Глава 2

Тот же самый «парабеллум»

Майор Виталий Викторович Щелкунов с удовольствием доел бутерброд с колбасой и запил его половиной стакана спитого чая (можно сказать, что позавтракал). Проблем с чаем – по крайней мере последние полгода – уже не возникало, но привычка экономить и разбавлять кипятком заварку по нескольку раз – осталась. А потом, как утверждают медики, спитой чай богат различными микроэлементами и витаминами. Еще его можно использовать в виде холодных компрессов – прикладывать к глазам при воспалении слизистой, применять для снятия отека при укусах насекомых в область глаза… Если разобраться, спитой чай весьма ценная вещь – некоторые рачительные хозяюшки его не выбрасывают, а складывают в мешочки для разного рода процедур. Например, можно делать ванночки для ног, применять для омоложения кожи…

Как только Виталий Викторович сделал последний глоток, дверь его кабинета без стука распахнулась. Это означало, что начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД осчастливило своим посещением вышестоящее начальство. Так оно и произошло. Подняв голову, майор Щелкунов увидел, что в кабинет шагнул начальник уголовного розыска города подполковник Фризин. Виталий Викторович поздоровался, пожал протянутую руку и обратился во внимание: просто так, поточить лясы или попить чайку, Абрам Борисович кабинеты подчиненных не посещал.

– Я чего зашел-то, – начал подполковник Фризин. – Два дня назад на улице Тэцевской недалеко от Авиационного завода номер триста восемьдесят семь найдено два трупа с огнестрельными ранениями. Один – мужской – в кабине грузового автомобиля «ЗИС-5». Другой – женский – на пустыре метрах в пятнадцати от машины. Оба тела находятся сейчас в морге…

– Выяснено, кто погибшие? – воспользовавшись возникшей паузой, спросил Виталий Викторович.

– Да. Мужчина – водитель трехтонки, принадлежащей авиационному заводу. Зовут его, вернее, звали, – поправился Абрам Борисович, – Степаном Никифоровичем Замятиным. Убитая женщина – это бухгалтер авиационного завода Екатерина Семеновна Пастухова. Они ездили в банк за деньгами для зарплаты работникам завода и везли, – Абрам Борисович со значением глянул на майора Щелкунова, – четыреста восемьдесят тысяч рублей. Вот не довезли… Денег в машине не обнаружено, – вздохнул начальник городского УГРО и продолжил: – Поскольку дело это, как говорит мое начальство, «резонансное», поезжай-ка ты в городское отделение милиции Ленинского района, забери это дело и приступай к оперативно-разыскным мероприятиям. Все ясно?

– Так точно, – ответил майор Щелкунов.

– Ну а коли ясно, чего ты еще сидишь? – строго посмотрел на своего подчиненного подполковник Фризин. – Действуй!

– Есть действовать!

Щелкунов подошел к вешалке, надел поверх вязаной безрукавки кожаный пиджак и вышел за дверь.

* * *

Отделение милиции Ленинского района находилось в двухэтажном деревянном здании бывшей полицейской части (вполне объяснимая преемственность) с деревянной каланчой для наблюдения за пожарной обстановкой, ведь вокруг стояли преимущественно деревянные дома. И если где-либо замечалось возгорание, это становилось незамедлительно известно как полиции, так и пожарным. Сейчас, с наличием телефонной связи, на каланче вряд ли кто дежурил за ненадобностью, хотя задумка для своего времени, несомненно, была дельная. Пожарный мог точно определить, в каком именно доме произошло возгорание.

Начальник отделения милиции, имевший звание капитана, находился на месте. Майор Щелкунов представился и сообщил о цели своего визита.

– Сейчас дело у нашего следователя Маклакова, – ответил Виталию Викторовичу начальник городского отделения милиции. – Он на месте, так что можете забрать.

– А кто выезжал на место преступления? – поинтересовался Щелкунов.

– Сначала наш оперативник лейтенант Шаймарданов как раз со следователем Маклаковым. Потом еще медицинский эксперт подъехал, – сообщил начальник отделения.

– Мне бы хотелось побеседовать с ними, – заявил капитану Виталий Викторович.

– Ну что ж, – ответил начальник городского отделения милиции. – Следователь Маклаков на месте, а лейтенант Шаймарданов скоро должен подойти. Как только он придет, я его направлю к вам.

– Хорошо, – произнес майор Щелкунов и направился в кабинет следственной группы, куда указал ему начальник отделения.

Там за столом с бумагами сидел пожилой седовласый человек и что-то писал. Когда Виталий Викторович вошел, седовласый поднял голову и спросил:

– Вам кого?

– Мне нужен следователь Маклаков, – ответил майор.

– Это я, – ответил седовласый и с удовольствием отложил бумаги в сторону. Вероятно, он не прочь был побеседовать и только дожидался повода, чтобы прекратить писанину, которая, как и многих милиционеров, его изрядно тяготила. – А вы, простите, кто будете?

– Майор Щелкунов, городское Управление МВД, – представился Виталий Викторович. – Дело о двойном убийстве на Тэцевской передается нам в управление. Ваш начальник сказал, что дело находится у вас и я могу его получить.

– Да, вот оно, – пододвинул к Щелкунову поближе тонкую папочку Маклаков.

Виталий Викторович раскрыл папку, пролистал ее содержимое: кроме протокола осмотра места преступления, баллистической экспертизы и пары справок, в папке более ничего не имелось.

– Мы только начали расследование, – немного виновато произнес следователь Маклаков, уловив в мимических мышцах лица майора из городского управления милиции проявление некоторого неудовольствия.

– Вы ведь выезжали на место преступления, – без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Виталий Викторович. – Расскажите, что вы там увидели.

– Все изложено в протоколе, – перевел взгляд на папку Маклаков, посчитавший, что дело это уже не его. А если так, то интерес к нему был уже потерян.

– Это мне известно, – мягко произнес Виталий Викторович. – Но там изложены сухие факты. А мне важно мнение очевидца.

Седовласый понимающе качнул головой, откинулся на спинку стула и заговорил:

– Когда мы с оперуполномоченным лейтенантом Шаймардановым прибыли на место преступления, то увидели такую картину… Водитель грузовика был застрелен тремя выстрелами с близкого расстояния прямо через закрытую дверь машины. Лежал он на боку, то есть после выстрелов, оказавшихся для него смертельными, повалился на пассажирское сиденье. Пассажирская дверь была широко распахнута. Метрах в пятнадцати от грузовика было найдено тело женщины, убитой выстрелом в затылок. Очевидно, после выстрелов в водителя она выскочила из машины и попыталась убежать, но была убита точным выстрелом в затылочную часть черепа. Прибывший позже на место преступления судмедэксперт констатировал, что все выстрелы были точными: пуля в затылок женщине и три пули в водителя, две из которых попали в сердце, а третья пробила легкое…

– Оружие, из которого стреляли преступники, вами было установлено? – поинтересовался Щелкунов, воспользовавшись небольшой паузой в рассказе седовласого следователя.

– Да, – последовал ответ. – Девятимиллиметровые пули были выпущены из пистолета «парабеллум» производства после тысяча девятьсот второго года. До этого пули «парабеллума» были калибра семь, шестьдесят пять, – пояснил седовласый следователь.

– Понял, продолжайте, пожалуйста, – заинтересованно промолвил Виталий Викторович.

Следователь Маклаков кивнул:

– Как было выяснено позже, убитой женщиной была бухгалтер Авиационного завода номер триста восемьдесят семь Екатерина Семеновна Пастухова. А мужчиной – водитель заводского грузовика Степан Никифорович Замятин. Они везли зарплату для работников завода и не доехали до него всего-то каких-то триста метров… Там кустарник, очень удобное место для нападения, очевидно, они там и поджидали грузовик.

– Сколько денег они везли? – задал вопрос Щелкунов.

– Четыреста восемьдесят тысяч, – незамедлительно последовал ответ.

– Можете сказать, как было совершено нападение?

Пожав плечами, Маклаков пояснил:

– Тут как-то все просто… Водитель остановил машину, после чего неизвестный выстрелил в водителя трижды, – промолвил следователь.

– Получается, что Замятин остановился сам? – посмотрел на следователя Виталий Викторович.

– Получается – да. Все указывает на это, – согласился с предположением майора Маклаков. – Тормозил заблаговременно, ничего не опасался.

– Насколько мне известно, транспортное средство, которое везет большие суммы денег, не должно останавливаться по дороге до прибытия на место назначения, – заметил начальник отделения по борьбе с бандитизмом городского управления МВД.

– Нас это тоже озадачило, мы предположили, что человек, остановивший машину, был знаком водителю или бухгалтеру. Или обоим. Вот водитель и остановился, – высказал, в свою очередь, предположение Маклаков.

– То есть вы хотите сказать, что это был кто-то из работников завода? – быстро спросил Виталий Викторович. – Которого знал водитель или бухгалтер?

– Во всяком случае, мы не исключаем этого, – после недолгого раздумья изрек Маклаков. – Так вы забираете дело?

– Да. – Виталий Викторович сунул папку под мышку и направился было к выходу.

В это время в кабинет следователей зашел молодой человек в милицейской форме и представился:

– Оперуполномоченный, лейтенант милиции Шаймарданов Радик Рашидович.

– Майор Щелкунов, городское управление, – представился в ответ Виталий Викторович. – У меня, собственно, будет к вам пара вопросов, и все. А дело об убийстве бухгалтера авиационного завода гражданки Пастуховой и водителя грузовика завода Замятина мы забираем в управление города. Вопросы же у меня следующие, – посмотрел на оперативника майор Щелкунов. – Когда вы прибыли на место преступления, что в первую очередь вам бросилось в глаза?

– Ну-у, наверное, то, что машина остановилась сама, – не сразу ответил лейтенант Шаймарданов.

– То есть? – переспросил Виталий Викторович.

– На нее не напали, не преградили резко путь, а просто остановили, – последовал ответ.

– Как вы это определили? – поинтересовался Щелкунов, одобрительно глядя на лейтенанта.

– Как-как… – опять не сразу ответил лейтенант Шаймарданов. – Практически не имелось следов тормозного пути. А когда машина резко тормозит – следы всегда остаются…

– И какой вы, товарищ лейтенант, сделали, исходя из этого, вывод? – спросил Виталий Викторович.

– Такой, что человек, остановивший грузовик, был не похож на бандита. Напротив, он, надо полагать, был знаком и водителю, и пассажиру. Поэтому они и остановились. И еще, тот, кто стрелял в бухгалтера, очень метко стреляет.

– «Парабеллум» – вообще пистолет, отличающийся точностью стрельбы и кучностью, это его главное достоинство, – заметил Виталий Викторович.

– Да, но выстрел был произведен в голову бегущему человеку. Я говорю о женщине… А попасть в бегущего непросто. Но стрелок был уверен, что не промахнется, – вполне резонно заметил Шаймарданов. – Они даже не предприняли попытку догнать ее или хотя бы как-то сократить расстояние.

Щелкунов с уважением посмотрел на лейтенанта:

– Воевали?

– Совсем немного, был призван в феврале сорок пятого, – как-то даже виновато, что пришлось повоевать всего несколько месяцев, сообщил Радик Рашидович.

– А в милиции давно? – поинтересовался Виталий Викторович.

– Год, – ответил лейтенант. – Сразу по окончании школы милиции поступил на службу.

– Добро, – в некоторой задумчивости промолвил Щелкунов.

Мысли его были о том, что неплохо бы такому смышленому и все примечающему оперативнику служить в городском Управлении МВД, в отделе по борьбе с бандитизмом. Из него получился бы неплохой напарник старшему оперуполномоченному Валентину Рожнову. И что надо бы поговорить об этом с начальником УГРО подполковником Фризиным.

…По возвращении в управление Виталий Викторович еще раз перечитал тощую папку с делом, что принял от следователя Маклакова. Зацепиться покуда особо было не за что. Примечательным же было следующее.

Первое… Водитель грузовика остановился сам. И вряд ли он это сделал бы при виде бандитов. В этом случае он, наоборот, увеличил бы скорость. Значит, машину остановил кто-то, кто был знаком либо бухгалтеру, либо водителю, либо им обоим. Кто это мог быть? Кто-то из служащих авиационного завода? Стало быть, надобно в первую очередь поработать именно в этом направлении.

Второе… И водитель, и бухгалтер убиты выстрелами из «парабеллума». Конечно, трофейного оружия в городе имеется много, но все же это не «ТТ» и не наган, которых нынче в городе неучтенных наверняка несколько сотен единиц. Стоит попробовать провести оперативно-разыскные мероприятия и в этом направлении.

Не следует пропускать мимо внимания – и это третье – то, что стрелявший из «парабеллума» весьма меткий стрелок, что очень верно подметил еще лейтенант Шаймарданов. Преступник хорошо разбирается в оружии. Совершенно не случайно он выбрал именно «парабеллум». Точность этого пистолета достигается за счет удобной рукояти, которая буквально составляет с ладонью единое целое, с большим углом наклона и плавного, легкого спуска курка.

И никаких свидетелей преступления. Следует прямо сказать: «Не густо!»

– Разрешите войти, товарищ майор? – для приличия постучав, в кабинет вошел старший оперуполномоченный отдела капитан Рожнов.

– Да проходи уже, – нетерпеливо промолвил Виталий Викторович, поглядывая на опера.

– Чем это вы так озабочены, товарищ капитан? – поинтересовался Рожнов, увидев на лице начальника задумчивое выражение.

– Тем же, чем придется озаботиться и тебе, – уже внимательно посмотрел на подчиненного майор Щелкунов. – Новое дело у нас появилось… Понимаешь, двумя днями раньше на улице Тэцевская, метрах в трехстах от авиационного завода, было совершено вооруженное нападение на грузовой автомобиль «ЗИС-5», перевозивший зарплату работникам завода. Бухгалтер завода, женщина, и водитель грузовика убиты, деньги в сумме четыреста восемьдесят тысяч рублей похищены. Дело это получило большой резонанс, поэтому и было передано из городского районного отделения к нам в управление. Имеется несколько зацепок: водитель грузовика почему-то остановил машину сам, в бухгалтера и водителя стреляли из «парабеллума» и стрелок был очень метким. На этом пока все…

– А баллистическая экспертиза проводилась? – спросил Рожнов.

– Проводилась… А к чему это ты спрашиваешь? – живо поинтересовался Виталий Викторович.

– Да просто вспомнил одно недавнее дело… Не наше, – упредил вопрос Щелкунова Валентин Рожнов. – Мой знакомый опер Генка Карасев из городского отделения в Академической слободе рассказывал, что в апреле этого года в одном из домов частного сектора слободы была убита профессорская вдова, некая Ангелина Завадская, тридцати восьми лет. Овдовела она лет десять тому назад и с тех пор вела не совсем достойный для советской женщины образ жизни: была содержанкой, как выяснилось, сразу двух известных в городе людей, о чем Генка Карасев сообщил мне по большому секрету. Так вот, – добавил Валентин, – убита она была двумя выстрелами из пистолета, причем обе пули пробили сердце. И стреляли, как ты думаешь, из чего? – посмотрел на начальника отдела по борьбе с бандитизмом капитан Рожнов и сам же ответил: – Правильно, из «парабеллума»!

