выходить прямо сейчас, покинул вагон.
Гущин и Богданов выбрались из поезда в последний момент. Толкнув младшего напарника локтем в бок, Богданов шепотом скомандовал:
— Марафетим.
Сам он первым стянул с себя толстовку и повязал ее на поясе, а на голову нахлобучил бейсболку. Гущин нацепил на нос солнцезащитные очки и накинул на плечи ветровку. Теперь можно поработать по Кадыку еще несколько станций.
Когда выслеживаешь карманника, маскировка — едва ли не половина успеха. Нужно менять не только внешность, но и образ. Только что ты был задумчивым мужичком средних лет, устало изучающим газету — а теперь преображаешься в молодящегося типа, слушающего музыку в наушниках и жующего жвачку. Именно образ отпечатывается в глазах и памяти других. Карманников, всегда проверяющихся на предмет полицейского хвоста, это касается в первую очередь.
Снова противоположный край платформы, за которой в тоннеле уже грохотал приближающийся поезд. Один из людей на платформе привлек внимание Кадыка. И было отчего — кошелек торчал у него прямо из заднего кармана просторных мятых джинсов. Кадык направился за будущей жертвой прямо в двери вагона.
— Простите, — натыкаясь на кого-то, буркнул Гущин и протиснулся в двери за Кадыком. Спины других вошедших загораживали объект слежки, и Гущин осторожно тянул шею то влево, то вправо, стараясь разглядеть вора.
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Проспект Вернадского»…
Закрывающиеся двери громко щелкнули, когда кто-то с трудом протиснулся в них. Гущин машинально обернулся — и увидел Кадыка. Тот стоял в метре от Гущина, на платформе, и смотрел прямо на него. В то же мгновение поезд тронулся.
— Твою же мать, — не выдержав, чертыхнулся Гущин.
Богданов тоже оказался в плену уносящегося в тоннель поезда метро. Последнее, что он разглядел между мелькавших на платформе колонн — силуэт Кадыка, который быстрым шагом двигался к выходу на поверхность.
— Срисовал он нас, — уверенно заявил Богданов. — Не просто почувствовал, а срисовал. Только где именно, не знаю. Не жались ведь к нему вроде. Где умудрился срисовать, ума не приложу.
Вечером они сидели в любимом баре и пили пиво, провожая очередной пролетевший рабочий день. С ними был и Курилин, 40-летний опер из их же отделения, которого месяц назад перевели в общий отдел. Собственно, на его место и назначили новичка Гущина.
— Раз на раз не приходится, ты же знаешь, — пожал плечами Курилин, утешая приятеля. — Бывают и пустые дни, как же без них. А ты, Антоха, молодец, — повернулся он к Гущину. — Вон, Витек говорит, что все схватываешь на лету.
— Правильно, — промычал Богданов, вливая в себя залпом одну третью часть пива.
— А это дорогого стоит, парень. Тут ведь у нас как. Не тупая физическая сила в нашем ремесле нужна. Когда-то — вон, Витек не даст соврать — щипачи были элитой криминального мира. Тут нужны и ловкие пальцы, и зверская интуиция, и находчивость. А артистизм. Ага-ага! Хороший карманник — это чувак от бога. Хороший карманник — всегда отличный актер. Правильно я говорю, Витек?
— В натуре, — промычал Богданов и влил в себя залпом вторую треть.
— Вот. А значит, что? Значит, и мы не должны им уступать. Когда наш отдел, антищипачей, только создали, у нас конкурс был — ого-го! Одного из восьмерых только брали, остальных отсеивали. А уж карманники в метро — это вообще отдельная тема. Правильно я говорю?
Богданов проглотил оставшуюся треть кружки.
— Эй, Антоха, сгоняй еще за пивом, а?
Гущин был только рад. Не потому, что любил быть на побегушках у «дедов». А потому, что за стойкой сейчас возилась, что-то ища на полке, официантка по имени Оля. Ее имя Гущин знал благодаря бейджику. Стройная, в обтягивающей черной футболке, подчеркивающей грудь девушки, Оля уже пару недель не давала Гущину покоя.
— Привет, — он постарался улыбнуться девушке как можно более очаровательно и беззаботно. — Можно нам еще по кружке?
Оля нахмурилась:
— Две или три?
— Вот тому старому хрычу лучше уже не наливать, но поди, убеди его в этом! — Оля на шутку не отреагировала. Гущин мысленно чертыхнулся. — Три. Ну и еще орешков каких-нибудь, хорошо?
— Каких-нибудь — это каких?
— На ваш вкус, Оля, — Гущин снова просиял. — Я вам доверяю.
Оля кивнула, улыбнувшись в ответ. Начало положено, обрадовался Гущин.
Когда он вернулся за столик, уже прилично подвыпившие Богданов и Курилин ударились в пьяные рассуждения.
— Люди всегда боятся других людей, — язык Богданова чуть заплетался. — Это у нас в подкорке, с первобытных времен. А уж в местах большого скопления людей тем более. А метро — это втройне стресс. И потому, что душегубка, куда все забиваются, как кильки в банке. И потому, что такое это место, откуда так просто не выйдешь. Ну и плюс шум… Сто децибел, нехило, а? А в итоге мы имеем что? В итоге мы имеем инструмент разрушения психики людей.
— Хм, — отозвался Гущин.
Богданов рассердился.
— Ты мне тут не хмыкай. Я под землей 15 лет оттарабанил вместе с, вон, Серегой. И всякое повидал. Ты вот знаешь, пацан, что почти две трети москвичей — две трети, твою мать! — в метро себя чувствуют не в своей тарелке? А процентов 20—25 человек вообще никогда сюда не заходят. Почему? Потому что психика разрушается. Не выдерживают люди. Страх иррациональный, мать его. Здесь переплетаются почти все человеческие фобии. Страх замкнутного пространства, страх заразиться, страх попасть под колеса, страх стать жертвой… Метро — это воплощение почти всех наших страхов, парень. Я на своем веку много смертей в метро повидал. Ты вот знал, парень, от чего умирают сами работники метрополитена?
— От того, от чего и все, наверное, — пожал плечами Гущин.
— Базара нет, в основном так. Но есть у них и профессиональная болезнь. Знаешь, какая? Ишемическая, мать твою, болезнь сердца. Человек не относится к тем, кто боится метро. Он тут работает. И все нормально. Но каждый день, незаметно, исподтишка, метро разрушает его сердце — каждый раз, когда человечек спускается под землю. Тик-так, чувачок, тик-так. Тик-так…
Гущин выслушивал нечто подобное целый месяц. С тех пор, как перешагнул порог их ОВД на метрополитене.
Вообще, Гущин не собирался служить в метро. Так карта легла. В полиции Москвы из-за участившихся карманных краж создали особые курсы, которые должны были пройти большинство работавших на «земле» оперов-территориалов. Гущин, тянувший лямку в должности младшего оперуполномоченного, исключением не стал и был направлен на недельное повышение квалификации в школу полиции. Здесь перед ними предстал сухенький усатый мужичок, объявивший, что 30 лет своей жизни он боролся с карманниками — и теперь расскажет и покажет им, как это делать.
— В нашем деле есть свои сложности, — рассказывал преподаватель. — Преступление-то неочевидное. В 99% случаев потерпевший не подозревает, что уже стал потерпевшим. Чтобы все прошло, как по маслу, мы должны не просто зафиксировать факт преступления. Мы должны поймать карманника за руку, а потом еще и обработать терпилу, чтобы он проверил карманы и согласился написать заявление.