– Ты предлагаешь сверить данные баллистических экспертиз, не из одного ли и того же оружия убита профессорская вдова Завадская и наша заводская бухгалтер и водитель? – заинтересованно посмотрел на опера Виталий Викторович.

– «Парабеллумов» в городе, конечно, не один и не два, но все же стоит проверить, я думаю, – заявил Валя Рожнов.

– Я тоже так думаю, – изрек майор Щелкунов, довольный тем, что в свое время сумел устроить перевод Рожнова из окраинного районного отделения милиции в городское управление МВД; конкретно – в отдел по борьбе с бандитизмом. Такого опера, как Валя Рожнов, следует еще поискать!

* * *

В городском отделении милиции Академической слободы ни майора Щелкунова, ни тем более капитана Рожнова никто не ждал и в связи с их появлением особой радости не изъявил. Оперуполномоченный Геннадий Карасев был на выезде, начальник отделения тоже отсутствовал, поэтому дело об убийстве профессорской вдовы Ангелины Романовны Завадской нашлось не сразу. И непростое дело двум незваным гостям вряд ли показали, если бы не удостоверение майора Щелкунова, – отказать в предоставлении уголовного дела начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского управления МВД было чревато определенными последствиями.

– Вот, – с видимой неохотой положил на стол перед Виталием Викторовичем пухлую папку пожилой капитан – заместитель начальника отделения. – Сейчас приглашу эксперта, как вы и просили.

Когда подошел эксперт, сухощавый мужчина средних лет, с небольшим темно-коричневым чемоданчиком, Виталий Викторович достал из своей тощей папки данные баллистической экспертизы и передал их ему вместе с пулями в бумажном пакетике. Эксперт, видимо опытный в своем деле специалист, недолго сравнивал баллистические данные и пули из дела о двойном убийстве на улице Тэцевской с данными, имеющимися в деле об убийстве профессорской вдовы, и двумя пулями, извлеченными из ее тела, и выдал безапелляционное заключение:

– Все пули выпущены из одного оружия…

– Ошибки быть не может? – произнес Щелкунов, скорее машинально, нежели испытывая какие-либо сомнения в правильности экспертизы.

– Исключено, – заверил эксперт-криминалист.

Майор Щелкунов и капитан Рожнов переглянулись, после чего Щелкунов тоном большого начальника (он сильно старался, чтобы быть убедительным) произнес:

– В таком случае я забираю у вас это дело. Нужные бумаги вам сегодня же пришлют.

– Да ради бога, – без малейшего неудовольствия отозвался заместитель начальника городского отделения милиции и добавил: – Одним нераскрытым делом у нас будет меньше…

Когда Щелкунов вернулся в управление и открыл двери своего кабинета, за окном уже начинался бархатный августовский вечер. Торжествовала теплынь, что редко происходит на исходе лета. Самое время прогуляться по тихим городским улочкам и насладиться последними благостными деньками перед затяжными дождями и промозглыми днями. Но как-то не до этого…

Виталий Викторович вздохнул, развязал тесемки пухлой папки и принялся за чтение. Дело начиналось так: двадцать второго апреля, в четверг…

Глава 3

Что содержала пухлая папка

Двадцать второго апреля, в четверг, около четырех часов утра в городское отделение милиции, расположенное в Академической слободе, пришел небольшого роста сухонький старик. Когда дежурный сержант с заспанным лицом поинтересовался, какая такая нужда принесла старикана в столь ранний час в милицию, неожиданный визитер ничтоже сумняшеся ответил:

– Я слышал выстрелы.

– Небось показалось спросонок, – заметил старикану невыспавшийся сержант, щуря глаза.

– Ничего не показалось, – обиделся старик. – Не спал я. Потому как бессонница у меня. И слух у меня хороший, несмотря на возраст…

– И где же ты слышал выстрелы, старик? – поинтересовался дежурный сержант, по-прежнему не очень веря утреннему посетителю.

– В соседнем доме, что напротив от меня, – уверенно ответил старикан.

– А ты ничего не путаешь, дед? – все еще сомневаясь, недоверчиво спросил дежурный сержант. – Может, кто-то за малосольными огурцами в подпол полез да крышкой погреба стукнул. В такую рань все что угодно может показаться.

– Да ничего я не путаю, – последовал твердый ответ. – Уж наслушался я этих выстрелов… Чай, две войны прошел: с японцем, а потом позже с германцем. Так что выстрел от какого иного шуму отличить могу.

Ссылка на боевой опыт весьма серьезный аргумент. Тотчас вызвали участкового. Тот заявился в отделение минут через пятнадцать (проживал где-то поблизости), и старик вместе с ним отправился к дому, в котором дед слышал выстрелы.

– Сколько было выстрелов? – спросил по дороге участковый уполномоченный.

– Два, – уверенно ответил старик. – Они друг за дружкой прозвучали.

К дому покойного профессора Завадского подошли, когда уже совсем рассвело. На посветлевшем небе, словно небесные мазки, застыли перистые облака.

– Это тот самый дом? – поинтересовался участковый, указав на дом покойного профессора Завадского.

– Тот самый, – подтвердил дед.

Приоткрыв скрипучую калитку, вошли в крошечный палисадник, поднялись на крепко сбитое крыльцо, сдержанно постучались в серую дощатую дверь.

Никто не открыл. Постучались еще, на этот раз посильнее. Где-то в молочной вышине задиристым щебетанием отозвался зяблик.

Участковый посмотрел на деда, продолжавшего хранить молчание, и потянул на себя дверную ручку. Дверь, издав протяжный скрип, отворилась.

– Стой тут покуда, – буркнул участковый и бочком скользнул в образовавшийся проход.

Сеней в доме как таковых не имелось. Наблюдалась большая аккуратная прихожая, как это заведено в отдельных городских квартирах. Подле входа размещалась вешалка; к стене придвинуто большое зеркало с тумбочкой, дверца которой была наполовину открыта, и небольшой, обитый зеленой материей деревянный диван, рассчитанный всего-то на двоих седоков, который на французский манер называют канапе.

Участковый осторожно, словно опасаясь на что-то натолкнуться, прошел дальше и ступил в довольно большой зал. В центре его находился круглый стол на резных ножках под темно-зеленой скатертью со свисающей по краям бахромой. Вокруг стола – три деревянных кресла. Четвертое стояло возле дивана с валиками по обоим концам, который раскладывался и превращался в большую и широкую постель, вполне пригодную для двоих. Бронзовые и наверняка дорогие настенные часы с маятником негромко тикали и показывали четверть шестого утра. По бокам от них висели две картины, надо полагать, тоже не дешевые, под ними стояло черное фортепьяно, а по полу были разбросаны листки нот. Этажерка в углу комнаты опрокинута, возле нее лежали книги и несколько эстампов[1] в рамках. Пол устилал большой толстый ковер явно ручной работы, на котором стоял стол, громоздкие кресла, перед диваном лежал коврик, на нем – стоптанные тапочки с зелеными помпончиками, повернутые носками друг к другу.

Из зала вели две приоткрытые двери. Одна – в небольшую комнату, служившую, очевидно, некогда кабинетом хозяину дома. Здесь профессор Завадский писал свои научные трактаты и предавался мыслям о бренности бытия. От кабинета остался старинный письменный стол, буквально такой же, как на картине Зигмунда Шпаковского «Девушка пишет письмо брату». Только вот ни стопок книг на нем, ни книжного шкафа напротив стола уже не наблюдалось. Практически все ящики стола были выдвинуты: в них явно что-то искали и, возможно, нашли.

Вторая дверь вела в спальню. Участковый распахнул ее шире и отпрянул: прямо на него, правда чуть поверх головы, смотрела застывшим невидящим взором миловидная женщина в одной ночной сорочке. Женщина полулежала на постели. Лицо ее было спокойно, даже умиротворенно. Как будто она только что исполнила задуманное и была вполне удовлетворена итогом. Похоже, смерть наступила мгновенно и совершенно неожиданно. На левой груди женщины растеклось большое кровавое пятно. Дед оказался прав: в расположенном напротив него доме действительно стреляли. И если в зале и кабинете наблюдался беспорядок, то здесь, в спальне, был полнейший бедлам. Все ящики туалетного столика большого трюмо валялись на полу, и их содержимое было разбросано повсюду: на полу, в углах. Две шкатулки с инкрустацией валялись на постели в ногах трупа и были пустыми. Тяжелая бархатная занавесь, закрывающая окно, едва держалась на одной прищепке и вот-вот была готова сорваться на пол. Две картины, прежде висевшие на гвоздиках на стене подле кровати, теперь также валялись на полу, причем одно из полотен оказалось порванным, и похоже, что намеренно. Постельное белье из двухстворчатого шкафа было практически полностью выворочено. Не иначе как убийца искал в нем деньги, зная, что частенько денежные купюры хранятся между простынями и наволочками в расчете на то, что вор уж точно сюда не полезет.

Обведя взглядом всю разруху, произошедшую в комнате, и ни к чему не притрагиваясь, участковый остановил свой взор на небольшом предмете, лежащем возле ножки постельного шкафа. Подойдя ближе, он увидел, что это мужские наручные часы. Ремешок их был порван. Первой мыслью участкового было то, что это часы преступника. В пылу поиска денег и драгоценностей в спальне Ангелины Завадской ремешок его часов порвался, и преступник попросту не заметил, как они слетели с его руки. Лежали часы тыльной стороной кверху, и на их задней крышке была видна гравировка. Не трогая часы, участковый уполномоченный присел на корточки и прочел:

Любимому сыну Илье

в день его 20-летия

от мамы

18.02.1944

Участковый поднялся с корточек и выкрикнул:

– Дед!.. Де-ед! – громче позвал он, повернувшись в сторону двери, и через несколько секунд в дверном проеме спальни появилась голова соседского старика.

– Туточки я.

– Я сейчас уйду на время, – произнес милиционер. – А ты будь здесь и никого в дом не пускай, все понятно? Если что, ссылайся на меня. Мол, это участковый так распорядился. Уяснил? – переспросил участковый хлопающего глазами деда. Похоже, что тот еще не пришел в себя от увиденного.

– Уяснил, – последовал ответ.

– И ничего тут не трогай, – наставительно произнес участковый.

– Да надо мне тут что-то трогать, – буркнул в ответ дед и покосился на участкового так, будто собирался вот-вот произнести: «Еще, мол, чего скажешь?»

Когда участковый ушел, дед посмотрел на покойницу, грустно покачал головой и вышел из комнаты. «А ведь красивая баба была!» Затем прошел через зал и вышел в прихожую. Здесь он присел на канапе и задумался. О чем – в пухлой папке, которая лежала на столе перед глазами Виталия Викторовича, конечно, сказано не было. Можно было только предположить: наверняка старик, проживший долгую и непростую жизнь, думал о собственной скорой смерти, а может, жалел убитую женщину, которая в сравнении с его возрастом годилась ему во внучки и могла бы еще жить да жить. Впрочем, майору Щелкунову не было никакого резону гадать, о чем дед думал: перевернув страницу, он принялся читать дальше, домысливая произошедшие события, что никак не шло вразрез с имеющимися фактами, а, напротив, значительно дополняло их…

Где-то минут через сорок вернулся участковый. Пришел не один – с ним были следователь городского отдела милиции Академической слободы оперуполномоченный Геннадий Карасев и женщина-судмедэксперт с чемоданчиком.

– Никто не входил? – спросил деда участковый.

– Никто, – ответил тот. – Вот так и просидел я здесь все это время.

Поблагодарив деда за ответственное отношение к делу, участковый отпустил его домой.

Прибывшая следственно-оперативная бригада приступила к работе. Судмедэксперт стала осматривать труп женщины, следователь – писать протокол осмотра места происшествия, а оперуполномоченный Гена Карасев вместе с участковым отправились опрашивать соседей.

Соседка справа от дома убитой, оказавшаяся молодящейся дамой лет пятидесяти, выстрелов не слышала. И никого не видела, чтобы вечером, а тем паче ночью к Ангелине Завадской кто-либо приходил в этот день.

– А вообще-то мужички-то к ней захаживали, – доверительно поведала она оперу Карасеву и добавила со знанием дела: – Один, знаете ли, такой высокий. Видный. Ходит прямо так, будто к спине доска привязана. Посещал он Ангелину сугубо по четвергам, ага. Верно, таков между ними был уговор. А другой, стало быть, поплотнее первого будет и росту среднего – говорят, какой-то большой начальник, – приходил по вторникам и субботам. Да, – спохватилась она, – в последнее время к ней еще повадился один студент. Молодой человек лет двадцати с небольшим…

– Почему это студент? – переспросил Геннадий Карасев.

– Потому что похож на студента, – немного помолчав, вполне убедительно ответила соседка Завадской. – Такой, знаете ли, нерешительный. Или стеснительный, как оно среди студентов и бывает. Те двое, что много старше его, заходили к Ангелине как к себе домой. А этот – и стучался как-то робко, и топтался рядышком, прежде чем войти.

Карасеву захотелось спросить (не без язвительности), какой вуз оканчивала соседка, ежели так здорово разбирается в студенческой психологии, однако вопрос был задан совсем иной.

– А вот вы сказали, что первые двое, что к Завадской как к себе домой заходили, постарше студента были, – проговорил он. – А сколько им лет, на ваш опытный взгляд?

– Тому, что прямой, как палка, и ходил по четвергам, точно под шестьдесят годов будет, – подумав, твердо ответила соседка. – А второму, который какой-то большой начальник, лет сорок. – Она снова немного подумала и добавила: – Может, сорок пять, но не больше.

– Вы знаете, как их зовут? – последовал новый вопрос опера Карасева. На что он получил ответ:

– Да нет, откуда! Не больно-то они и разговорчивы.

На этом допрос соседки, живущей справа, завершился.

Соседи слева – заспанный мужчина лет тридцати пяти и женщина, которая, очевидно, давно поднялась и уже переделала массу работ по дому, – выстрелов тоже не слышали. Правду они рассказали или все-таки слукавили – определить было практически невозможно. К тому же дома как соседей, так и Ангелины Завадской были основательные, бревенчатые. Так что вполне возможно, выстрелов соседи и правда не слышали. Они подтвердили, что к их соседке, что ныне с двумя дырками в левой стороне груди лежала на своей кровати, регулярно захаживали мужчины: высокий и прямой, как палка, лет под шестьдесят, и плотный, среднего роста, весьма смахивающий своими повадками на большого начальника. Третий, что посещал Ангелину Романовну Завадскую нерегулярно, был парень моложе ее лет на десять, а то и на все пятнадцать!

– Студент, наверное, – ответила соседка слева, и заспанный мужчина, соглашаясь с нею, кивнул.

Самые дельные показания как раз предоставил дед, что слышал выстрелы. Он видел и того высокого мужчину с прямой спиной, и плотного начальника «верно, из крупных», как выразился сам дед. Видел и студента «двадцати с чем-нибудь годов», и еще одного мужчину лет тридцати пяти, которого он заметил на крыльце Ангелины Завадской всего один раз и который, наверное, был случайным гостем. Как звали мужчин в годах, дед не знал, случайного гостя – тем более. А вот имя студента он назвал:

– Илья… Он сам так назвался однажды, когда стучался в двери Ангелины. Мол, это я, Илья, открой.