На курсах Гущин узнал, что с каждым годом карманных краж становится в Москве все больше. Город прирастает округами, разрастается, увеличивается количество приезжих. Сухая статистика: на одну зарегистрированную карманную кражу приходится до 70 незарегистрированных. Это значит, что ежегодно в столице жертвами карманников становятся более 700 тысяч человек. Каждый год в Москве расстается с кошельками количество людей, сопоставимое с крупным российским городом.
— Посмотрите на людей в метро глазами карманника, и вы многое увидите, — вещал педагог в погонах. — Москвичи ведь ведут себя так, как будто они спят и видят, чтобы их обокрали. Особенно женщины. Классический вариант: мадам, которая повесила сумку на плечо и думает, что теперь ее вещи в безопасности. Она в этом так уверена, что часто даже молнию не додумывается закрыть! Она считает, что следит за вещами. Ничего глупее быть не может. Каждая такая женщина — ходячая жертва карманника. Вопрос не в том, щипнут ли ее — вопрос в том, когда это будет.
На курсах Гущин выяснил, какие основные типы карманников существуют. Раньше он и не подозревал, что их так много. Простейший карманник — так называемый посадочный вор. Такой работает на остановках: срисовывает, когда люди в ожидании метро или автобуса проверяют кошельки или возятся с телефонами, запоминает, в какие карманы отправляется имущество — и ждет посадки в транспорт. Во время толчеи происходит сам «щипок». Другой распространенный тип — бакланщики, работающие в парах. Один отвлекает внимание жертвы. Второй совершает кражу, прикрывая рывок сумкой или пакетом. А еще есть салонные воры, пинцетники, писаки, трясуны и другие.
Каждый день с 9 утра до 1—2 часов дня слушатели изучали теорию. А потом переодевались в штатское и выдвигались «закреплять результаты» «в поле».
— Запомните обобщенный портрет среднего щипача, — учил их инструктор. — Ему от 20 до 35 лет, иногда больше. Чаще всего худощавый. Одевается неброско, в серое или темное, чтобы ничем не выделяться в толпе. И, конечно, взгляд. Щипач смотрит, не как все. Он следит не за прибывающим транспортом, потому что плевать ему, куда ехать, он никуда не торопится. Он следит за пассажирами. Ищет лоха. Взгляд, как правило, направлен вниз. В руках обычно газета, или пакет, или легкая сумка. Что это, зачем? Правильно, это ширма.
«Полигоном» для обкатки получаемых знаний стали самые неблагоприятные места Москвы по части карманных краж. Несколько рынков, автовокзалы — и, конечно, метрополитен. Особенно его южная и восточная части, где наблюдается самое большое количество краж.
По итогам занятий оказалось, что Гущин вошел в число лучших на курсе. И его, неожиданно для себя самого, направили в отдел по борьбе с карманниками. Так он и стал младшим соратником Богданова.
Следующий день вроде бы ничем не отличался от предыдущих. Но — только вроде бы. На самом деле именно тогда, на следующий день, все и началось.
2
— На три часа, — буркнул Богданов, меняя марафет — убирая в карман бейсболку и натягивая капюшон кофты на затылок.
Справа, на три часа, Гущин разглядел в толпе снующих по платформе пассажиров двоих знакомых. Лично Гущин не успел с ними познакомиться, зато хорошо знал обоих по фотографиям — в его обязанности, как новичка, входило ежедневное изучение фототеки всех зарегистрированных и проходящих по досье полиции метрополитена карманников. Короткостриженый, небритый Ваха в серой ветровке. И 26-летний щуплый, с восточным разрезом глаз, Кузьма. Это была его кличка. Оба топтались у края платформы, делая вид, что ждут поезд — а сами украдкой сканировали сумки потенциальных жертв.
— Заходи слева.
Когда подошел поезд, опера загрузились в вагон вслед за Вахой и Кузьмой. Гущин заметил, как те обменялись едва заметными жестами.
— Договариваются, кто будет щипать, а кто прикрывать, — шепнул Богданов. — Эти двое часто вместе работают.
В качестве жертвы они выбрали семейную пару. Полная низенькая женщина с сумкой и ее тщедушный мужичок в старомодных стареньких очках. Ваха протиснулся к ним — очевидно, роль прикрытия досталась ему. Он встал боком между супругами, блокируя и отсекая мужичка. А затем принялся привлекать к себе внимания, громко и противно собирая в горле мокроту — так, как часто делают заядлые курильщики. Супруги, как и должно быть, зашевелились, чтобы вернуть равновесие. В этот момент позади женщины начал работать Кузьма. Прикрываясь пакетом, он потянул пальцы к ее сумочке. Гущин этого не видел, но угадал по характерному движению плеча.
Продвигаясь вперед и не сводя глаз с Кузьмы, Гущин успел заметить кошелек в его руке. Секунда — и кошелек отправился назад в сумочку. Очевидно, Кузьма поспешил, потому что женщина что-то почувствовала. Она строго обернулась и сказала:
— Эй!
В этот момент перед ними вырос Богданов.
— Антоха, этого держи! — бросил, теперь уже не таясь, он Гущину, а сам схватил Кузьму за запястье. — Не шевелись, Кузьма. Женщина, полиция. Проверьте свой кошелек.
— Что? — растерялась та. — Чего это? Чего?
Богданов повторил. Гущин тем временем блокировал Ваху. По его бегающим глазам, которые он бросал на двери вагона, Гущин понял, что карманник рассматривает и версию побега, и покачал головой:
— Не советую, хуже будет.
В этот момент поезд стал замедляться, за окном замелькали колонны, а уставший голос по громкоговорителю объявил станцию — «Парк культуры». Богданов вывел на платформу Кузьму, Гущин Ваху, растерянные супруги выбрались следом. Присев на скамейку у одной из колонн, женщина забралась в свою сумочку и принялась в ней рыскать. Нашла кошелек, открыла, зашевелила пальцами и губами. Подняла глаза.
— У меня не пропало ничего.
— Пересчитайте.
— Да не пропало ничего, говорю. Столько же, сколько и было. Что я, денег своих не знаю?
Богданов мысленно выругался.
— Ладно. Извините за беспокойство. Больше вас не задерживаем. А вы двое идете с нами.
Полная женщина и ее тщедушный мужичок удалились, что-то ворча. Кузьма и Ваха вели себя спокойно, что только раздражало. Их повели в местное отделение, расположенное у перехода. Богданова люди в форме признали, а вот Гущин на всякий случай показал удостоверение — за месяц службы он успел познакомиться не со всеми людьми подземелья.
— Документы, — командовал Богданов. — Карманы вывернул. Вещи на стол. Медленно! Ты тоже.
А в это самое время в десятке километров от «Парка культуры», но в паре минут езды от нее — на станции метро, где располагалось отделение полиции на метрополитене, к которому были прикреплены оперативники — происходили странные вещи.
Все началось, когда в метро спустился худощавый и жилистый, черноволосый парень лет 25—30 с характерной восточной внешностью. На нем были кожаная куртка и черная вязаная шапочка, а за плечами висел полупустой городской рюкзачок. Самый обычный парень, которых в метро пруд пруди — глазу не за что зацепиться. Он прошел через турникеты и начал спуск вниз по облицованным мрамором ступенькам. Людей было много — будни, разгар дня — и парень с рюкзаком, хоть и спешил, но не пробивался вперед, не обгонял и не работал локтями, а старался держаться в потоке.
Шагая вниз, парень с рюкзаком периодически совал руку в карман и что-то проверял. Убедившись, что это что-то на месте, он убирал руку, но через несколько секунд машинально снова шнырял ладонью в карман — убедиться, что драгоценное нечто продолжало оставаться там, где ему положено быть.
Когда парень с рюкзаком вышел на платформу, поезд только тронулся и с нарастающим гулом и свистом понесся в тоннель, как гигантский червяк, которому сделали угол адреналина. Спешить тем более было необязательно. Парень с рюкзаком двинулся вдоль ряда колонн к центру платформы.
Какой-то неловкий тип задел его плечом — так, что парня развернуло на 45 градусов. Он уже открыл было рот, чтобы сказать хаму пару ласковых, но хама не обнаружил. Повсюду были только снующие по своим делам люди, и парень понятия не имел, кто именно задел его.
Ну и черт с ним, подумал парень и продолжил движение. Через пару секунд он сунул руку в карман, чтобы в очередной, неизвестно какой по счету, раз убедиться в наличии его драгоценного имущества. И застыл, невольно разинув рот. Потому что карман оказался пуст.
Карманник! Его обокрали!
Парень с рюкзаком похолодел. Он принялся озираться по сторонам, в лихорадочной и панической попытке понять и вычислить, кто так нехорошо с ним поступил. Это было бесполезно.
Парень вспомнил все ощущения от толчка неизвестного в плечо. Теперь он убедился окончательно — парень стал жертвой карманника.
Парень бледнел с каждой секундой. Озираясь и мечась по платформе, он забыл, куда держал путь. Словно вся его жизнь изменилась раз и навсегда. Впрочем, так оно и было.
Парень с рюкзаком понятия не имел, как теперь быть. Ехать на встречу было бесполезно. Отложить ее, восстановить данные и передать их позже, делая вид, что ничего не случилось?
А если… Парень побледнел еще больше. А если это был — не просто карманник? А если кто-то о чем-то узнал, и сейчас его сделали пешкой в чужой игре? А если теперь все их Дело — под угрозой?
Парень не мог рисковать всем. Он выхватил телефон и принялся названивать по одному ему известному номеру. Когда на том конце послу двух гудков взяли трубку, парень затараторил. Он говорил возбужденно, стараясь тихо, но его голос все равно слышали все прохожие. Многие косились на него: во-первых, парень вел себя нервно и был взвинчен, во-вторых, он продолжал озираться по сторонам, хотя глупо было на что-то надеяться, в-третьих, он говорил на никому из прохожих не известном гортанном языке.
Парень замер на полуслове, когда в толпе мелькнули синие мундиры. Их было двое. Двое полицейских — с дубинками, рациями и жетонами на груди — шли прямо к нему. Только сейчас парень понял, каким был дураком, что так себя повел. Он похоронил все шансы на успех.
— Молодой человек, — когда до парня оставалось пара метров, сказал один из полицейских, — Ваши документы, пожалуйста.
Парень вел себя, как дурак, потому что не был готов к предыдущему инциденту в метро. Его к такому не готовили. Но к нынешнему инциденту он был подготовлен. Нечто подобное он переживал мысленно десятки раз. И сейчас ему не нужно было принимать никаких решений — решение было принято уже очень давно.
Он развернулся и побежал. Парень с рюкзаком со всех ног бросился к выходу в город. Он несся вперед, расталкивая прохожих, которые что-то вскрикивали, ойкали или просто немели. Позади раздался вопль «Полиция! Стоять!», но парень лишь увеличил скорость. Ему было необходимо вырваться наружу.
Толпа впереди стала подниматься вверх, как живой склон человеческой горы — ступеньки, ведущие к выходу на поверхность. Но именно там его поджидали новые неприятности. В толпе он различил человека в полицейской форме. Тот посмотрел на парня с рюкзаком, удирающего от кого-то, разглядел в 5—6 метрах позади бегущих коллег в форме — и сообразил.
— Стоять! — крикнул полицейский и побежал наперерез. Прямо на парня.
Остановился он лишь на долю секунды. Слева от платформы все завибрировало и завыло, а платформу станции метро заполонили увеличивающиеся и нарастающие гул, свист и стон из тоннеля. Поезд. Парень оглянулся на настигающих его преследователей, которые уже тянулись к своим дубинкам. Парень с рюкзаком стиснул зубы и метнулся налево, к краю платформы. А потом прыгнул вперед.
Поезд, вынырнувший из темноты, осветил ярким лучом прожектора лицо рухнувшего на рельсы перед ним человека в черной куртке и с рюкзаком на плече. А потом был удар. И следом — крики, охи и ахи очевидцев, которые становились все громче.
Патрульные остолбенели, глазея на визжащий от экстренного торможения поезд метро и не веря своим глазам. Потом переглянулись, и один из них дернул с пояса рацию:
— Центральная, пост 45—1, у нас ЧП!
На станции «Парк культуры» Гущин и Богданов смотрели вслед удалявшимся по переходу Вахе и Кузьме.
— Надо же, как подфартило сукам, — ворчал Богданов. — Он ведь вытащил лопатник! И сразу назад сунул, гнида. То ли почуял что-то, то ли… Черт.
— И что будем делать?
Богданов пожевал что-то во рту и сплюнул.
— Они продолжат работать. Давай за ними. Только теперь осторожно.
Выдвигаясь за карманниками, оперативники быстро переоделись. Богданов снова нацепил бейсболку, а на шею повестил наушники. Гущин на ходу вывернул двойную — купил специально для работы! — ветровку, превратив ее из серой в синюю, нацепил на нос широкие солнцезащитные очки и затолкал в рот половину пачки жевательной резинки.
А затем карманники разделились. Гущин видел, как Ваха и Кузьма перебросились парой фраз и разошлись. Ваха двинулся к выходу в город, а Кузьма направился к переходу с Сокольнической на Кольцевую.
— Все, — буркнул Гущин. — Отбой.
Богданов не собирался сдаваться.
— Ничего не все. Им подфартило, не каждому так везет. А день-то только начинается. Не с пустыми же руками им с работы возвращаться. Ваха — черт с ним, но Кузьма еще собирается поработать. Вот увидишь.
Гущин послушался, потому что ничего другого ему не оставалось.
Кузьма всем своим видом демонстрировал, что шарить по карманам больше не собирается. Зайдя в вагон, он уселся, извлек из своего пакета газету и принялся читать. Пару раз стрельнул глазами по сторонам, проверяясь. Гущин исподлобья, стоя в 10 метрах от карманника и, несмотря на расстояние, еще и маскируя свой взгляд очками, видел, как Кузьма быстро скользнул взглядом по нему, не останавливаясь. Слава марафету.
Вор доехал до «Таганской». Там засобирался. Уже на платформе Гущин сообразил, что Богданов был прав — Кузьма не собирался сдаваться. Потому что вместо выхода в город он перешел на Таганско-Краснопресненскую линию и принялся бродить по платформе, выискивая жертву.
— Он на Беговой как-то раз кошелек ломанул, — вспомнил Богданов. — По камерам его срисовали, да предъявить нечего было.