– И что, ему открыли? – поинтересовался Карасев.

– Открыли, – кивнул дед. – Ангелина даже что-то проворковала в ответ.

– А в каком часу ты слышал выстрелы, дед? – спросил участковый, мысленно упрекая себя за то, что не задал этот вопрос раньше.

– Дак это, часов где-то около двенадцати. А может, попозже малость, часу в первом, – последовал ответ.

– А что в отделение не сразу пришел? – задал еще один вопрос участковый.

– Так это, темно еще было. И потом, это я слышу хорошо, а вижу-то я не бог весть как! Расшибиться боялся. Как вечерние сумерки наступают, так я из дома и не выхожу. А потом, с ногами у меня беда, хожу едва… Дождался, когда светать станет – тогда и пошел…

Когда опер Карасев и участковый вернулись в дом Завадских, следователь и судмедэксперт рассматривали наручные мужские часы, что лежали возле ножки постельного шкафа. Рассматривали аккуратно, стараясь не стереть с часов отпечатки пальцев. Ремешок у часов был порван недавно. Наверное, их хозяин не заметил этого, и часы попросту слетели в руки. Чего опять-таки не заметил хозяин, чем-то сильно увлеченный. Верно, поисками денег и ювелирных изделий.

Часы были производства Чистопольского часового завода и имели два циферблата. Один, большой, заключал часовую и минутную стрелки. Другой, маленький, с левого боку большого циферблата, отмерял секунды.

– «Любимому сыну Илье в день его двадцатилетия от мамы. Восемнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок четвертого года», – вслух прочитал гравировку на задней крышке часов следователь.

– Как вы сказали – Илье? – заинтересованно спросил Карасев.

– Да, – вскинул голову следователь.

– Ильей зовут некоего студента, что хаживал к нашей потерпевшей, – заявил Геннадий Карасев. – Свидетели говорили, что ему двадцать с чем-то лет. А этому, выходит, двадцать четыре?

– Ну да, двадцать четыре. Но из студенческого возраста, судя по годам, он уже вышел, – заметил следователь. – Ну, или почти вышел…

– Да это соседи его так окрестили. Из-за возраста, – пояснил Карасев. – Остальные-то, что посещали Завадскую, мужики солидные, в возрасте. Одному вообще под шестьдесят.

– И что он делал тут? Ему двадцать четыре, хозяйке дома тридцать восемь, – поинтересовалась женщина-судмедэксперт. – Что у них могло быть общего с такой разницей лет?

– Наверное, делал он то же самое, что и прочие мужчины, что захаживали на огонек к Завадской. И общих интересов особых вовсе и не нужно. Так, знаете ли, тоже бывает, – заметил судмедэксперту следователь, чем привел женщину в некоторое смущение.

– Так что, этот студент и убил, что ли, Завадскую? – задал вполне уместный вопрос участковый.

– Вполне вероятно, – в некоторой задумчивости промолвил следователь. – Что ж, одна версия у нас уже имеется… Убийство было совершено с целью ограбления… Ходил к женщине, ходил, получал от нее удовольствие, а потом позарился на ее украшения. Возможно, Завадская застала его во время грабежа, вот он ее и убил… Когда примерно была убита женщина? – обратился к судмедэксперту следователь.

– Между одиннадцатью вечера и часом ночи, – последовал уверенный ответ.

– Так вот… – продолжил следователь, кивком поблагодарив судмедэксперта. – Преступник, вероятно, этот самый двадцатичетырехлетний Илья, ночью или поздним вечером проникает в дом жертвы, убивает ее, тщательно обыскивает дом с целью нахождения денег и драгоценностей и в пылу совершения преступления, вполне возможно впервые, теряет свои наручные часы, поскольку порвался ремешок. Так тоже бывает, – добавил следователь, после чего перевел взгляд на оперуполномоченного Карасева: – Надо бы побольше узнать о хозяйке дома и мужчинах, что к ней ходили.

– Сделаем, – ответил Геннадий Карасев, что было зафиксировано в материалах дела.

* * *

Данные, что собрали оперуполномоченный Геннадий Карасев и следователь, ведший это дело, были следующие. Ангелина Романовна Завадская 1910 года рождения в девичестве носила фамилию Симоненко. Родители Ангелины – украинцы по происхождению – приехали в город из далекой Украины во время Гражданской войны. В Казани прижились и осели. Отец устроился рабочим на завод «Серп и молот», мать вела домашнее хозяйство. В возрасте восемнадцати лет Ангелина Симоненко успешно поступила в Политехнический институт. Химию в институте преподавал профессор химического факультета Государственного университета Игорь Борисович Завадский, которому было уже за пятьдесят годков. Уже на первом курсе Ангелина Симоненко заметила, что профессор Завадский смотрит на нее не как педагог и старший товарищ, а как мужчина, которому она очень нравится, и, судя по некоторым его высказываниям, он был бы не прочь завести с ней более тесные отношения. На втором курсе профессор Завадский стал предпринимать некоторые попытки ухаживать за студенткой Симоненко и даже дважды проводил ее домой. А поскольку становиться инженером-технологом – а на втором курсе она уже поняла это окончательно – Ангелине вовсе не улыбалось, она стала поощрять профессорские ухаживания, а на третьем курсе профессор сделал ей предложение, и они поженились.

Игорь Борисович отнюдь не был противен Ангелине или безразличен, наоборот, он ей положительно нравился: моложавый, модно одетый, следит за своим внешним видом; от него всегда пахло дорогим парфюмом; далеко не жмот – приглашая ее в рестораны, он старался заказывать все самое лучшее. Умел красиво ухаживать. И после некоторого размышления она посчитала, что Завадский для нее – лучшая партия и что ей очень повезло. И вряд ли ей в жизни представится шанс столь кардинально улучшить свое благополучие. Из института Ангелина ушла, переехала жить в дом профессора и сделалась домохозяйкой, как и ее мать. Словом, устроила себе жизнь ровно такую, о каковой она и мечтала.

Восемь лет Ангелина Романовна прожила с профессором тихо, комфортно и сытно.

В июне месяце 1938 года Игорь Борисович неожиданно скончался.

Однако причина все-таки существовала – за последние три года он очень сдал, что сказалось и на его внешности: чаще обычного посещал врачей, рекомендующих ему вести более умеренный образ жизни (все-таки не мальчик!), воздерживаться от дурных привычек, побольше проводить время на природе, избегать застолий и не позволять организму перетруждаться. А на его ответы, что у него молодая жена и он обязан сделать все возможное, чтобы женщина была счастлива, доктора лишь неодобрительно качали головами и советовали поберечь свои силы, иначе последствия могут быть самыми удручающими.

Не уберегся… В одну из ночей Игорь Борисович скончался прямо в объятиях жены. А она, не в силах поверить, что мужа уже не стало, долго колотила его ладонями по щекам, надеясь пробудить к жизни.

Схоронив мужа, Ангелина Романовна осознала, что так, как прежде, больше никогда не будет. Оказывается, Игорь Борисович занимал в ее жизни куда больше места, чем она полагала. Она продолжила жить по-прежнему: тихо и спокойно. Внешне даже выглядело, что вполне благополучно, но в действительности все обстояло иначе. Ей не хватало ласки, на которую столь щедр был покойный муж. А ближе к зиме сделалось совсем одиноко…

Время от времени к ней захаживал – на правах друга семьи – добрый товарищ профессора Завадского доцент Владимир Иванович Шикунов, статный, с прямой спиной, словно натянутая струна. Было ему сорок девять лет, он был давно женат, имел двоих взрослых детей и неизбывную щемящую тоску в сердце. Хотелось чего-то такого, чтобы вновь почувствовать себя молодым и энергичным. Нередко заходил к Ангелине Романовне, чтобы справиться, не нужно ли ей чего, и если имеется в этом необходимость – то и помочь.

И когда дружба переросла в нечто большее, между ними случилась близость, выглядевшая логичным продолжением прежних взаимоотношений. Сердечная тоска у Владимира Ивановича как-то вдруг сразу рассосалась, а у Ангелины Романовны появилось то, чего ей так не хватало в последние месяцы: чувство защищенности и осознание того, что она по-прежнему любима. Владимир Иванович, как честный мужчина, стал помогать Ангелине Романовне материально, причем ежемесячно. Что весьма походило на содержание женщины, согласной на многое, таковая практика некогда существовала в царской России. Но поскольку в Советской России таковые отношения были не приняты, по крайней мере, на официальном уровне, то подобное положение вещей называлось несколько иначе: «поддержка бедной вдовы». За подобное благодеяние Владимира Ивановича никто бы не осудил, за исключением собственной жены и детей (если бы они, конечно, об этом узнали).

Поначалу Ангелину Романовну нечастые отношения с Владимиром Ивановичем вполне устраивали, но потом, как это нередко случается, они стали пресными и переросли в рутину. В начале тридцать девятого года она сошлась еще с одним воздыхателем, Ховриным Кириллом Степановичем, занимавшим должность заместителя председателя городского исполнительного комитета. В ту пору ему было тридцать три года, а Ангелине Романовне двадцать девять, и ей было приятнее проводить время с Ховриным, человеком одного с ней поколения, нежели с доцентом Шикуновым, годящимся ей в отцы. Наверное, поэтому (а может, и не только) Владимир Иванович с годами заимел привычку посещать Ангелину Романовну исключительно по четвергам, а Кирилл Степанович – по вторникам и субботам (он был моложе и энергичнее Шикунова, и ему требовались куда более частые свидания). Он также взялся обеспечивать Завадскую, передавая ей ежемесячно двести рублей из своего немалого оклада.

Отношения между ними и Завадской сохранились и в годы войны, и за десятилетний период сожительства они у Завадской ни разу не повстречались!

Помимо двух постоянных мужчин у Ангелины Завадской бывали и случайные связи, но редко, происходившие в приступе бабьей тоски по надежному мужскому плечу. А за три месяца до ее гибели у нее появился молодой человек по имени Илья Козицкий, который мог прийти к ней в любой день, включая воскресенье. Был он намного моложе Ангелины Романовны, но ведь когда мужчины молоды, им частенько нравятся женщины постарше. Эти женщины всегда весьма опытны в сердечных делах и прекрасно понимают, что от них требуется. А вот когда мужчины входят в солидный возраст, им начинают нравиться женщины значительно моложе себя, которые будут для них куда привлекательнее, чем их ровесницы.

Козицкий и правда до недавнего времени был студентом городского вуза, поэтому прозвище «студент», что дали ему соседи Ангелины Завадской, было вполне справедливым.

* * *

Илья Михайлович Козицкий был сыном одного из руководителей Октябрьского вооруженного восстания в городе Казани. Отец Ильи, Михаил Семенович Козицкий, родился в Саратове в семье портного в 1892 году. После получения начального образования восемь лет обучался в Саратовском коммерческом училище, которое окончил в 1911-м, и три года проработал в конторе Торгового дома купца Гиркина по экономической и бухгалтерской части. В четырнадцатом году был призван на воинскую службу, отвоевал два года на фронтах империалистической войны, после чего был направлен в Московскую школу прапорщиков, по окончании которой был переведен в Петроград в Первый пулеметный полк, донельзя зараженный революционными идеями. В июле семнадцатого года полк в полном составе отказался от отправки на фронт, вследствие чего был расформирован, а его солдат и офицеров разослали по разным городам. Так прапорщик Козицкий попал в Казань во второй дивизион запасной артиллерийской бригады. Здесь тоже имелись революционно настроенные солдаты, с которыми сблизился прапорщик Козицкий, который вскоре благодаря своему ораторскому таланту и умению убеждать даже самых упертых становится заместителем председателя солдатской секции городского Совета. Когда же в конце августа 1917 года руководство Совета стало большевистским, Михаил Козицкий возглавил в Совете военную организацию большевиков и принял должность председателя исполнительного комитета.

В Октябрьском вооруженном восстании Михаил Семенович Козицкий возглавлял военно-революционный штаб. А после того как двадцать шестого октября 1917 года пал последний оплот старого режима – кремль – и город перешел в руки большевиков, Михаил Козицкий занял видное положение в губернском революционном комитете.

После упразднения ревкомов Михаил Семенович перешел на работу сначала в республиканское ГПУ при НКВД РСФСР, а затем – в республиканское ОГПУ при Совнаркоме СССР, возглавив экономический отдел.

В 1924 году у Михаила Семеновича наконец появился долгожданный ребенок – сын, которого он и его супруга Мария Николаевна назвали Ильей. А в самом начале 1930 года, когда Илье исполнилось всего-то пять годков, на одном из оживленных городских перекрестков Михаила Семеновича насмерть сбил неожиданно выскочивший из-за поворота тяжелый пятитонный грузовик «Я-5», скрывшийся затем с места преступления. Водителя грузовика так и не отыскали, а сам грузовик (напрочь раскулаченный местными жителями мало не до последнего винтика) был найден в одном из оврагов городского поселка Калугина Гора.

Ребенком Илья был тихим и скромным. Таких называют еще маменькиными сынками. Компании с дворовыми пацанами, а тем паче с местной шпаной, не водил, учился прилежно, родителей в лице маменьки слушался почти беспрекословно. По окончании школы легко поступил в Государственный университет и занялся изучением гуманитарных наук, в чем очень даже преуспел. Однако в науку Илья не пошел, ибо этому занятию надлежит отдаваться всецело, что отнюдь не устраивало молодого человека. Не пошел работать Илья и в школу, посчитав, что такое занятие неблагодарное…

«Илья пока что еще ищет себя, – говорила своим знакомым Мария Николаевна, когда те спрашивали, где работает ее сын. – Наверное, он станет писателем», – добавляла она с гордостью.

Основания так утверждать у Марии Николаевны все же имелись: весной 1947 года в журнале «Смена» был напечатан рассказ Ильи, называвшийся «Квадратура круга». После этого он сел за повесть с рабочим названием «Железный характер» и вот уже более года над ней «работал», по его собственным заверениям, хотя в действительности было написано не более пяти страниц.

С Ангелиной Завадской Илья Козицкий познакомился на джазовом концерте оркестра под управлением Олега Лундстрема в городском оперном театре, в конце января 1948 года. Завадская пришла на концерт с высоким мужчиной, и в антракте он на какое-то время отлучился, оставив Ангелину Романовну в одиночестве. То ли Ангелина Завадская посмотрела на Илью так, что он не смог не подойти к ней, то ли взгляд самого Козицкого выделил ее из толпы, однако минут пять-семь они дружески смогли поговорить наедине. Во время краткой беседы Ангелина Романовна назвала свой адрес – и то ли из вежливости, то ли с какими-то своими потаенными целями предложила Илье ее навестить.

– А заходите-ка вы в понедельник, если, конечно, будете свободны и найдете для меня время, – промолвила Ангелина и посмотрела на Илью таким приветливым взглядом, что после него любой уважающий себя мужчина должен был разбиться вдребезги, но нанести визит.