Заходя в вагон, Кузьма на секунду прижался к толстяку. Когда тот обернулся, Кузьма, как и полагается, сделал рожу кирпичом и просто обошел его.
— Ничего не спер, — предугадывая вопрос Гущина, кратко бросил Богданов.
Опера вошли в соседние двери вагона и замерли у поручня, следя за Кузьмой. Тот прошествовал на пару метров в их сторону, подальше от заметившего его — и наверняка запомнившего –толстяка, ухватился за петлю и с отсутствующим видом уставился в окно.
Но так продолжалось недолго. Уже перед «Кузнецким мостом» сидевшая в метре от Кузьмы женщина в наушниках сунула книжку в сумочку, забросила ее на плечо и направилась к выходу. Кузьма пристроился следом. Богданов одним взглядом отдал команду, и Гущин принялся продираться в сторону домушника.
Поезд прибыл на станцию, когда их разделяли жалкие два метра. Со своей позиции Гущин отлично видел все. Когда поезд начал замедлять скорость перед остановкой, кучка желающих выйти пассажиров сгруппировалась у выхода. Кузьма держался строго за девушкой. Приподнял пакет, прикрываясь им, как ширмой. Время он рассчитал тютелька в тютельку — когда карманник выудил кошелек из сумочки, та дернулась, девушка почувствовала что-то, но в этот момент двери распахнулись. Опередив ее и еще раз задев, теперь локтем, сумочку девушки — чтобы показать, что ее предыдущее «что-то» не таило в себе никакой угрозы — Кузьма просочился вперед и выскользнул на платформу перед своей жертвой.
Оказавшись на станции, Кузьма тут же шагнул в сторону перехода на «Лубянку». Гущин обернулся, увидел Богданова и махнул ему рукой на удалявшуюся в другую сторону девушку. Тот кивнул. Тогда Гущин бросился к Кузьме.
— Секунду!
— Что? — Кузьма не верил своим глазам. — Опять?
— Руки, чтоб я видел! — рявкнул Гущин, напрягая глаза. — Только попробуй мне скинуть, зубы выбью, понял?
Девушка, которой Богданов торопливо объяснил, в чем дело, бросилась проверять сумочку. Ее глаза расширились, когда она обнаружила отсутствие кошелька.
— Его нет! Мои деньги… Их нет!
Богданов едва не крякнул от удовольствия.
— Пройдемте с нами.
В этот день на их станции от оперативников дежурил Курилин. Богданов похвалился ему, связавшись по служебному телефону, что они взяли Кузьму, и, как всегда, предложил это дело вечером отметить. Если бы день прошел впустую, они все равно что-нибудь, да отмечали бы, поэтому Курилин согласился. Но дождаться приятеля и новичка-Гущина в стенах ОВД ему не удалось — рация захрипела, телефоны зазвонили наперебой, и Курилин узнал о произошедшем на их родной станции ЧП.
Когда он прибыл на платформу, где неизвестный парень с рюкзаком сломя голову сиганул под поезд, та была уже забита коллегами и работниками метрополитена. Движение на ветке приостановили на несколько минут — на время, которое понадобилось, чтобы найти между поездом и задней стеной тоннеля, облицованной мрамором, обмякшее тело неизвестного с переломанными костями, и выудить его на поверхность. Труп положили в конце платформы, за крайней колонной, и, чтобы не смущать пассажиров, даже отгородили его металлическим заборчиком и накрыли куском брезента.
— Карманы обыскали?
— Нет, когда бы?
— Перчатки дай.
— Свои надо иметь, ты ж дежурный.
— Так дашь перчатки или нет? Эй, вы, мужики, загородите нас, а то вдруг тут особо чувствительные ходят…
Натянув латексные перчатки на руки, Курилин откинул кусок брезента. Трое постовых, как маленькие лебедята в том спектакле, зашевелились и нестройным рядом заслонили картину от случайных взоров с платформы. Курилин быстро пошарил по карманам.
— Документов нет. Вот черт… Лопатника тоже. Ключи… Хм. А, вот они. И это все? Вы ж говорили, что он по телефону орал, когда вы его тормознуть решили? Телефон-то где?
— То, что от него осталось, — поправил один из постовых и вручил Курилину обломки сотового телефона, брошенные в прозрачный полиэтиленовый пакет. Курилин повертел его, изучая. Засунул внутрь руку, извлек разломанный надвое корпус трубки. И под аккумулятором нашел сим-карту.
— Симка целая. Уже хорошо.
В отдел Курилин вернулся лишь через час, уладив к этому времени все формальности на станции. Запросил видео с камер наблюдения на платформе. Написал запрос криминалистам на проверку сим-карты. И занялся текущими делами, потому что у дежурного опера дел много всегда.
Так продолжалось до 8 вечера, когда началось ночное дежурство и на смену Курилину заступил другой опер. А Курилин мог спокойно насладиться традиционной кружкой пива в компании старого друга Богданова и новичка Гущина.
— Сработал Кузьма грамотно. И рассчитал все хорошо, и на выходе из вагона успел даже лопатник опустошить и скинуть. На руках были только деньги. Но девка сказала, что у нее было две штуки. И нам тоже повезло: мы же за час до этого только урода хлопнули! В «Парке культуры» даже протокол досмотра валяется. Денег у Кузьмы было с собой — пятихатка. А на «Кузнецком мосту» — уже две с половиной.
— Размножаются, как кролики, — хмыкнул Гущин. — Вот мне бы так.
Курилин вскинул брови.
— Вот тебе бы так — что? Размножаться, как кролик?
— Нет. Я про деньги. Вот бы у меня деньги так размножались.
Богданов хохотнул:
— Я-то думал, ты опять про свою девку.
— Какую еще девку?
— Не ломайся тут передо мной. Ту самую девку, которую ты глазами так буравишь каждый вечер, что она скоро светиться начнет, как после рентгена.
— После рентгена не светятся.
— А это смотря какая доза. Ты-то бедную девчонку каждый день облучаешь. Заговорил бы уже, что ли? Пива нам, кстати, закажи еще.
Гущин решился. Выждал, когда к стойке подойдет Оля, чтобы передать бармену заказ очередных клиентов. Пока она возилась с подносом, рядом нарисовался Гущин.
— Привет, Оля.
— Виделись вроде, — улыбнулась девушка. — Минут пять назад. Я вам орешки приносила, помнишь?
— Тогда снова привет. Хорошего человека можно приветствовать до бесконечности, говорят.
— Да? И кто говорит?
— Я сказал, только что. Помнишь?
Оля рассмеялась.
— Один-один. Что-то еще?
— Да. Ты ведь здесь не каждый вечер, правильно? Ну, то есть, я обращаю внимание — вроде бы ты работаешь три дня через один?
Оля удивленно вскинула брови.
— Так и есть. А что?
— Ну, я тут подумал… Может быть, в те дни, когда ты не работаешь, тебе бывает скучно… Мы могли бы встретиться.
— Встретиться, — повторила Оля, внимательно его изучая. — Чтобы — что?
— Даже не знаю. Чтобы поболтать, провести время… Как это обычно происходит. Погулять. Или, например, в кино сходить. Или в бар. Ну, знаешь, — Гущин с усмешкой махнул рукой на столик, где что-то оживленно обсуждали Курилин и Богданов, — выпить пива, погрызть орешков.
Оля кивнула. Сдержанно улыбнулась.