Илья Козицкий, окрыленный многообещающим взглядом, поспешил ответить:

– Буду непременно.

Тем более что он был свободен не только в понедельник, но и во все прочие будние и выходные дни.

В означенный понедельник Илья пришел. Днем. И остался до глубокого вечера. Чем они занимались столь длительное время, майор Щелкунов гадать не стал: тут и без кофейной гущи понятно, что там происходило между ними. Так что от гражданки Завадской Илья Козицкий вышел светящийся и окрыленный, после чего его визиты в симпатичный домик в Академической слободе стали частыми и даже регулярными. И вот настала среда двадцать первого апреля. Некий посетивший Ангелину Романовну мужчина, скорее всего, это и был «ищущий себя» Илья Козицкий, решил, что пришло время поправить свое незавидное материальное положение. За три прошедших месяца он хорошо узнал не только хозяйку дома, но и где она хранит ювелирные украшения и деньги. Он хладнокровно убивает ее и забирает драгоценности и деньги. После чего уходит незамеченным, как и пришел. Однако при этом теряет свои наручные часы, ремешок которых (скорее всего) во время поиска денег и драгоценностей порвался. Такая вот была версия у следователя городского отделения милиции в Академической слободе.

Илья Михайлович Козицкий становится в этом деле главным подозреваемым. Виталий Викторович в процессе ознакомления с делом об убийстве Ангелины Завадской тоже бы, наверное, счел основным и главным подозреваем именно «студента» Илью Козицкого. Однако имелись некоторые моменты, вызывающие серьезные сомнения в этой основной версии. Например, откуда у Козицкого – не воевавшего и даже близко не имеющего дела с оружием – появляется такое серьезное оружие, как «парабеллум»? Конечно, он мог купить этот пистолет у какого-нибудь дельца, приторговывающего оружием. Сейчас таких в Казани тоже немало… Или даже взять у кого-нибудь во временное пользование. Но две пули из двух точно в сердце, как в копеечку, – это весьма серьезная заявка на ворошиловского стрелка! Где он научился так метко стрелять? А такому серьезному делу, как стрельба из пистолета, в короткий срок обучиться невозможно. И почему орудием убийства является именно пистолет? Почему, скажем, не нож, не удавка или, к примеру, не молоток?

Это первое. Второе: вечером двадцать первого апреля его никто близ дома Ангелины Завадской не видел, а тем более входящим в него или выходящим не заметил. Но часы, оброненные им, а не кем-то другим перекрывали практически все возникающие сомнения. Конечно, Илья может заявить, что обронил часы не двадцать первого апреля, а, к примеру, девятнадцатого. Но звучать это будет шатко и неубедительно. Выходит, что тридцативосьмилетняя Ангелина Романовна настолько скверно видит, что за прошедшие несколько дней не сумела разглядеть валяющиеся на полу мужские наручные часы? А если разглядела – почему оставила их валяться в собственной спальне как какой-то ненужный хлам, который лень поднять и выкинуть в мусорное ведро? Такой исход событий вряд ли был возможен…

Существовала еще и третья составляющая: выходит, что «студент» Козицкий после убийства Ангелины Завадской настолько резко и бесповоротно изменил мировоззрение и образ жизни, что переродился в отпетого разбойника и принялся убивать водителей грузовых автомобилей и бухгалтеров, перевозящих деньги? Ведь в деле об убийстве Ангелины Романовны Завадской и в деле о двойном убийстве водителя «ЗИСа» Степана Замятина и бухгалтера Екатерины Пастуховой и похищении денег фигурирует одно и то же орудие убийства – немецкий самозарядный пистолет «парабеллум». Но если у Козицкого на время совершения второго преступления обнаружится алиби – то кто тогда стрелял? И если в водителя Замятина и бухгалтера Пастухову стрелял не Козицкий, тогда, может, и в Завадскую не он стрелял?

Впрочем, в городском отделении милиции о деле ограбления бухгалтера авиационного завода и двойном убийстве не знали, да и не могли знать (поскольку оно случилось много позже), поэтому Илью Козицкого незамедлительно арестовали и поместили в изолятор временного содержания. Откуда на время следствия он был переведен в одну из общих камер следственного изолятора, и ему было предъявлено обвинение в убийстве гражданки Ангелины Романовны Завадской.

На допросе Козицкий (по мнению следователя) изворачивался, как мог. Майор Щелкунов, читая протокол допроса, подобного мнения отчего-то не разделял…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Ваша фамилия, имя и отчество?

КОЗИЦКИЙ. Козицкий Илья Михайлович.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Дата рождения?

КОЗИЦКИЙ. Восемнадцатое февраля тысяча девятьсот двадцать четвертого года.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Где работаете?

КОЗИЦКИЙ. Я писатель.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (немного подумав). Вы состоите в каких-либо творческих союзах или организациях?

КОЗИЦКИЙ. Пока нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И какие книги вы написали?

КОЗИЦКИЙ. Книг пока не написал… Но напишу. Но вот рассказы опубликованы.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (как само собой разумеющееся). Получается, вы безработный?

КОЗИЦКИЙ. Я вам уже сказал, что я писатель… У меня имеются публикации даже в центральных журналах…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. В каких?

КОЗИЦКИЙ. В журнале «Смена», например…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А что вы пишете?

КОЗИЦКИЙ. Повести, рассказы…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Хорошо… Вы знакомы с Ангелиной Романовной Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Да, знаком.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Когда и при каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

КОЗИЦКИЙ (не сразу). Познакомились месяца три назад на концерте.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А точнее?

КОЗИЦКИЙ (с легким раздражением). В конце января этого года, точно не помню.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Не надо раздражаться, Илья Михайлович. Поберегите пока нервы. У вас будет еще немало поводов для раздражения. (Помолчав.) В каких вы были отношениях с Ангелиной Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Какая вам разница…

СЛЕДОВАТЕЛЬ (очень строго). Отвечайте, когда вас спрашивают, и не усугубляйте и без того ваше незавидное положение.

КОЗИЦКИЙ. Незавидное оттого, что вы мне, невиновному, дело шьете?

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы уже и по-блатному заговорили? Быстро учитесь.

КОЗИЦКИЙ. Учителя хорошие… Вы знали, куда меня сажать.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (стараясь оставаться спокойным). Повторяю свой вопрос: в каких отношениях вы были с Ангелиной Завадской?

КОЗИЦКИЙ (с неким вызовом). С Ангелиной Завадской мы состояли в любовных отношениях.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы бывали дома у Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Да, бывал. И не однажды!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Дом Завадской являлся местом ваших встреч?

КОЗИЦКИЙ (опять немного раздраженно). Да!

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как часто вы посещали Завадскую в ее доме?

КОЗИЦКИЙ. Несколько раз в неделю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (внимательно глядя на допрашиваемого). Вы знали, что ее посещают и другие мужчины?

КОЗИЦКИЙ. Сначала нет. Потом как-то столкнулся… с одним.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (с искренним удивлением). И что? Это вас… никак не задело?

КОЗИЦКИЙ. Немного…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Гм. (Помолчав какое-то время.) Вечером двадцать первого апреля сего года или в ночь с двадцать первого на двадцать второе апреля вы были у Завадской?

КОЗИЦКИЙ. Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы уверены?

КОЗИЦКИЙ. Абсолютно.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (понизив голос). А где вы были?

КОЗИЦКИЙ. Вечером двадцать первого апреля и, соответственно, ночью на двадцать второе апреля я находился дома.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (очень бодро). И кто это может подтвердить?

КОЗИЦКИЙ. Моя мама.

СЛЕДОВАТЕЛЬ А еще кто-нибудь может подтвердить ваше нахождение дома вечером двадцать первого и ночью на двадцать второе апреля, кроме вашей мамы? Поверьте, это очень важно для установления истины.

КОЗИЦКИЙ (вскинув голову и с большим удивлением). Вам нужна истина?

СЛЕДОВАТЕЛЬ (уверенно). Вы находитесь в милиции, и мы не шутим. И для нас важна истина. В данном случае от этого сейчас зависит ваша судьба. Так кто-нибудь еще может подтвердить ваше нахождение дома в указанное время?

КОЗИЦКИЙ (неуверенно). Нет, наверное.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Что значит «наверное»?

КОЗИЦКИЙ (тверже). Нет.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (достав из кармашка папки мужские наручные часы с порванным ремешком). Скажите, это ваши часы?

КОЗИЦКИЙ. Мои. Видите, на задней крышке гравировка. Мне их подарила мама на двадцатилетие.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (в который раз глянув на указанную гравировку и нарочно усилив по времени паузу). А как эти часы, именно ваши часы, как вы только что утверждали, оказались на полу в спальне Ангелины Завадской в ночь ее убийства?

КОЗИЦКИЙ (в замешательстве). Я… не знаю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (со скрытой язвительностью в голосе). Не знаете? Или не желаете сказать?

КОЗИЦКИЙ (опустив второй вопрос следователя). Не знаю. Я обнаружил пропажу часов еще где-то с неделю назад. Их не должно было быть у Завадской.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. А вы не спрашивали у Ангелины Романовны, не оставили ли вы у нее свои часы?

КОЗИЦКИЙ. Спрашивал.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И что она вам ответила?

КОЗИЦКИЙ. Она сказала, что моих часов не видела.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Как же в таком случае они оказались на полу в доме Завадской в день ее убийства?

КОЗИЦКИЙ. Я вам уже сказал, не знаю!

СЛЕДОВАТЕЛЬ (глядя прямо в глаза допрашиваемого и с полной уверенностью в голосе). Как же вы, сын известного в нашей стране революционера, который устанавливал советскую власть в нашей республике, а затем работал в органах государственной безопасности, сподобились стать убийцей и вором?

КОЗИЦКИЙ. Я не убивал. И никогда и ни у кого не брал того, что мне не принадлежит.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (внутренне усмехаясь и не веря ни единому слову Козицкого). Где вы прячете деньги и драгоценности убитой вами Завадской? При обыске в вашей квартире мы ничего не нашли.

КОЗИЦКИЙ. Я не убивал Ангелину, поэтому вы ничего и не нашли. У меня алиби. Вечер двадцать первого апреля и ночь с двадцать первого на двадцать второе я был дома. Это может подтвердить моя мама.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Это не алиби. Ваша мать заинтересованное лицо, поэтому может подтвердить все что угодно, только чтобы отвести от вас подозрения и выгородить вас. К тому же вы не подозреваемый. Вы – обвиняемый!

Сказал – как припечатал. Да так, что и головы уже не поднять. Илья Козицкий побледнел и сжал кулаки. Выходит, правду говорили ему в СИЗО блатные, что следакам лишь бы найти кому «пришить дело». А виноват человек или нет – их не особенно и беспокоит. Главное – галочку поставить и дело закрыть.

Илья до рези в глазах смежил веки. Не верилось, что такая вопиющая несправедливость может произойти в советской стране, где соблюдается равенство всех граждан, где правят справедливость и закон. И в которой его отец, убежденный большевик, веривший в светлое коммунистическое будущее, совершал революцию, а затем ревностно охранял устои социалистического государства от разного рода буржуазных недобитков и контрреволюционеров.

Майор Щелкунов на время оторвался от чтения с каким-то непонятным ощущением неудовлетворенности. Главной уликой, позволяющей обвинить Илью Козицкого в совершении убийства и ограбления Ангелины Завадской, были наручные часы, найденные в спальне жертвы. Гравировка на задней крышке прямо и конкретно указывала на владельца часов. Не чересчур ли это просто для такого серьезного дела? Эти часы прямо как перст указующий! И возможен ли был арест Ильи Козицкого с предъявлением обвинения в убийстве, если бы в деле такой улики, как часы с именной гравировкой, не существовало? Да конечно же нет! Без этих часов причина для его ареста – нулевая! Почему бы в таком случае какому-либо иному посетителю Ангелины Романовны, скажем из случайных ее клиентов, не найти эти часы, утерянные Козицким, и не подбросить столь изобличающую «убийцу» улику ей в спальню после всего содеянного с ней и ее имуществом? Тем самым настоящий убийца умышленно наводит следствие на ложный след и отводит от себя подозрения. Нетрудно представить, как он, подсчитывая деньги и оценивая драгоценности, похищенные у Завадской, довольно потирает руки, упиваясь своей безнаказанностью. Ведь говорил же Козицкий на допросе, что утратил часы еще неделю назад до убийства Завадской. Но, увы, его заявление не было принято следствием во внимание. Вернее, было расценено как обычная отговорка обвиняемого, пытающегося любыми действиями обелить себя…

Все прояснилось позже, когда «студент» вспомнил, что поздним вечером двадцать первого апреля два раза звонили. Спрашивали Марию Николаевну, но трубку оба раза поднимал он, Илья.

Первый раз телефонный звонок раздался в половине одиннадцатого вечера, когда Мария Николаевна еще не собиралась ложиться спать, хотя и позевывала время от времени. Трубку снял Илья, и на том конце провода женский голос попросил позвать мать. Что Илья и сделал. Мария Николаевна поговорила минут десять-двенадцать, после чего положила трубку. Второй раз телефон зазвонил около полуночи. Козицкая уже отправилась спать, и трубку снова снял Илья, который просиживал над своей повестью, размышлял над сюжетом и даже написал парочку абзацев, что случалось, увы, не каждый день. Тот же женский голос, что и в первый раз, вновь попросил позвать Марию Николаевну и долго извинялся за столь поздний звонок. Тогда и мать, и сам Илья были крайне недовольны вопиющей бесцеремонностью дважды звонившей женщины и готовы были высказать ей все, что они о ней думали. А думали они о ней не очень хорошо…

Теперь же Илья Козицкий был несказанно благодарен за ее беззастенчивость и за столь поздний звонок двадцать первого апреля. Следователь решил (неохотно и лишь для очистки совести) проверить показания обвиняемого в убийстве и ограблении Ангелины Романовны Завадской и убедился, что показания его относительно телефонных звонков абсолютно правдивы. Женщина по фамилии Шумарина, что двадцать первого апреля сего года звонила Козицким в половине одиннадцатого вечера и около двенадцати часов ночи, подтвердила, что оба раза телефонную трубку брал именно Илья. А это значило, что Козицкий никак не мог находиться поздним вечером двадцать первого апреля у Ангелины Завадской и стрелять в нее в районе двенадцати часов. Следовательно, ограбить и убить женщину он не мог. На следующий день после опроса свидетельницы Шумариной Илья Козицкий был отпущен.

С утратой главного подозреваемого претендентов на его место не оказалось. Снова допросили обоих давних любовников Ангелины Романовны – длинного и несгибаемого, как верстовой столб, Владимира Ивановича, и плотного, поменьше ростом, похожего на большого начальника Кирилла Степановича. У обоих оказалось железное алиби. А сведений о случайных клиентах, посещавших Ангелину Завадскую, несмотря на все предпринятые усилия, следователю отыскать не удалось. Следствие вскоре забуксовало, а потом и вовсе зашло в тупик…

Виталий Викторович отложил папку и задумался. Получалось, что если выстрел был произведен из того же самого «парабеллума», то нападение на грузовик авиационного завода, везший бухгалтершу с деньгами, и убийство профессорской вдовы Ангелины Завадской в Адмиралтейской слободе совершил один и тот же человек. И это не Илья Козицкий. Еще выходило, что следовало объединять дела, и это решение в создавшейся ситуации было единственно правильным…

Глава 4

Странное исчезновение майора Воропаева

Дело об убийстве водителя заводского «ЗИСа» Степана Замятина и бухгалтера Авиационного завода № 387 Екатерины Пастуховой было главным среди потока дел, что вели сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом городского управления МВД. Майор Щелкунов начал с того, что обратился к представителю органов госбезопасности на авиационном заводе капитану Красильникову и попросил его о содействии. Когда капитан получил на то разрешение от своего начальства, они вместе проштудировали все дела заводских служащих, которые хотя бы теоретически могли бы знать о том, когда в тот день бухгалтер завода поедет за деньгами в банк и на чем. И не нашли, за что можно было бы хотя бы зацепиться.

– Может, машину остановил кто-то не из заводских? – предположил капитан Красильников.

– Вполне возможно, – охотно согласился Виталий Викторович. – Давай прикинем, кто мог бы остановить машину, чтобы водитель беспрекословно ему подчинился бы? Кто-то из заводского начальства, так?

– Допускаю, – ответил капитан Красильников.

– А еще? – посмотрел на гэбиста Щелкунов, не находя покуда нужного ответа.

– А еще водитель мог подчиниться… милиционеру, – неожиданно произнес капитан Красильников, и начальник отдела по борьбе с бандитизмом невольно застыл. А ведь верно! «ЗИС» мог остановить милиционер. Замятин, разумеется, не мог проигнорировать требования милиционера и остановился.

Виталий Викторович искоса глянул на сообразительного капитана.

– А ведь верно. Нужно проработать этот вариант.

И как это он сам, майор Щелкунов, не додумался до такого, в общем-то, незамысловатого предположения? Позор тебе, майор…

Вернувшись с завода, Виталий Викторович вызвал к себе Рожнова, которому намеревался поручить отыскать следы, ведущие к «парабеллуму». Надо было признать, что к разного рода изысканиям у Вали имелся настоящий талант. Кроме того, у него были свои источники в криминальной среде, нередко делившиеся с ним важной информацией. Если оружие промелькнуло хотя бы однажды, то он непременно его отыщет. А если найти след пистолета, появится возможность определить и теперешнего хозяина «парабеллума». Валентин Рожнов воспринял приказание своего непосредственного начальника как должное, правда бросив на него искоса взгляд. Надо полагать, сей взгляд означал нечто вроде: «Ну ни хрена себе порученьице!»

С этого момента капитан милиции Валентин Рожнов появлялся в управлении лишь наскоками: объявится, быстро доложит о проделанной работе начальству и тут же исчезает. Так продолжалось ровно четыре дня. На пятый он предстал пред светлыми очами майора Щелкунова ранним утром – не на минуту, как в предыдущие дни, а на время целого доклада.

– Нашел! – довольно улыбаясь, объявил он.

– Пистолет или владельца? – уважительно посмотрел на Рожнова Щелкунов.

– Нашел и пистолет, и владельца, – отчеканил старший оперуполномоченный.

– И кто ж?

– Он оказался милиционером, как вы и предполагали. И не просто милиционером, а заместителем начальника отделения. Его фамилия майор Воропаев.

– Что-то все же не очень верится, – с сомнением произнес Виталий Викторович. – Знаю я его немного… Не похож он на убийцу. Возможно, бывает резковат в разговоре, но ведь не настолько… Да и не хочется в такое верить. Выходит, этот человек двуличный? В нормальной жизни этот майор Воропаев – милиционер, страж законности и порядка. А в теневой жизни, второй и никому не видной, – вор и убийца? Убивает одиноких женщин и обворовывает их и грабит грузовики с деньгами для рабочих целого завода?

– Почему не может быть? В жизни всякое случается, – изрек Валя Рожнов. – Вспомни дело, произошедшее в сорок четвертом году, когда из Госбанка умыкнули два мешка денег. Там же, помимо солдат-охранников из НКВД и их начальника, еще и двое милиционеров были замешаны.

– Да, было такое… Но хочу заметить, они никого не убивали, – возразил Щелкунов. – Участвовать в хищении денег и убивать – разные вещи, согласись… А потом, – немного помолчав, произнес майор, – этот майор Воропаев совсем дурак, что ли, чтобы валить людей из своего личного «парабеллума». Раз ты узнал, что у Воропаева имеется «парабеллум», значит, об этом еще кто-то знал? Зачем же ему так безрассудно подставляться?

– А кто может подумать, что убийца – милиционер? – задал вполне резонный вопрос Рожнов. – Да еще майор и замначальника отделения? Нормальному человеку такое и в голову не придет!

– В твоих словах тоже есть правда, – немного подумав, согласился с Рожновым Щелкунов. – А ты уверен, что «парабеллум» – тот самый, из которого были убиты Ангелина Завадская и водитель авиационного завода Замятин с бухгалтером Пастуховой?

– А вот мы у этого майора самого и спросим…

* * *

Майора Воропаева в отделении милиции не оказалось.

– Второй день его уже нет, – отведя взор, ответил начальник отделения, седовласый подполковник Загорецкий. – Посылали домой – там его тоже нет…

– Так, может, случилось что-нибудь, – резонно предположил Виталий Викторович.

– Да уж, что-то случилось, – не выдержал подполковник – внутри у него все кипело и требовало выхода: – Опять запил, наверное!

– За ним водится такое? – поинтересовался Щелкунов, понимая негодование седовласого подполковника.

– Быва-ает… – протянул руководитель отделения милиции, опять глядя мимо собеседника.

– А что держите-то такого? – без обиняков спросил Виталий Викторович.

– Да мужик он стоящий, – с некоторым вызовом во взоре сказал седовласый подполковник Загорецкий. – Фронтовик. И человек настоящий. И специалист, каковых еще поискать! Он один с нашим опером Ваней Сахно банду Михася брал в сорок шестом. А преступников четверо было… Все матерые жиганы. И вооружены были, кто наганом, а кто и «шмайсером». Громкое дело было. Небось слышали.

– Слышали, как не слышать, – откликнулся Виталий Викторович. – Дело-то это в городе много наделало шума…

– Ну так вот, – заключил седовласый подполковник.

– Стало быть, хороший он человек, – без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Виталий Викторович.

– Хороший, – подтвердил подполковник Загорецкий. – Вот только надоело его выгораживать. Это уже край! Хватит!

На том и разошлись…

Адрес майора Воропаева майор Щелкунов и капитан Рожнов взяли у кадровика и отправились на квартиру, где проживал запойный заместитель начальника отделения. Жил он в одноэтажном деревянном бараке в коммуналке на восемь комнат. Дверь в его комнату была не заперта – брать ворам у него все равно было нечего, разве что старый поцарапанный комод пустить на дрова, – поэтому Виталий Викторович и Валентин Рожнов самолично убедились в отсутствии в комнате майора.

– А где товарищ Воропаев? – поинтересовался Щелкунов у бабки, выглянувшей из соседней двери.

– Ась? – спросила та и приложила ладонь к уху.

– Сосед ваш, спрашиваю, куда подевался? – намного громче спросил Виталий Викторович.

Бабка вопросительно смотрела на Щелкунова и лишь хлопала глазами.

– Да не слышит она ни хрена, – пояснил сосед, выглянувший из другой двери. – А Воропаева уже два дня как нет, – посмотрел на майора Щелкунова сосед, определив, что из двоих граждан, надо полагать милиционеров, главным является он. – Третьего дня поутру приехали на «Победе» какие-то двое штатских и увезли Ивана Игнатьевича с собой. Посадили в «Победу», погудели немного и уехали.

– Ах, вот оно что… Воропаев… он сам садился в «Победу» или его насильно в машину затолкали? – поинтересовался Щелкунов, не отметая возникшего предположения, что за ним приезжали люди из госбезопасности и отвезли на «Черное озеро»[2].

– Да вроде бы сам, – припоминая, промолвил сосед. После чего уже твердо добавил: – Да, сам.

– Спасибо, – произнес Виталий Викторович, и они с Рожновым потопали к выходу из барака.

– Уехал сам… и куда именно? – скорее самому себе задал вопрос Щелкунов. – И где его теперь искать?

– А может, его того, – глянул на своего непосредственного начальника Валентин. – Забрали наши старшие товарищи?

– Да не похоже на это, – в задумчивости изрек Виталий Викторович, не очень веря, что майора задержали или даже арестовали. За что? За склонность к запоям? Такими делами органы государственной безопасности вроде бы не занимаются… Помолчав какое-то время, он сказал: – Как-то не вяжется, чтобы такой матерый преступник вдруг страдал запоями. Ты не находишь?

– Так, может, это только отмазка такая, – вполне резонно заметил капитан Рожнов. – Для всех он якобы запивает, а сам в это время идет на дело. Может же такое быть?

Определенные основания для такого рассуждения существовали. Виталий Викторович подумал и пожал плечами:

– Ладно. Разберемся…

Часть 2

Мы сделаем из вас разведчиков

Глава 5

Как начинал Геннадий Филоненко

Гена очень хорошо играл на скрипке. Заслушаешься. Мог бы стать вторым Полякиным[3]. Или, что еще лучше, первым Геннадием Андреевичем Филоненко – так его звали. Ездил бы по гастролям, собирал букеты цветов от поклонников и аплодисменты от слушателей и ценителей скрипичных концертов. Возможно, его бы знали и ценили не только в Советском Союзе, но и в Европе, и во всем мире, как некогда Антонио Баззини или Фрица Крейслера. Однако судьба распорядилась иначе…

Гена Филоненко родился в 1920 году, ознаменовавшемся многими значимыми событиями: был расстрелян без суда и следствия Верховный правитель России адмирал Колчак и благополучно съехал за границу начальник Русского Севера генерал-лейтенант Миллер; наркоматы здравоохранения и юстиции издали постановление «Об искусственном прерывании беременности», то есть официально разрешили в стране аборты, присоединившись тем самым к «цивилизованным» странам Европы; в этом же самом году был заключен Тартуский мирный договор между РСФСР и Эстонией; в Александрополе Турция и Армения (правительство партии «Дашнакцутюн») подписали Александропольский договор, завершивший турецко-армянскую войну.

Папа Гены, Андрей Семенович Филоненко, происходил из известной купеческой семьи и до Октябрьской революции был гласнымОдесской городской думы.

Когда в январе 1920 года была провозглашена Одесская советская республика и начались репрессии против представителей дворянства, купечества и священнослужителей, Андрея Семеновича арестовали. Его, как и многих взятых большевиками под стражу «бывших», поместили в плавучую тюрьму, устроенную на военном корабле «Ростислав», что стоял на одесском рейде. Гласные в городских думах реальной власти не имели, крупными чиновниками не считались, потому Андрея Семеновича Филоненко после двухмесячного содержания в плавучей тюрьме отпустили – такое тоже случалось.

Вернулся он домой молчаливым, со сломанными пальцами на руках (верно, истязали, пытаясь чего-то от него добиться) и похудевшим на восемнадцать килограммов. В период австро-венгерской оккупации Одессы Андрей Семенович по большей части сиживал дома и старался не высовываться, в отличие от прочих бывших гласных городской думы, во всеуслышание заявлявших о себе и решивших, что советская власть свергнута навсегда.

В феврале 1920 года Красная Армия освободила Одессу от белогвардейцев. Андрей Семенович Филоненко в этом знаменательном году народил сына, назвав его Геннадием, что означает с древнегреческого «благородный» (словно в противовес смутным временам), и устроился служащим в экономический отдел Одесского судоремонтного завода. Вместе с другими заводчанами Андрей Семенович восстанавливал затопленные и брошенные в зловещие годы Гражданской войны корабли, давая им вторую жизнь и новые названия. В 1927 году, когда Геннадий пошел в школу, Андрей Семенович получил должность старшего экономиста. Должность, повлекшую за собой немало бонусов, в том числе значительное увеличение оклада, что для семьи (а в большей степени для юного Гены) с одним-единственным трудящимся явилось большим подспорьем…

В сыне Андрей Филоненко не чаял души, а потому покупал ему всевозможные игрушки, в том числе и заводные французского и немецкого производства. Особенно Гене нравились заводные автомобили. Их у него было около десятка – в них он мог играть часами, устраивая гонки, аварии и прочие дорожно-транспортные происшествия. У него одного из первых в городе появился отечественный детский велосипед ленинградского производства, чем Гена невероятно гордился. Когда дворовые пацаны просили у него дать прокатиться – он охотно соглашался, чувствуя себя при этом столь же счастливым, как и разъезжающие на велосипеде подростки. И еще он очень любил отца, к которому был сильно привязан.

Арест отца (к тому времени главного экономиста судоремонтного завода), случившийся в декабре 1937 года, когда Гена был уже студентом восстановленного не так давно Одесского государственного университета, обрушил в бездонную пропасть все его жизненные устои. Следственные органы начали было подбираться к матери Геннадия, даже дважды вызывали ее на допрос. Но вот посадить не успели: Ежова на посту наркома внутренних дел сменил Лаврентий Берия, и в одесском НКВД стали заводить дела уже на чекистов, служивших при Ежове.

В вуз Геннадий более не вернулся, скрипка тоже была отложена в сторону, на потом… А затем и напрочь забыта, ибо теперь было не до музыки. Последующие три года он работал грузчиком в гастрономическом магазине, разнорабочим на фабрике игрушек, учеником такелажника на джутовой фабрике… Вечерами и в выходные дни он был предоставлен самому себе. Еще оставалась некоторая надежда, что отец вернется, но вскоре из Интинского исправительно-трудового лагеря пришло скупое сообщение о его безвременной кончине.

Всю ночь он не спал, размышлял, без конца перечитывая полученное из лагеря письмецо. Следовало что-то делать. А когда решение пришло, крепко уснул.

Первой его акцией был подрыв памятника Ленину в самом начале улицы Петренко. Филоненко раздобыл старую динамитную шашку, кусок бикфордова шнура, аккуратно присоединил его к торцу шашки и, выбрав ночь потемнее, «пошел на дело».

Владимир Ильич в полувоенном френче с отложным воротником (как на некоторых фотографиях в его последние годы жизни) сидел на небольшой скамейке, подогнув правую ногу и выставив вперед левую, и держал на коленях большую раскрытую книгу. По правую руку от него сидел мальчик лет восьми-девяти и внимательно смотрел в книгу. По левую – стояла девочка лет шести, в короткой юбочке и не спускала взора с Владимира Ильича.

Гена огляделся, подошел к скульптурной композиции и сунул шашку в пространство между скамейкой и отставленной левой ногой Ильича. Потом запалил бикфордов шнур, отошел шагов на двадцать и замер.