— Да, я поняла. Ты… Как тебя зовут?
— Антон. Я уже говорил, но ты, наверное, забыла. Меня зовут Антон.
— Антон, я бы с удовольствием погуляла или куда-нибудь сходила с тобой. Ну, для разнообразия. Но у меня есть парень. Боюсь, ему это не очень понравится, — Оля пожала плечами и виновато-утешительно улыбнулась. — В общем, я это к тому, что немного занято. Без обид, хорошо?
Гущин растянул губы в ответ, хотя настроения улыбаться почему-то не было.
— Ну, попытка не пытка, правильно?
3
— Я вчера запросил записи с камер наблюдения на нашей платформе. Все, где мог быть этот наш прыгун. На флэшке принесли. Хотел сегодня после планерки сбагрить. Кто ж знал, что мне этой хренью и заниматься? Теперь просматривать придется.
День был солнечным и ясным. Для людей, привыкших весь рабочий день проводить под землей, как кроты, и видевших дневной свет разве что в выходные, вылазка на поверхность была настоящим праздником. Курилин, Богданов ехали в патрульной машине по улочкам Юго-Западного округа Москвы и глазели в окна, наслаждаясь весенним днем.
— Может, и не придется, — пожал плечами Богданов. — Этот прыгун ведь псих типичный наверняка.
— Кто ж его знает, паскуду…
— Личность так и не установили?
— Откуда? По пальцам результата так и нет. Документов у прыгуна с собой не было. Вот только симка. Правда, на левое имя. На бабку какую-то записан. У бабки утеря паспорта пять лет назад произошла, а с тех пор на ее имя знаешь сколько левых номеров оформили?
— Сколько?
— Откуда я знаю? — удивился Курилин. — Витек, это риторический вопрос. Даже не вопрос. Когда говорят «Знаешь сколько», это означает то же самое, что и «много».
— Я запишу. Обязательно. Буду использовать. Обогащать речь. Морально расцветать и интеллектуально просвещаться.
— Похмелье, что ли? — догадался Курилин.
— Не без того.
— Короче, номер на левое имя. Но он перед тем, как под поезд с платформы сигануть, звонил кому-то. На домашний. Вот как раз на этот адрес мы и едем. Ты с нами?
Богданов, щурясь под лучами солнца, посмотрел в окно.
— Я лучше снаружи покурю. Вы же там недолго?
Вскоре они добрались до нужного места. Это была типовая девятиэтажка на тихой улочке в спальном районе. Патрульное авто заползло во двор и замерло у среднего подъезда. Богданов вышел и закурил, наблюдая, как Курилин с парнями в форме бродят вдоль дома, ища нужный подъезд. Нужный подъезд оказался крайним. Они открыли дверь ключами-вездеходами, которые имеются у каждого приличного опера, и скрылись внутри.
Богданов позвонил Полине.
— Привет, это я, — улыбнулся он в трубку, — Как дела? Что нового? Ага. Ну, ясно. Хотел спросить, какие у тебя сегодня планы?
Курилин и ППСники поднялись на пятый этаж. Выбравшись из лифта, повертели головами, ища нужную дверь. Дверь оказалась массивной, металлической, с попорченным жевательной резинкой дверным глазком. Курилин потянулся к кнопке звонка.
— Я бы заехал после работы, — внизу, наслаждаясь погодой, говорил Богданов по сотовому телефону. — А, ну и хорошо. Часов в девять, лады? Могу даже винца купить. Или там еще чего-нибудь. Ты бы хотела полусла…?
На самом деле Богданов договорил последнее слово, но звук утонул в оглушительном реве. Это был мощнейший хлопок, словно под самым ухом Богданова лопнул здоровенный воздушный шар — и даже еще сильнее. От хлопка содрогнулось все здание, затряслась земля под ногами, повылетали стекла в окнах и отчаянно и тревожно взывали хором все припаркованные в подъезде автомобили. Богданов машинально присел, закрывая голову руками. На крышу патрульной машины полетели камни и куски кирпича, разнося проблесковые маячки и лобовое и боковые стекла… От грохота Богданов на секунду оглох — в его ушах лишь набатом звенел и гудел колокол.
Разинув рот и забыв про свой приятный разговор, Богданов поднял голову и посмотрел вверх.
Кусок фасада, приходящийся на пятый этаж, был вырван из здания. Дыра была овальной, внушительных размеров, словно ее проделал пытавшийся пролететь сквозь жилой дом самолет. Из дыры валил перемешанный с пылью густой черный дым. Сквозь его пелену за дырой не без труда угадывались очертания лестничной клетки — мусоропровод, треснувшие бетонные ступеньки, покореженные и вырванные взрывной волной перила — и жилых комнат квартиры, на которую пришелся эпицентр взрыва.
Только сейчас до Богданова дошло, что же здесь случилось.
— Господи, — сдавленно пробормотал он и выронил сотовый.
4
Гущин примчался на адрес сразу, как в ОВД на метрополитене стало известно о произошедшем ЧП. Теперь это был не один из тех случаев, которых почему-то называют чрезвычайными происшествиями, для красного словца или за неимением синонимов — нет, это было самое настоящее ЧП. Но примчался, как оказалось, зря. Никому он здесь не был нужен. Работа вокруг полуразрушенного от взрыва дома велась масштабная. Повсюду сновали спасатели МЧС, полицейские в форме, криминалисты и даже пара кинологов с собаками. Были здесь и люди в штатском, которые держались настоящими хозяевами ситуации, что с головой выдавало в них адептов ФСБ. От полиции здесь были исключительно местные сотрудники, люди из округа и главка. До Гущина не было никому дела — главное, чтобы не заходил за линию ограждения и не путался под ногами. Работающим на месте даже не был нужен Богданов: его осмотрел врач «скорой», допросили двое в форме, затем еще двое в штатском — и благополучно про него забыли.
— Газ рванул?
— Может, и газ, — не сразу отозвался Богданов, еще не отошедший от шока. Его лицо было пепельно-серым. — Думаешь, я знаю, как взрывается газ? Я тебе что, твою мать, газовик-сапер?
— А… Курилин?
Богданов посмотрел на полуразрушенный, потому что после взрыва по зданию поползли трещины, дом и отвернулся.
— Надеюсь, найдут. Тех пацанов, что с ним были… Одного нашли вроде. Меня не подпустили. Я только ногу видел в форме. Оторванную…
Потом на место подъехало высокое милицейское начальство и высокие чины из контрразведки. Они посовещались, поохали, попозировали перед камерами и благополучно уехали решать свои дела, от которых их оторвали.
— Та квартира окнами сюда выходила, — сказал Богданов.
— И что?
— Вчерашний прыгун с рюкзаком. Он звонил сюда, на домашний. Увидел, что его хотят менты тормознуть, и бросился бежать. А потом предпочел сдохнуть, лишь бы его не хлопнули. У прыгуна с собой ничего не было, кроме мобилы. И та на левое имя. Сергей проверил последний звонок, вот и решил проверить адрес. Просто узнать, что это был за прыгун, как звали, откуда. А тут — бабах…
Гущин задумался.
— Странные какие-то дела.
Богданов тоже задумался. Они уже уезжали, когда Богданов обернулся на дом, облепленный, как муравьями, полицейскими и спасателями МЧС.