Взрыв был не таким уж и громким, как ожидалось. Убедившись, что динамитная шашка сработала, Геннадий скорым шагом прошел вниз по улице и свернул в сквер 9 Января – попробуй-ка отыщи его в темноте среди кустов и деревьев… Позже он осознавал, что это была не акция, а скорее мальчишеская выходка. К тому же взрыв не нанес существенного вреда – у Ильича отвалилась лишь часть левой ноги, обнажив кусок ребристой ржавой арматурины. Шашка и правда была старой – за прошедшие годы потеряла свой первоначальный инициирующий импульс, способствующий последующему мощному взрыву. Однако некоторое удовлетворение от проведенной «акции» Геннадием было все же получено.

Следующим «актом мести» было нападение на участкового уполномоченного старшину Бережного, принимавшего участие в задержании отца. Подкараулив Бережного, возвращавшегося со службы домой, Филоненко тюкнул его обрезком трубы по голове и забрал служебный револьвер. Что с ним делать, Геннадий покуда не знал, но был уверен, что оружие ему пригодится. А потом как-то пришел домой и выложил перед матерью деньги: две тысячи двенадцать рублей.

– Откуда деньги? – последовал вопрос.

Гена отрицательно покачал головой, давая таким образом понять, что не скажет, и посмотрел в глаза матери. Так они смотрели друг на друга полминуты, если не больше. Потом мать взяла деньги (мать и сын Филоненко после расстрела Андрея Семеновича сильно нуждались) и негромко произнесла:

– Будь осторожен…

Эти две тысячи двенадцать рублей были похищены у директрисы пивной палатки. К ее голове Геннадий, опустив козырек кепки на самые глаза, чтобы потом не узнали, приставил револьвер участкового уполномоченного. Пригодилось-таки оружие… Эта уже была далеко не мальчишеская выходка.

Потом было еще два налета.

Первый – на овощной магазин, где Филоненко, также угрожая револьвером, похитил четыреста рублей. И второй – на промтоварный магазин. Перед самым закрытием, когда в магазине был всего один посетитель, Геннадий, прикрыв лицо шарфом (стояла весна сорок первого года), ворвался в магазин. Он приказал покупателю лечь на пол и потребовал у продавца выдать ему всю выручку. Продавец медлил, потом вроде бы стал собирать деньги в холщовую сумку, переданную ему Геннадием, и в это время из боковой двери вышел директор магазина.

– Что здесь происходит? – громко произнес он и тут же получил пулю в голову.

Выстрелил Геннадий скорее от неожиданности, чем намеренно, но отмотать время назад было невозможно. Продавец сразу заторопился и отдал налетчику все имеющиеся деньги, включая мелочь.

– Это можешь оставить себе, – вернул мелочь продавцу Геннадий и торопливо вышел из магазина.

Двадцать четыре тысячи триста шестьдесят пять рублей… Столь внушительную сумму удалось раздобыть Геннадию Филоненко при ограблении промтоварного магазина. И деньги эти очень пригодилась его матери, когда Одессу осадили дивизии румын и немцев и с продуктами питания стало катастрофически худо. Самому же Геннадию Филоненко ничего было не нужно: он ушел добровольцем на фронт, чтобы в первом же бою сдаться немцам.

Глава 6

Подарок майора Майера-Мадера

Геннадия Филоненко определили в пехоту.

Подготовка в учебном центре заняла около двух месяцев, где большую часть времени занимались маршировкой, а в остальное – стрельбой из винтовки и миномета; метанием гранат; рытьем окопов и маскировкой, а также обучались навыкам штыкового боя. После чего выдали самозарядные винтовки системы Токарева и повезли на видавшей виды полуторке на передовую.

Записали рядовым в стрелковую роту одного из сильно потрепанных немцами и румынами стрелковых полков Приморской армии. После чего до самого наступления румын он сидел с такими же солдатами, в окопах, ожидая наступления противника. А когда Четвертая румынская армия перешла в наступление и стала выбивать красноармейцев из занимаемых ими позиций, не стал отступать вместе со всеми, а сдался усатому румынскому капралу, демонстративно бросив винтовку и подняв руки вверх.

Его и еще двух пленных из его роты определили в наскоро организованный пересыльный лагерь для военнопленных. Собственно, лагерем был глубокий и узкий овраг с заросшими кустарником склонами, обнесенный колючей проволокой с двумя наскоро склоченными деревянными вышками по устьям оврага, где круглосуточно дежурили румынские солдаты с прожекторами и пулеметами.

На третий день пребывания в лагере – за все это время пленных покормили всего-то два раза какой-то мутной баландой с куском хлеба – в лагерь приехал некий напыщенный майор вермахта при высокой должности, перед которым навытяжку стояли румынские офицеры, включая двух майоров и одного подполковника.

Майор велел построить военнопленных в две шеренги, после чего обратился к ним на русском языке с грубоватым немецким акцентом. Речь его сводилась к следующему: предлагалось выйти из строя тем, кто готов послужить Германии и тем самым заслужить прощение немецкого командования и избежать помещения в стационарный концентрационный лагерь, где условия для проживания, по его заверениям, не отличаются комфортом и хорошим питанием. Да еще предстоит работать в каменоломнях с полным отсутствием техники безопасности.

Как оказалось, это был майор Майер-Мадер, офицер вермахта и войск СС, кадровый разведчик, не лишенный здорового авантюризма. Повоевав на фронтах Первой мировой войны, он длительное время проработал в восточноазиатских странах, в том числе военным советником у политического деятеля Чан Кайши. А в последнее время занимался организацией разведывательно-диверсионной школы в городе Луккенвальде, подчинявшейся отделу управления «Абвер-Заграница».

Прихрамывая (сказывалось ранение, полученное в Первую мировую), майор расхаживал вдоль строя военнопленных, внимательно разглядывая тех, кто перед ним оказывался. Дойдя до Филоненко – Геннадий стоял в первой шеренге, – майор Майер-Мадер внимательно посмотрел на него и сделал едва заметное движение головой, словно соглашаясь в чем-то с самим собой. Похоже, майор вермахта неплохо разбирался в таком сложном психологическом инструменте, как физиогномика, и мог определять истинные чувства и эмоции собеседника и улавливать глубинные черты его характера и мотивы поведения.

– Мы сделаем из вас хороших разведчиков и диверсантов, – продолжал майор разглагольствовать перед строем военнопленных, коверкая русские слова на немецкий лад. – И когда вы выполните полученное задание, данное вам, и вернетесь, то получите щедрое вознаграждение и сможете в дальнейшем сами выбрать место вашего проживания на любой территории, подвластной великой Германии. А можете остаться в школе инструкторами и обучать новобранцев. Все будет в ваших руках…

Закончив речь, майор Майер-Мадер остановился, отошел на пару шагов назад и выжидающе посмотрел на военнопленных.

Геннадий Филоненко вышел первым, тем самым оправдав ожидания немецкого майора. За ним покинул строй сержант из его роты, а следом сделал два шага вперед какой-то чернявый с оторванными от гимнастерки петлицами, явно офицер из среднего комсостава. Майор вермахта одобрительно посмотрел на всех троих и произнес:

– За мной.

Геннадий и двое добровольцев последовали за ним. Их посадили в крытый немецкий грузовик и под охраной двух полицаев привезли на железнодорожную станцию и велели ждать. Вскоре к ним присоединились еще четыре человека, а потом пешим ходом пришли еще человек пятнадцать военнопленных и один гражданский. Их охраняли два солдата, которыми командовал упитанный фельдфебель.

Часа через полтора – был уже поздний вечер – пленных, пожелавших сотрудничать с немцами, со станции погрузили в телячий вагон и повезли по направлению на запад. Ночью поезд ненадолго трижды останавливался на каких-то полустанках и, гремя железом, трогался вновь. Четвертый раз он остановился уже ранним утром. Двери вагона вдруг шумно распахнулись, и послышалась команда на ломаном русском:

– Выходить!

Филоненко выпрыгнул из вагона третьим и огляделся. На перроне стояли несколько столов, на которых лежали хлебные пайки примерно граммов по четыреста каждый.

– Шнель, шнель[4], – нервно торопил фельдфебель. – Брать и назад!

Пленные оббегали столы, хватали каждый по пайке и возвращались в вагон. Через несколько минут поезд тронулся.

До городка Луккенвальде, расположенного в земле Бранденбург, ехали около суток, пропуская составы с военной техникой, двигавшиеся на восток. Потом километра полтора топали пешком. Когда вошли в арку с распахнутыми настежь воротами, кто-то за спиной Геннадия глухо произнес:

– Ну, вот мы и прибыли.

Филоненко оглянулся и встретился взглядом с чернявым военнопленным в гимнастерке с оторванными петлицами.

– Куда прибыли? – спросил он самоуверенного чернявого.

– В разведывательно-диверсионную школу, куда же еще, – криво усмехнулся чернявый. – Сейчас ноябрь, в нашей стороне уже начались морозы, а тут, я смотрю, трава зеленая и цветы цветут… Ты кем хочешь быть: разведчиком-радистом или диверсантом-подрывником?

– Кем скажут, тем и буду, – неопределенно ответил Геннадий. – Мне как-то все равно.

Чернявый оказался прав. Всех прибывших первым делом погнали в баню, затем после санитарной обработки выдали солдатское красноармейское обмундирование без знаков различия и повели в столовую. Кормили солдатским супом, похожим на жидкую кашу. Потом принесли на подносах стаканы с кофе и горкой печенья в суповой тарелке. После четырехсот граммов черствого хлеба, выданного более чем на сутки, это был поистине королевский обед. Прибывшие заметно повеселели: «Ежели так будут кормить всякий день – жить вполне можно».

После принятия пищи всех прибывших построили на плацу – большой утоптанной поляне около небольшого пруда, – и к ним вышел из красного двухэтажного здания с колоннами пожилой, лет за шестьдесят, капитан с красными прожилками на лице. Комендант школы, тоже не шибко молодой, вытянулся, подобрав склонное к полноте тело, скомандовал «Смирно!» и строевой поступью пошел навстречу капитану. Шага за три он остановился, взял лихо под козырек и принялся докладывать по-немецки. Геннадий Филоненко мало что понял. После этого пожилой капитан повернулся к строю и эдаким бодрячком, каковым он, видимо, хотел казаться, громко произнес по-русски с нарочито отеческими нотками в голосе:

– Здорово, ребята!

Никто не знал, как следует отвечать, а потому ответили вразнобой, кто на что горазд: «здравия желаем» и «здравия желаем, господин капитан», а кто-то даже произнес «здравия желаем, хер капитан».

– Вот это правильно, – кивнул пожилой капитан чернявому, поздоровавшемуся «здравия желаем, господин капитан». – Впредь здороваемся с начальством именно так, без разных там «херов». А ну-ка, еще разик… И главное, бодрее и молодцеватее…

Когда все поздоровались, как того пожелал капитан, он представился:

– А теперь прошу и жаловать, я заместитель начальника разведшколы капитан Броницкий. – Впрочем, фамилия была наверняка вымышленной. А потом капитан Броницкий начал говорить, расхаживая перед строем: – Вы прибыли в школу немецкой разведки абвер, в одну из главных на Восточном фронте, полевая почта сорок семь двести четырнадцать. Начальник школы господин майор Майер-Мадер лично выбрал каждого из вас, а это большая честь служить под началом этого выдающегося и заслуженного человека. Кого-то из вас наши специалисты сделают разведчиками-радистами и обучат диверсионным действиям для работы в глубоком тылу, кому-то дадут необходимые знания и навыки для работы в ближнем тылу Красной Армии, то есть недалеко от линии фронта. Теперь у вас нет ни имен, ни фамилий. Есть только псевдонимы. Какие они у вас будут – это вам скажут позже руководители ваших групп… – Тут капитан Броницкий немного помолчал, затем продолжил: – Вас будут обучать агентурной разведке и различным методам сбора разведывательных сведений; радиоделу и работе на ключе Морзе, топографии, методам работы органов НКВД. Вас научат, как вести себя в тылу при выполнении задания, что и как говорить, если вас задержал военный патруль или представители органов НКВД. Некоторых из вас будут обучать еще и подрывному делу. У вас в обязательном порядке будут физподготовка, стрелковая и строевая подготовка, политзанятия… – Броницкий закашлялся, что показывало, что со здоровьем у него не все в порядке. После затяжной паузы он продолжил: – Распорядок дня в нашей школе таков: подъем в семь утра, затем туалет и обязательная физическая зарядка. В семь тридцать – завтрак. В восемь – начало занятий. Четыре часа занятий, после чего обед. С часу дня и до шести вечера – снова занятия. В восемнадцать часов – ужин. После чего вам выделяется час личного времени: подшить подворотничок, почистить сапоги, пришить оторвавшуюся пуговицу, постирать трусы… – чуть скривил губы капитан. – С девятнадцати часов и до двадцати одного часа тридцати минут – политзанятия и хозяйственные работы по школе. В двадцать два часа – отбой. Самовольный выход с территории объекта запрещен. Да и не выпустит вас никто, – добавил капитан, хмыкнув. – Увольнительные из расположения объекта – один раз в неделю. Это если курсант не получил в течение недели никаких нареканий от инструкторов и старших групп… И помните, – поднял он вверх полусогнутый указательный палец. – Вы не из-под палки, а совершенно самостоятельно приняли решение начать обучение в нашей разведывательно-диверсионной школе и помогать великой Германии. И спрос с вас будет особый…

Затем пошли формальности, столь чтимые немецкой нацией: на Геннадия Филоненко оформили подробную анкету, взяли отпечатки пальцев и отобрали подписку о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой, присвоив ему псевдоним-кличку: Горюнов.

Майор Майер-Мадер вернулся в школу еще с двумя десятками кандидатов в курсанты разведшколы, лично им отобранных из лагерей для русских военнопленных в Ковеле, Виннице, Хаммельбурге, Данциге. Вместе с теми, кто был уже в школе, курсантов в разведшколе стало насчитываться теперь где-то около сотни человек. И началась учеба, оставляющая мало времени на какие-то сомнения и прочие ненужные раздумья. Да и чего раздумывать, когда выбор пути определен. Остается только двигаться навстречу судьбе и ожидать, какие результаты принесет этот выбор.

Разведывательно-диверсионная школа, охраняемая регулярной немецкой воинской частью и обнесенная колючей проволокой, была разделена на два лагеря, общение между курсантами которых было категорически запрещено, равно как и контакты с гражданским населением вне школы. Лагеря отделялись один от другого высоким забором и также колючей проволокой. Впрочем, желающих наладить взаимодействия с курсантами другого лагеря за все пребывание Геннадия Филоненко в разведшколе не нашлось ни одного.

В первом лагере содержались и обучались курсанты, которых планировалось после учебы забрасывать в глубокий тыл Советского Союза с разведывательными целями, в том числе и диверсионными. Обучение в лагере было полугодичным. Геннадий попал именно в этот лагерь, о чем впоследствии ничуть не сожалел. Старшим лагеря был уроженец Татарстана и бывший командир 60-й горнострелковой дивизии генерал-майор Салихов, к которому было велено обращаться «Осман Булатович». Он был еще старшим преподавателем лагеря и вел предмет «агентурная разведка». На боевого генерала Осман Булатович был совершенно не похож. Скорее он смахивал на агронома, получившего образование еще в дореволюционной России. Впрочем, Гена Филоненко настоящих генералов еще ни разу в жизни и не видел.