— Это был не газ. Я все еще не знаю, как взрывается газ… Но Серегу и двоих ППСников с ним срисовали из окна. Поняли, что этот адрес засвечен. И предпочли подорвать себя, лишь бы не сдаваться ментам в руки. Все, как со вчерашним прыгуном.
— Ни хрена себе. И что… И что вы думаете… Кто это вообще такие?
Богданов молча побрел к машине, не считая нужным ответить. А может, просто не слышал вопроса. Он все еще был в шоке.
Уголовный розыск ОВД на метрополитене возглавлял майор Шумелов. Невысокий, плотный крепыш с почему-то желтой кожей, хотя всем своим видом он не казался больным — скорее, наоборот, здоровье хлестало через край. Он поскреб потную залысину.
— Похороны нужно будет организовать. Я в кадры звонил, главк поможет с организацией и… У Курилина жены же не было?
— В разводе он. Дочь взрослая, живет в Краснодаре.
— Хм. Короче, если надо, помощь материальную или что, тоже сделаем. Тыловик сейчас материал для пресс-службы готовит, а то они уже требуют информацию на погибшего. Геройски погиб все-таки. Хотя непонятно, что там было, но при исполнении, как ни крути… Вить, что там было?
— Откуда я знаю.
— Ты же с ним был!
— Был бы с ним, сейчас бы и мои кишки по асфальту в пробирку собирали.
Шумелов покачал головой, повздыхал. В перерывах между звонками, а майора постоянно отвлекали, он велел написать подробный рапорт и сразу сделать копии, потому что этим рапортом заинтересуются слишком многие, отдал приказ разобрать между собой текущие дела покойного теперь — Гущину все еще в это не верилось — Курилина и сделал еще несколько распоряжений. Опера уже выходили, когда он кашлянул:
— Да, Виктор, еще… Понятно, что это вообще сейчас не к месту… Но вашего вчерашнего задержанного Каратаева, карманника, по кличке Кузьма. Его отпустили.
— Как так? То есть — что? Мы его с поличным взяли.
— Сам пока не знаю. Но нам из СК бумажка по вашу душу пришла. Обоим завтра явиться к следователю. В Следственный комитет, — Шумелов снова повздыхал. — Что там у вас нечисто было с этим Кузьмой, значит…
Богданов после работы, унылый, серый, все еще пытавшийся смириться с произошедшим, отправился заливать горе к любовнице. Даже не любовнице, а, скорее, подруге. У них вообще были странные отношения. Виделись раз в неделю, иногда чаще. Всегда по одному сценарию: Богданов звонил Полине и узнавал, какие у нее планы. Если планов не было — приезжал. Идеальные отношения для холостяка 40 с лишним лет, который не собирался менять ничего в жизни. Как и Полина. По крайней мере, Богданов так думал. Придя к Полине, он поставил на стол бутылку водки.
— Если ты не возражаешь.
— Что-то случилось?
Богданов молча потянулся к полке со стаканами.
Гущин отправился в бар с остальными операми отдела, которые решили посидеть и отдать дань погибшему коллеге. В их ОВД на метрополитене коллектив был небольшим и тесным, а тянувшего свою лямку долгих 20 лет Курилина знали все. Пили, кто что предпочитает. Посиделка получилась грустной, молчаливой, как и подобало случаю. Периодически все выходили покурить. В один из таких моментов к столику подошла Оля.
— Что, Иванушка, не весел? Что головушку повесил?
— Антон меня зовут. Как Чехова. Или как того пацана из сериала… Антон.
— Да я так, пошутить решила. А где те двое, с которыми ты обычно…?
— У одного другие дела, — поколебавшись, отозвался Гущин. — Второй сегодня вроде как погиб.
— Ой.
Оля больше не задавала вопросов. Пробормотала что-то, смахивающее на слова сожаления — вышло дежурно, как обычно это и выходит — и ретировалась.
Минут через 15 на пороге бара объявился высокий черноглазый парень. Оля в это время вытирала крошки со столика, который только что опустел. Парень подошел к ней сзади, обнял и поцеловал в шею. Оля вздрогнула, но, обернувшись и узнав гостя, тепло ему улыбнулась и ответила поцелуем. Когда они начали шушукаться, постоянно почему-то трогая друг друга, Гущин отвернулся и потянулся за бутылкой.
В СК они — и Гущин, и Богданов — оказались около полудня.
— Вот заявление гражданина, эээм, Каратаева. Вчера, 6 сентября, он вместе с его знакомым гражданином, эээм, Хевсуридзе находился в поезде метро на станции «Парк культуры». Где к нему подошли двое сотрудников полиции и заявили, что он совершил кражу у гражданки, эээм…
— Мы ничего не нашли и отпустили его, — буркнул Богданов.
— Совершенно верно. Но это ведь не все. Вот, я читаю заявление гражданина, эээм, Каратаева: «Я находился на Таганско-Краснопресненской линии метро и двигался по своим личным делам в центр. Когда я вышел из вагона метро на станции „Кузнецкий мост“, ко мне подошел один из сотрудников полиции, которые ранее задержали меня на станции „Парк культуры“. Меня снова доставили в отделение. На допросе Богданов В. и Гущин А. пригрозили мне физической силой, требуя признаться в карманной краже. Я воспринял угрозу всерьез, поэтому согласился взять кражу денег на себя. Затем Богданов В. положил мне в карман куртки 2150 рублей. Во время личного досмотра в присутствии понятых эти деньги у меня были изъяты».
— Упырь, б… дь, е..ный! — запыхтел Богданов.
— Гражданин, ээээм, Богданов, я бы попросил вас воздержаться от подобных, эээм, комментариев.
— Это карманник с двумя ходками!
— Он подал на вас официальное заявление. Перед тем, как заводить дело, я должен провести проверку, для чего мы с вами тут сейчас и собрались. Что вы можете пояснить по поводу показаний гражданина, эээм, Каратаева?
— Что он упырь, б… дь, е… ный! Соскочить хочет, вот и написал свою писульку, что, не понятно разве?
— А вот у меня ваш рапорт, — следователь зашуршал бумагами и взял другой документ. — Здесь стоит ваша, гражданин, эээм, Богданов, подпись. Согласно рапорту, вы доставили задержанного Каратаева в пункт полиции на станции «Кузнецкий мост» в 14.50, правильно я говорю?
— Во сколько доставили, столько и написал!
— Вооот, — почему-то обрадовался следователь. — В 15.20 был составлен протокол. Но я запросил запись с камеры наблюдения. И что вы думаете? На записи хорошо видно, что уже в 14.25 вы заводите гражданина, эээм, Каратаева в наручниках в пункт полиции.
— И что? Ну, ошиблись чуть-чуть. Что из этого?
— А то, что это косвенно подтверждает показания гражданина, эээм, Каратаева. Согласно которым, вы допрашивали его и заставляли признаться в краже, и лишь после этого начали составлять протокол задержания.
Гущин поверить не мог. А еще не мог вспомнить, кто из них вписал в рапорт время. И уж тем более, почему вписал именно это время. Возможно, спросили у кого-то в местном участке. Скорее всего, так и было!
— Да вы допросите местных тогда, они и скажут все! Мы у них время спросили. Машинально, когда составляли бумажку, спросили, сколько время. Кто-то из местных парней и ответил, что 14.50 было!
— А мы проверим, — пообещал следователь. — Но несоответствие по времени говорит не в вашу пользу. По мне, так здесь налицо возможное превышение служебных положений и злоупотребление…
— Так «возможно» или «налицо», вашу мать? — кипел Богданов.
Когда они вернулись в отдел, старший опер сразу бросился к Шумелову. Тот повздыхал, поохал и пообещал помочь. Снял трубку и принялся названивать некому старому знакомому в следственный отдел.
— Вы поймите, — увещевал он собеседника, подмигивая Богданову, — Ловить карманников это самое сложное! Это элита сыска, можно сказать! А это не мои слова, это в учебниках написано! Да, да, именно так! Не каждый опер справится. А эти мои парни в число лучших входят. В прошлом году группа Богданова раскрыла почти 10% от всех зарегистрированных краж! Зачем им повышать показатели, если по раскрываемости они и так в числе лучших на всем метрополитене? Да, да! Конечно, характеристику хоть сейчас напишу! Вот именно. И это, вы как-нибудь повлияйте на этого вашего сотрудника. Нельзя же рубить с плеча, в самом деле!
Вздохнув, он положил трубку.
— Не знаю, Виктор. Надеюсь, поможет.
— П…ц, — зло отозвался Богданов. — Хлопнули карманника, полдня его выслеживали, с поличным взяли — и на тебе. Нас теперь закрыть хотят! Служу, твою мать, России.
— Не заводись. Все хорошо будет. Ну… надеюсь.
Вечером Богданов решил посмотреть телевизор, чтобы отвлечься. Оказалось, что во всех городских новостях только и говорят, что о вчерашнем взрыве. Но то, под каким соусом это было подано, стало неприятным сюрпризом.
— …В результате хлопка обрушились внутренние стены и наружная стена на уровне пятого этажа, общая площадь обрушения составила около 40 квадратных метров, — со скорбным лицом говорил корреспондент. — Погибли пять мужчин, их тела были найдены во время разбора завалов, Сейчас личности погибших выясняются. При этом на момент ЧП в доме находилось около 60 человек, так что жертв могло оказаться намного больше. По предварительной версии, причиной ЧП стал взрыв бытового газа. Подробности…
Матерясь, Богданов выключил телевизор и запустил пульт в дальний угол комнаты. А потом пошел на кухню и полез в холодильник.
На следующий день были похороны Курилина. С начальством, с телевидением — хотя позже стало понятно, что это лишь оператор из ГУВД — из их же, полицейской, пресс-службы — и почетным караулом, которые дали в небо несколько залпов. Все опера были в форме. Но нарядно Богданов не выглядел: одного взгляда на него было Гущину достаточно, чтобы понять, что тот, помятый, небритый, с мутными глазами, пил половину ночи как минимум.
После обеда все вернулись в отдел. Решили помянуть Курилина по-своему в одном из кабинетов. Богданов на минутку заглянул в кабинет погибшего коллеги и друга, потому что именно у Курилина — жестокая ирония судьбы — хранилась вереница стаканов для подобных случаев. Это была узкая клетушка два на два метра, где еле помещались письменный стол, сейф и два продавленных стула. Богданов сел за компьютер и задумался о своем, о невеселом. Смерть — странная штука. Никогда нельзя быть к ней готовым. Человек шутил, строил планы, а потом вмешалось провидение — и от человека остались только воспоминания. Сначала живые — такие живые, что, кажется, человека можно потрогать, увидеть, что вот сейчас откроется дверь и он нарисуется на пороге, будто все предыдущее было сном. Но потом они блекнут, и призрак человека постепенно стирается. А ведь этот человек жил, а внутри него — как и внутри каждого из нас — был целый мир. Смерть — странная штука.
Скрипнула дверь. Богданов вздрогнул. Но это был не Курилин, а Шумелов.
— Ну ты где там? Стаканы-то тащи. Все в сборе. Помянуть надо все-таки…
— Да иду я.
Шумелов скрылся. Вздохнув, Богданов принялся рыскать по ящикам письменного стола друга, потому что где-то там и должны были храниться стаканы. В верхнем — бумаги, папки, канцтовары, какие-то флэшки. В среднем — свертки, засохшая булка, банка с растворимым кофе. В нижнем… А вот и стаканы!
Стоп. Рука Богданова замерла, а потом вернулась к верхнему ящику. Флэшка. Он вспомнил слова, сказанные Курилиным позавчера — за 10—15 минут до его, Курилина, смерти. «Я вчера запросил записи с камер наблюдения, — говорил он, пока они ехали на похоронивший друга адрес. — Все, где мог быть этот наш прыгун. На флэшке принесли». А вот и флэшки. Здесь их было три, но Богданов безошибочно взял лишь одну — такой у Курилина не было.
Включил компьютер. Пока тот со скрипом загружался, достал стаканы, выставил их в ряд на столе. В дверь снова заглянули. На этот раз Гущин.
— Виктор, ну это… все ждут…
— Достали уже. Сейчас, сказал же!
— Стаканы-то можно взять?
— Ни в чем себе не отказывай.
Компьютер наконец загрузился. Богданов воткнул флэшку в USB-порт на системном блоке. Открыл папку. Четыре видеофайла — по количеству камер на платформе. Щелкнул по первому же. Гущин звенел стаканами, пытаясь за раз захватить их все.
— О, а что это у вас? Видео? Это наша станция?
Богданов шикнул на него, веля заткнуться. Промотал запись вперед. На мониторе возник прыгун, парень с рюкзаком, который метался по платформе, озирался по сторонам, а потом вдруг рванул от спешащих к нему полицейских. Богданов сдвинул ползунок видео чуть назад. Парень с рюкзаком вышел на платформу. Он двигался вперед, стараясь искусно лавировать в толпе, но вдруг кто-то в сером больно задел его по плечу — парня аж развернуло. Он принялся озираться, но толкнувшего его человека не заметил.
— Твою же мать, — пробормотал Богданов, — Антоха, смотри!
— Что? Кого? Которого?
— Промотаю чуток… Смотри внимательно!
Гущин прищурился, уткнувшись в монитор. Вот парень идет по платформе. Вот с ним сближается быстро шагающий тип. Вот он задевает парня с рюкзаком по плечу. Богданов быстро щелкнул мышкой, нажимая паузу. На застывшей картинке было видно расплывчатое пятно вместо руки неприметного типа. Той самой руки, которой он незаметно, замаскировав движение толчком по плечу, залез парню в карман.
— Узнаешь его?
Гущин внимательно вглядывался в силуэт карманника. Худощавый, совершенно неприметный с виду, лет 30. Нос с горбинкой и выдающийся кадык… Кадык! Гущин ахнул, вспоминая вора, которого они с Богдановым безуспешно пытались выследить на «Юго-Западной».
— Тот самый щипач, — выдохнул Гущин.
5
С утра закипела работа.
— Кто это? — спросил Шумелов, уставившись на фотографию карманника.
— Подпиши запрос, — настойчиво повторил Богданов. — У нас в базе его нет, я всю фототеку прошерстил. Да и Гущин последний месяц тем и занимался, что рожи карманников изучал. Но у нас Кадык не числится…
— Кадык?
— …Значит, заезжий гастролер. Нужно бросить клич, может, где-нибудь его и опознают.
— Виктор… Ты чего затеял?
— Я? Совсем ничего.