Во втором лагере были собраны курсанты, которых готовили для ведения разведки в ближнем тылу Рабоче-Крестьянской Красной Армии, то есть в тылу прифронтовом. Обучение в этом лагере было ускоренным и по времени составляло примерно два месяца. Комендантом второго лагеря был бывший командир стрелкового полка подполковник Степанов, которого курсанты знали как Николая Ивановича Вязова. Бывший подполковник Красной Армии вел агентурную разведку и преподавал стрелковое дело. В этом лагере была небольшая группа молодых радистов, человек семь, которые уже через три недели разными по численности группами были заброшены в ближний тыл РККА. Их всего-то надо было обучить специальному шифру, подтянуть по работе на ключе по передаче радиограмм и их приему и выявить особенности почерков каждого. Дабы быть уверенным, что «работает» именно немецкий агент, а не советская контрразведка, разоблачившая его и пользующаяся его именем.

По прошествии двух месяцев из лагеря № 2 еженедельно убывало от трех до пяти человек для переброски в тылы Красной Армии. Конечно, немецких агентов успешно ловила советская контрразведка, большая их часть сама сдавалась органам НКВД, лелея надежду на прощение за предательство. Бывало – и нередко, что выпускники разведшколы попросту скрывались на необъятных просторах Советского Союза, забившись в какой-нибудь «медвежий угол», до которого было не добраться ни на поезде, ни на машине. Все это было хорошо известно начальству разведшколы. Однако эти обстоятельства руководство школы не особенно печалили, старались брать массой. Как однажды высказался сам хитромудрый майор Майер-Мадер:

«Если из ста агентов мы потеряем девяносто девять и оставшийся сотый выполнит задание, все наши действия и расходы, понесенные на учебу и содержание всех ста курсантов, будут вполне оправданны… А остальные девяносто девять заброшенных в стан врага агентов, – добавил Майер-Мадер, – пойманных ли чекистами, сдавшихся ли добровольно властям или бежавших куда глаза глядят, все равно принесут какую-то пользу, поскольку создадут в тылах Советов либо панику, либо шпиономанию. Что тоже нам на руку…»

* * *

Полгода, когда ты сильно занят и свободного времени у тебя практически не имеется, чтобы отдохнуть и оглядеться, пролетели по ощущениям как полтора месяца, если не меньше.

В последних числах апреля, когда курсантов, прошедших полугодичную учебу, учили, как заполнять фиктивные документы и пользоваться ими в советском тылу, Геннадия Филоненко вызвал к себе начальник разведшколы майор Майер-Мадер. Такое случилось не впервые: майор уже не единожды беседовал с Геннадием на протяжении его учебы в разведшколе и, кажется, относился к нему несколько иначе, нежели к остальным курсантам. То есть выделял его среди прочих.

Когда Геннадий спросил разрешение и, получив его, вошел в кабинет Майер-Мадера, тот разливал по рюмкам коньяк.

– Господин Филоненко, входите. Ах нет, прошу прощения, – поправился майор, улыбнувшись. – Курсант Горюнов. Я не ошибаюсь? У вас ведь такой псевдоним в нашей школе?

– Так точно, господин майор, – ответил Филоненко-Горюнов. Это был уже не тот Геннадий, превосходно играющий на скрипке, которому прочили такую же известность, как знаменитому в стране скрипачу Мирону Полякину. Это был хорошо сложенный, физически развитый и способный постоять за себя молодой человек, который мог голыми руками свернуть противнику шею; владел практически всеми видами оружия; был знаком с работой на ключе Морзе и умел как принимать, так и передавать радиограммы. Еще он владел достаточными познаниями, чтобы соорудить из подручных средств взрывчатку, и был первый в своем лагере по стрелковой подготовке. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел его сейчас, то вряд ли бы узнал в нем прежнего Гену Филоненко, а ведь не прошло и года с того момента, как он покинул родную Одессу…

– Прошу, – пододвинул поближе к Геннадию рюмку с коньяком майор Майер-Мадер. – Это коньяк Готье, один из лучших в мире. Семья Готье получила королевский ордер на производство коньяка и учредительную грамоту, подписанную королем Людовиком XV, почти двести лет назад. Уверен, что вам понравится его тонкий аромат и мягкое послевкусие.

– Благодарю вас.

Выпили молча, без лишних вступлений. Коньяк был замечательный.

– Скоро вы вернетесь на свою родину. Только уже в ином качестве… Волнуетесь? – внимательно и пытливо глянул на Геннадия начальник разведывательно-диверсионной школы.

– Немного есть, не хочу лукавить, – ответил Филоненко, что являлось правдой. Самообладанию в разведшколе тоже учили…

– Ну, во‐первых, волноваться еще рано, – заметил майор Майер-Мадер. – И вообще, старайтесь избегать поводов для волнений. Кто волнуется, тот совершает непростительные ошибки, что непозволительно для разведчика. Помните об этом… Я вас что позвал-то к себе, – после недолгого молчания продолжил разговор начальник разведшколы. – Через день-два вас и еще двоих курсантов изолируют от остальных для получения специального задания, отработки легенд, дополнительного инструктажа и прочего, а потом вы поступите в распоряжение абверкоманды, действующей на фронте. И вас на самолете перебросят в советский тыл. По последним сообщениям с Восточного фронта, наши войска вот-вот выйдут к Волге и отрежут Москву от получения хлеба и нефти. Далее мы возьмем Северный Кавказ и Сталинград, а группа армий «Север» в самом скором времени покончит с осажденным Ленинградом, войсковые части которого полностью деморализованы, а население города вот-вот поголовно вымрет от голода. Еще полгода, от силы месяцев восемь, и Советской России придет конец. И тогда все, кто как мог приближал это время, будут достойно вознаграждены. Мне кажется, – посмотрел на Филоненко-Горюнова майор Майер-Мадер, – вас ожидает большое будущее…

Начальник разведшколы налил еще по рюмке.

– За скорую победу великой Германии! – провозгласил он тост.

Геннадий не имел ничего против и с удовольствием выпил.

Затем майор Майер-Мадер прошел к комоду и достал «парабеллум» с инкрустированной рукоятью.

– Это вам мой подарок, – протянул пистолет Геннадию начальник разведшколы. – Не волнуйтесь. По документам он будет проходить у вас как наградной.

– Благодарю вас, – принял из рук майора подарок Геннадий.

…Через день, как и обещал майор Майер-Мадер, его и еще двоих – а это были старый знакомый Геннадия Филоненко: чернявый, с которым он находился в пересыльном лагере (его псевдоним был Донец), и молоденький радист Шустров – изолировали от остальных учащихся на девять дней. Их заставили по нескольку раз на дню перечерчивать карту Казани и ее окрестностей, чтобы они знали город вплоть до самых незначительных улиц и переулков и могли по памяти воспроизвести карту города, будто родились в нем и прожили всю свою сознательную жизнь, разгуливая каждый день по его улицам. Затем каждому из группы были объявлены персональные задания и легенды, которые они должны были знать назубок; выдали оружие, обмундирование, гражданскую одежду на всякий случай и, конечно, немалую сумму денег и документы. Шустров получил еще рацию с шифрами и кодами, размещенную в старом зашарпанном чемоданчике, с которыми немолодые граждане ездят в командировки, а еще ходят в баню.

Геннадий, согласно удостоверению личности командного состава на имя старшего лейтенанта Кочетова Анатолия Степановича, по легенде, был комиссован из армии по болезни на полгода и отправлялся в глубокий тыл. Конкретно – в город Казань. Также из мастерских разведшколы по изготовлению фиктивных документов (мастерскими заведовал бывший начальник первого отделения штаба 145-й стрелковой дивизии майор РККА Крапивницкий, которого курсанты в школе знали как Александра Семеновича Смирнова) новоиспеченного старшего лейтенанта Кочетова снабдили продовольственным аттестатом. Помимо этого, еще расчетной и вещевой книжками командного состава, комсомольским билетом и временными удостоверениями о наградах. Впрочем, все эти документы ничем не отличались от настоящих – Смирнов свое дело знал, за что его и ценило руководство абвера.

Заданием «старшего лейтенанта Кочетова» было осесть в Казани, заниматься сбором сведений о работе оборонных предприятий и их продукции; узнавать о передвижениях воинских эшелонов, формировании новых воинских частей, их личном составе и местах их дислокации и сообщать об этом посредством радиопередатчика в центр. Для этих целей годилось все: личное наблюдение, грамотный опрос сведущих лиц, подслушивание частных разговоров, спаивание военнослужащих, использование женщин, имеющих связи с офицерами Красной Армии и руководящими работниками военных промышленных предприятий, каковых в Казани было большинство.

Одной из задач Кочетова было изучение возможности проведения диверсионных актов на пороховом и авиационном заводах. Донец, помимо сбора разведданных о пороховом и авиационном заводах, должен был отыскать возможность устроить диверсии на них и взорвать самые важные цеха. И если бы у него получилось, к примеру, взорвать и вывести из строя хотя бы несколько цехов порохового завода – а таковых предприятий в Советском Союзе на данный момент было всего два действующих: в Казани и Кемерово (остальные были либо захвачены, либо эвакуированы и еще не наладили производство), – это был бы, несомненно, ощутимый удар для Советов. Задачей Шустрова была передача разведданных в центр и получение от него новых инструкций.

Через девять дней Кочетов, Донец и Шустров были переданы в распоряжение фронтовой абвер-команды. На следующий день поздно вечером их привезли на аэродром и посадили в черный бомбардировщик, невидимый в ночи. Провожал их на аэродром самолично майор Майер-Мадер. Всем троим он пожал руки, а Геннадию пожелал удачи.

– К черту, – отозвался Филоненко и первым ступил на шаткий трап.

Глава 7

Новый облик Геннадия Филоненко

Всего в самолете было шесть человек (кроме летчиков и сопровождающего). Летели довольно долго, так что успели заскучать, несмотря на тревожную неопределенность, что всех ожидала впереди. Пролетая высоко над Москвой, видели, как прожектора шарили по небу, пытаясь отыскать в кромешной темени воздушную цель. Разрывались снаряды зениток, не достигая цели.

Когда долетели до Горького, к первой тройке – пожилому человеку в форме майора и двум в штатском (один молодой, другой – средних лет) – подошел сопровождающий:

– Ахтунг![5] Приготовиться к прыжку!

Потом он подошел к каждому из тройки и защелкнул у них за спиной парашютный тросик, что заканчивался кольцом, скользящим вдоль по протянутому под потолком самолета крепкому тросу. Также он защелкнул тросики у двух грузовых контейнеров, приготовив их тем самым к выброске. Майор и двое в штатском построились цепочкой возле дверцы; самолет сделал пару виражей и пошел на снижение, сбавив скорость и планируя на бреющем полете. После этого сопровождающий открыл дверцу и скомандовал:

– Вперед! Шнель, шнель!

Майор выпрыгнул в дверь первым. За ним последовал первый штатский. Второй, средних лет, замешкался, и его практически вытолкнул из дверцы в спину немец-сопровождающий. Тросики дергали за парашюты, они раскрывались, и парашютисты, повиснув на стропах, стали плавно (если смотреть со стороны) спускаться.

Геннадий, чернявый и радист были одеты в обмундирование офицеров РККА. Донец, как самый старший по возрасту, имел чин капитана и, согласно командировочному удостоверению, как сотрудник Управления особых строительных работ Наркомата обороны СССР направлялся в город Казань для выполнения особого задания.

Кочетов был одет в форму старшего лейтенанта, а Шустров, будучи самым младшим, имел звание младшего лейтенанта и состоял при капитане Донце и также имел командировочное предписание в город Казань.

После сброса первой партии парашютистов летели еще минут пятьдесят. Потом все произошло, как с пожилым майором и двумя штатскими, что были при нем. Сопровождающий защелкнул тросики над головами парашютистов, после чего Кочетов, Донец и Шустров выстроились один за другим у закрытой покуда дверцы. Когда самолет снизился, сбавил скорость и стал планировать на бреющем полете, сопровождающий открыл дверцу и скомандовал прыгать. Первым шагнул в дверцу Донец. За ним выпрыгнул Кочетов и последним покинул бомбардировщик радист Шустров. Самолет, прощаясь, покачал крыльями и, сделав разворот, полетел обратно на запад.

* * *

Все трое благополучно приземлились на лесную поляну, выбранную летчиком бомбардировщика грамотно и точно. Контейнер, так тот вообще упал на самую середину поляны, так что искать его в ночи не пришлось. После того как спрятали контейнер и парашюты, сели покурить. Где точно они находились – они не знали. Хотя было известно, что та полянка, на которую они приземлились, находится в хвойном лесу недалеко от деревни Ореховка, которая расположена от города Казани в двадцати с небольшим километрах.

Сориентировавшись, пошли на юго-восток, ставя по пути зарубки на деревьях и ломая ветки кустарников, чтобы при необходимости быстро найти контейнер с запасными батареями для радиостанции, одеждой, питанием, оружием, деньгами и прочим, могущим пригодиться при возникновении различных ситуаций. Железнодорожную станцию Юдино обошли стороной: там наверняка они могли бы напороться на воинский патруль, поскольку, как было известно из оперативных сведений, в Юдино в зоне особой секретности собирался и вот-вот должен был быть передан командованию Красной Армии бронепоезд «Красный Татарстан».

Поселок городского типа Юдино также обошли стороной, после чего было решено разделиться. Старший лейтенант Кочетов должен был войти в город со стороны Пороховой слободы. А капитан Донец и младший лейтенант Шустров пойдут севернее и попадут в Казань со стороны слободы Восстания. Следующая их задача – отыскать жилье, оглядеться и приступить к выполнению своего задания, держа между собой постоянную связь. Как было уговорено еще в школе, встречаться решили каждый четверг в половине седьмого вечера в парке Петрова на лавочке у фонтана, сложенного в виде пятиконечной звезды.

Как только отошли друг от друга метров на сто, показался военный патруль – лейтенант, старшина и рядовой солдат. Патруль следовал прямо навстречу Донцу и Шустрову. Филоненко замедлил шаг, спрятался за ствол дерева и стал наблюдать, как будут складываться обстоятельства: если обстановка станет острой и Донец с Шустровым возьмутся за пистолеты, придется применить оружие ему, чтобы помочь им отбиться от патруля. Он даже достал свой наградной «парабеллум», как вдруг следом за военным патрулем показалось отделение солдат НКВД. Стало понятно, что их выброска не осталась незамеченной. И какой-нибудь колхозник из Ореховки или селянин из того же Юдино видел трех парашютистов, кружащих над местным лесом, и доложил куда следует…

Тем временем начальник патруля начал проверять документы у капитана, поглядывая на чемоданчик в руках Шустрова. Донец вел себя спокойно, нехотя отвечая на вопросы лейтенанта. А потом тот потребовал показать содержимое чемоданчика.

– Да чего там смотреть, – ответил за Шустрова Донец. – Там наши личные вещи и пара банок тушенки.

– И все же я попрошу вас показать содержимое чемодана. Пока что добровольно, – продолжал настаивать на своем начальник патруля, для которого соблюдение должностных обязанностей было не пустым звуком, – время военное, и может случиться всякое.