— Если ты по поводу взрыва… Нам ведь ясно дали понять. Делом занимаются главк и ФСБ. Нас они не посвящают, ничего сообщать не собираются, но они имеют на это право. Курилин был твоим другом, я его тоже знал черт знает сколько лет… Но мы должны просто делать свою работу и не лезть, куда нас не просят. Мы здесь просто ловим карманников.
— Ну так вот этот чувак на фотографии — карманник и есть. Давай ловить, это же наша работа. Правильно?
Шумелов обреченно вздохнул, но запрос все же подписал. Богданов рванул в дежурку. Уже через полчаса ориентировка по спецканалу связи разлетелась по подразделениям внутренних дел по всей стране. С призывом написать или позвонить в ОВД, если кто-то из коллег опознает человека на фотографии.
После этого Богданов отправился в метрополитен. В операторской, где десятки людей следили за мониторами, на которых в режиме реального времени отображалось происходящее на почти дюжине станций, работал его знакомый Василич.
И что это? — пробурчал Василич, когда Богданов вручил ему флэш-карту и фотографию Кадыка, распечатанную с самого удачного кадра.
— У вас система распознавания лиц уже действует?
— Пока тестируем…
— Василич, мозги мне не компостируй, а?
Василич вздохнул.
— Ладно, и чего тебе?
— Я хочу знать, когда он объявится в метро.
— Сдурел?
— Сокольническая ветка.
— Богданов, ты офонарел совсем.
— «Юго-Западная», «Проспект Вернадского» и «Университет». Всего три станции.
После этого Василич сдался.
— Ладно, запущу в систему. С тебя пузырь.
Сеть была заброшена. Но Богданов не собирался сидеть сложа руки и просто ждать информации. Вернувшись в отдел, он бросил молодому напарнику:
— Гущин, поехали.
— Куда?
Богданов не ответил ничего, пока они не сели в машину и не вырулили с парковки перед отделением.
— Знаешь, кто такой Шарик?
Гущин поколебался, не зная, как ответить.
— Ну… круглый шарообразный предмет… Уменьшительно-ласкательное… А еще так собак называют…
— Понятно. Шарик — это вор в законе.
— Да ну?
— Во времена, когда порядки в блатной среде были немного другими, он контролировал все карманные кражи в нашей части Москвы. Был смотрящим в нашем курмыше над всеми щипачами, которые работали и в магазинах, и на рынках, в автобусах, в метро. Потом порядки изменились. Да и Шарик сдал, что тут и говорить — ему сейчас уже лет 70, наверное. Но связи остались. Старый вор все равно в теме.
— Аа, — кивнул Гущин. — Хотите, чтобы авторитетный вор на Кузьму надавил? Заставил его кончать с беспределом?
— Хм. Неплохая, кстати, идея.
— Есть что-то еще?
— Ты слышал, что я только что тебе сказал? Он может знать Кадыка. А если не знает сам, то точно знает тех, кто его знает. А это то же самое, что знает сам. Говорю же, Шарик в теме.
— А он нас вообще слушать будет?
— Тебя нет. Но ты будешь стоять в сторонке и молчать. Говорить буду я. Я с щипачами 15 лет работаю, — Богданов очень любил это повторять, — Да и самого Шарика по молодости брал, было дело. Так что мы с ним старые знакомые.
Заворачивая во двор, Богданов едва не угодил в ДТП. Виной тому стала синяя «Киа», на всех порах вылетающая на улицу. Визг шин, Богданов стиснул зубы и выкрутил руль влево. «Киа» вильнула, задев крылом поребрик, и унеслась прочь.
— М…к! — истошно проорал Богданов в окно. — Твою мать, а. Вот если бы в ГАИ работал, повесился бы давно. Что ж у нас за люди-то такие за рулем ездят? Гуманоиды, блин.
Во двор он сунулся с опаской, ожидая чего-нибудь подобного. Но подвоха больше не было. Они припарковались перед подъездом и спешились.
— Говорить буду я, — напомнил Богданов, когда они направлялись к дверям. — Ты стой себе в сторонке и насвистывай любимую мелодию.
— Гимн России? У вора в законе?
— Ты же пошутил сейчас насчет гимна, да?
Это была сталинка, но очень и очень приличная, выдержавшая капитальный ремонт, и жили здесь люди небедные. Они поднялись на лифте на нужный этаж. И здесь их ждал сюрприз. Дверь в квартиру Шарика была приоткрыта. Изнутри доносились голоса и музыка — шум телевизора, включенного на полную громкость.
— Хм, — сказал Богданов.
— Может, он настолько в себе уверен, что не закрывает дверь в принципе? — предположил Гущин. — Ну, типа, «Я вор в законе, какой дурак у меня красть будет?».
— Антон, сделай одолжение, заткнись.
Богданов осторожно потянул дверь на себя. Та открылась бесшумно, демонстрируя широченную, как на подступах к стадиону, прихожую, покрытую идеально подогнанным паркетом.
В метре от входной двери на полу красовалось свежее пятно крови. А от него — кровавый след волочения, змеей уходящей в одну из комнат. Богданов замер, прислушиваясь. Голоса по телевизору спорили про чувства, а кондовые слова и дешевая музыка в три аккорда выдавала отечественное происхождение телепродукта. Никаких других звуков не наблюдалось.
— Жалко, ствола нет, — шепнул Богданов хрипло и осторожно шагнул внутрь.
В комнате они обнаружили стул, который валялся ножками вверх в центре комнаты, на богатом ворсистом ковре. Между окном и здоровенным, в полстены, включенным телевизором, на плоском экране которого говорящие головы испытывали муки любви. Богданов, напряженный, как струна, склонился. Ворс под стулом был темный и влажный от недавно пролившейся здесь крови.
— Что за хрень, — вслух прокомментировал Богданов и двинулся обследовать квартиру. Гущин, которому было очень не по себе — хотелось выбежать на улицу и напевать любимую мелодию там, а не в этих стенах — последовал его примеру. Туалет, ванная. Кладовка. Гущин хотел пройти мимо, но заметил выбивавшееся из-под двери блестящее влажное пятнышко багрового цвета.
— Виктор, — неуверенно позвал он.
Богданов посмотрел на струйку крови, которая медленно, но все же сочилась из-за двери кладовой. Прихватил рукав куртки и им, как платком, чтобы не оставлять отпечатков пальцев на ручке, приоткрыл дверь помещения.
На полу, посреди коробок и тюков, застыл старик. Полный, морщинистый, в черных носках и цветастых семейных трусах. Его руки были связаны за спиной скотчем. Вместо кистей — кровавые обрубки, потому что убийцы откромсали ему все — до последнего мизинца — пальцы. Одна нога была неестественно вывернута в колене, которое старику сломали еще перед смертью — оно успело разбухнуть и сейчас походило на пунцовый шар для боулинга. Несколько глубоких разрезов на животе, из которых широкими струйками продолжала сочиться кровь, заливая весь пол помещения. Довершал картину полиэтиленовый пакет, нахлобученный на голову старика и затянутый на шее с помощью тугой удавки из куска проволоки. Под мутным слоем полиэтилена угадывались черты лица, застывшего в предсмертных муках.
Гущин отвернулся, боясь, что его вывернет наизнанку прямо здесь и сейчас.
— Б… дь, что же это такое…!
Богданов не дал ему прочувствовать момент. Схватив Гущина за воротник, опер встряхнул его как следует и пролаял в лицо:
— Валим, нахер, отсюда!
И первым рванул к выходу.