Даже с места, где затаился Геннадий, было видно, как напрягся молодой Шустров. Донец же, стараясь казаться спокойным, взял из рук Шустрова чемоданчик, поставил его на землю и наклонился над ним. А когда разогнулся – в его руках уже был пистолет. Он дважды выстрелил в лейтенанта, и этого времени хватило патрульному старшине, чтобы приложить капитана прикладом автомата. Однако Донец выстоял и навел пистолет на старшину. Он бы и выстрелил, если бы не один из солдат-энкавэдэшников, молниеносно вскинувший винтовку. Выстрел был неожиданным для капитана. Он удивленно посмотрел на солдата и упал на спину – пуля в точности вошла ему меж глаз. А Шустров стоял и не двигался в оцепенении, кажется не совсем понимая, что вокруг происходит. Солдаты его окружили, и старшина, столь счастливо избежавший смерти, разоружил младшего лейтенанта. А когда вскрыли чемоданчик и обнаружили там рацию, патрулю и солдатам все стало ясно…

Это происходило на глазах у Геннадия Филоненко. Он бы вмешался, если бы Донца и Шустрова остановил только патруль. Глуповато было связываться с отделением солдат НКВД. Никаких шансов на благоприятный исход. А получить пулю в живот или грудь и корчиться от боли – и это в лучшем случае – отнюдь не прельщало Гену Филоненко. Оставалось наблюдать, чем все это закончится. А когда Шустрова увели, Геннадий постоял еще немного, после чего зашагал в сторону Пороховой слободы.

Он вошел в город Фурштадской улицей Пороховой слободы, сплошь застроенной крепкими частными домами. Спустился по ней, перешел через улицу Краснококшайскую и очутился в частном секторе Ягодной слободы. Здесь находилось бесчисленное количество деревянных строений и домишек, по большей части хаотично построенных, и неимоверное число улочек, переулков и тупиков, известных только самим жителям слободы, да и то, наверное, не всем…

В голове сразу возникла карта Казани, которую они перечерчивали в разведывательно-диверсионной школе абвера немереное количество раз. И как теперь оказалось – совсем не напрасно. Все улицы и улочки Ягодной слободы были перед ним как на ладони. Филоненко уверенно пошел по улице Поперечно-Базарной, потом свернул налево на Герцена и, протопав два квартала, снова повернул налево. Потом, не доходя до улицы Межевой, повернул в Межевой переулок. Здесь по левую руку стояли всего три дома. Дойдя до второго, с сильно облупившейся зеленой краской, Геннадий открыл калитку и вошел в палисадник. Поправив вещмешок за плечами, негромко, уверенно постучал в дверь. Потом пару раз громче. Открыли ему не сразу…

– Я Толя Кочетов, племянник Марфы Семеновны, – бодро сообщил Филоненко пароль. – Тетушка шлет вам привет и гостинцы. – Он снял с плеча вещмешок и пытливо посмотрел женщине в глаза.

Женщина, открывшая Геннадию, смерив его взглядом, молча раскрыла дверь шире, давая гостю пройти. Потом, когда он вошел, произнесла заученный ответ:

– Как Марфа Семеновна, жива-здорова?

– Жива и здорова, – довольно ответил старший лейтенант Кочетов, осматриваясь.

– Проходите, – раздвинула перед гостем занавеску хозяйка дома. Впрочем, особого радушия она не проявляла.

Филоненко-Кочетов вошел в просторную комнату, выполняющую роль зала. Из нее вели две двери. Он открыл одну и увидел спальню: аккуратно застеленную кровать и двухстворчатый шкаф с постельным бельем. В другой комнате стоял письменный стол и этажерка с книгами сбоку от стола. Очевидно, эта комната выполняла роль кабинета…

– Ну что ж, располагайтесь, а я пойду, – произнесла хозяйка и стала собираться.

– Вы куда? – удивленно спросил Геннадий, усаживаясь на стул и чувствуя легкую усталость.

– Домой. Я ведь здесь не живу, это дом моего отца, а у меня свой дом, от мужа покойного остался, – спокойно пояснила хозяйка. – Я буду приходить пару раз в неделю. Прибраться там, приготовить горячую еду…

Это вполне устраивало Геннадия. Чем меньше глаз, смотрящих в его сторону, тем спокойнее.

– Ну, если вы так считаете…

Когда хозяйка ушла, Геннадий задумался. Донец убит, Шустрова взяли, и теперь, наверное, он дает признательные показания, поскольку взят он был с чемоданчиком-радиостанцией, так что отпираться и молчать бессмысленно. Ему остается одно: дать признательные показания и согласиться на сотрудничество. В таком случае можно отделаться десяткой лагерей. А иначе – расстрел… Так что органам госбезопасности о старшем лейтенанте Кочетове, надо полагать, уже многое известно. Только вот неизвестно им, где он сейчас находится, ибо посвящать Донца и Шустрова в специфику своего задания не было нужды, а следовательно, они не знали явки, пароли и прочие детали предстоящей операции.

Теперь надлежало срочно поменять облик. И из старшего лейтенанта Красной Армии Анатолия Степановича Кочетова, комиссованного, по легенде, на полгода по причине перенесенной тяжкой болезни, сделаться для призыва на фронт негодным по состоянию здоровья Геннадием Андреевичем Раскатовым, уроженцем поселка Меркуловский Агрызского района Республики Татарстан. Благо документы и прочие подтверждающие бумаги на то имелись в полном комплекте. А легенда была такова: он, Геннадий Раскатов, приехал из своего поселка в Казань и отправился прямиком в военкомат, потому как хотел пойти добровольцем на фронт, чтобы защищать свою социалистическую Родину. Однако его не взяли из-за имеющегося психического заболевания. Не сильно опасного, но, увы, не позволяющего служить в армии. И Геннадий Андреевич остался в городе искать работу, которую покуда не нашел… А в общем-то, будущее покажет, хорошо это или плохо, что его группы теперь нет и он предоставлен сам себе. По крайней мере, он свободен в своем выборе и просто подождет, когда немец, взяв Сталинград, пойдет вверх по Волге и возьмет Саратов, Сызрань, Самару и Казань. И тогда он проявится и станет не последним человеком в этом городе, куда занесла его судьба и черный бомбардировщик фронтовой абвер-команды. А покуда… Покуда он будет вредить ненавистной власти, убившей его отца, насколько у него хватит сил и возможностей.

Глава 8

Мужские часы с гравировкой

Но немцы в Казань не пришли. Мало того что им не удалось взять Сталинград и двинуться вверх по Волге, как они планировали, так их армия попала в окружение и потерпела сокрушительный разгром, после которого Гитлер объявил трехдневный траур.

После поражения немцев под Сталинградом Красной Армией была перехвачена стратегическая инициатива в войне, после чего немцев и их сателлитов стали теснить на запад, а потом и вовсе погнали назад, откуда они пришли. Это было поражением интересов и чаяний лично его, оставшегося не у дел абверовского шпиона Геннадия Андреевича Филоненко-Раскатова. Теперь надлежало как-то приспосабливаться к тому, что случилось и что напрочь разрушило все его чаяния. К тому же еще в конце сорок второго года возникли трудности с деньгами. Можно было бы, конечно, отправиться к месту высадки и найти ту самую лесную поляну недалеко от деревни Ореховка и запрятанный контейнер, где, помимо прочего, лежали несколько десятков тысяч советских рублей. Но где гарантия, что его там не ждут? Наверняка Шустров рассказал все, что знал, и о нем, и о контейнере и его содержимом. В том числе и где он спрятан. Устроить засаду близ места, где спрятан контейнер, и взять третьего выброшенного парашютиста-разведчика – разве не таков был бы план у грамотного и опытного контрразведчика? По крайней мере, будь он, Геннадий Филоненко, чекистом, поступил бы именно так. Стало быть, настала пора пристроиться куда-нибудь, то есть найти работу. И Геннадий Андреевич Раскатов устроился на почту сортировщиком писем. И деньги какие-никакие платят, и информацию ценную можно почерпнуть из солдатских треугольников и офицерских писем. Например, о формировании в Казани стрелковой дивизии из оправившихся от ранений солдат и командиров под командованием полковника Ломового, также только что излечившегося от ранения в ногу. Все солдаты формирующейся стрелковой дивизии бывали на фронте, стало быть, имели опыт боевых действий, поэтому представляли опасность для противника по сравнению, к примеру, с дивизией новобранцев, пороху еще не нюхавших.

Вновь сформированная дивизия предназначалась для пополнения воинских частей Южного фронта, измотанных противостоянием с группой немецко-румынских армий «А», рвущихся на Кавказ. Информация эта была ценной, но вот только как передать ее в центр?

Остается глубокой тайной, как немцам стало известно о том, что старшему лейтенанту Кочетову удалось уйти от советской контрразведки. Для установления связи с ним в начале сорок третьего года в лесной массив близ Казани были выброшены два разведчика-парашютиста. Это были диверсант под псевдонимом Ягужин – у него было задание устроиться на работу на пороховой завод и взорвать несколько цехов – и радист Гончаренко (фамилия опять-таки ненастоящая). Этому как раз надлежало отыскать старшего лейтенанта Кочетова и принять от него собранную им информацию.

Советская контрразведка взяла Ягужина через неделю с небольшим после десантирования – слишком рьяно он принялся заводить знакомства с рабочими и служащими порохового завода, чем и привлек внимание органов НКВД. А вот радисту Гончаренко удалось продержаться около трех недель и установить связь с Кочетовым. Так что Геннадий успел до ареста радиста передать в центр сведения о формирующейся в городе стрелковой дивизии полковника Ломового. После чего он опять остался без связи. Как оказалось, уже навсегда…

После капитуляции Германии работа на почте потеряла для Филоненко-Раскатова всякий смысл. Да и денег она приносила самый мизер, так что в июле 1945 года Геннадий Андреевич подал заявление об увольнении по собственному желанию. К тому же при существующей карточной системе на продовольствие надлежало найти место более хлебное и благодатное для поддержания жизненных сил молодого мужчины. И Филоненко-Раскатов таковое нашел: устроился подсобным рабочим в продовольственный магазин на улице Архангельской. Вернее, Геннадия взяли на работу, поскольку он приглянулся заведующей магазином, одинокой женщине лет тридцати пяти, коротавшей в одиночестве долгие годы. А тут приходит устраиваться на работу хорошо сложенный молодой человек двадцати пяти лет от роду да еще привлекательной наружности. Так почему бы его не взять, а вдруг что-нибудь и сложится…

Так Геннадий Филоненко-Раскатов сделался разнорабочим продовольственного магазина и по совместительству любовником завмага Марины Степановны.

Где продукты – там усушка, утруска и прочие товарные потери. А еще обвес, естественная убыль и иные прелести, позволяющие заполучить излишки продуктов, которые можно употребить лично или продать с большим наваром. Словом, не придется ни голодать, ни считать последнюю копейку, мыкаясь с вопросом, куда ее употребить: на хлебушек или молочко. И зажил Геннадий Андреевич вполне сытно и при женской ласке, которой его одаривала с большой охотой Марина Степановна. Только вот никуда не девшаяся ненависть к власти, убившей отца, не давала покоя и требовала какого-то выхода.

Однажды, уже перед закрытием, в магазин зашел среднего роста капитан милиции, в годах, отоварить продуктовые карточки. Покуда продавец взвешивала милиционеру крупу, сахар и прочие положенные продукты, Геннадий следил за капитаном и с силой сжимал кулаки. Вот такие вот «капитаны» приходили арестовывать его отца, после чего он его уже никогда не увидел. Отца уже давно нет, а они, вишь, расхаживают, покупают продукты, едят их, живут себе в радость и в ус не дуют… Где справедливость? Когда, отоварив карточки, капитан вышел из магазина, Геннадий направился за ним следом. Ну а что особенного? Рабочий день закончился, кто ему запретит покидать рабочее место?

Капитан прошел немного по Архангельской улице и повернул к реке, держа направление к Горбатому мосту, соединяющему Ягодную и Адмиралтейскую слободы. Когда до моста оставалось метров десять и потянулись вдоль тропинки к мосту тростник и прибрежные камыши, Геннадий огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, нагнал капитана и накинулся на него сзади, обхватив правой рукою горло и сжав его изгибом локтя. Освободив от котомок руки, капитан попытался было вывернуться, но Геннадий сжимал его железной хваткой. Потом он одним движением сбил с милиционера фуражку и схватил его за затылок. Другой рукой взялся за подбородок и, как учили в разведшколе, выверенным резким движением повернул голову до упора влево с одновременным поднятием подбородка, словно он хотел поменять затылок и подбородок местами. У капитана что-то хрустнуло, он разом обмяк, закатил глаза и повалился в камыши. Геннадий отошел от упавшего капитана, подобрал выпавшие из его рук котомки и двинулся обратно. Войдя в свой дом, он почувствовал наступившее облегчение. Будто он нес на плечах какой-то тяжелый груз, а вот теперь от него освободился.

В декабре сорок седьмого года карточки отменили. К тому же завмаг Марина Степановна уже изрядно надоела Филоненко-Раскатову, равно как и черная и нелегкая работа в ее магазине. А тут еще произошло знакомство с Ангелиной Романовной, как она ему представилась, также сыгравшее роль в уходе из магазина. Знакомство состоялось в начале сорок восьмого года. Прямо в дверях коммерческого магазина на улице Госпитальной, еще функционирующего после прошлогодней отмены карточек и денежной реформы. Женщина выходила из магазина, а он входил, собираясь купить белужьего балычка. Немного, поскольку на зарплату разнорабочего шибко не разгуляться. Они почти столкнулись в дверях, и Геннадий отошел и пропустил женщину вперед – сказалось полученное воспитание и, наверное, гены, чего не признавала советская наука.

Женщина была очень привлекательна и ухожена, не то что заведующая магазином Марина, от которой пахло чем угодно, но только не духами «Нина Риччи». Сразу было видно, что средства у холеной женщины имеются, и в достаточном количестве, чтобы выглядеть таким образом, будто бы она только что вышла из Дома моделей, приодевшись во все самое модное, что в нем имелось.

Такие женщины привыкли владеть самым лучшим. Это их жизненное кредо. Если будет протекать иначе, то они будут чувствовать себя глубоко несчастными. И в этот раз она несла сумку с деликатесами, которые многим людям не попробовать и за всю жизнь. Но для нее это всего лишь рядовая покупка. Подобной роскоши позволить себе Геннадий Андреевич не мог. Хотя, конечно же, благодаря стараниям Марины Степановны Филоненко-Раскатов отнюдь не бедствовал. Но разве крупы и макаронные изделия, пусть даже приправленные куском масла, – это то, о чем он мечтает?

Геннадий решил, что неплохо бы познакомиться с этой женщиной, а лучше стать для нее своим человеком. К тому же, если сравнить ее с завмагом Мариной, эта женщина была похожа на свежий зрелый персик, в то время как другая на залежалое, сморщенное, прошлогоднее яблоко.

И Геннадий отважился:

– Разрешите, я вам помогу?

– В чем? – с интересом посмотрела на Геннадия ухоженная женщина и прищурила глаза.

– Я донесу ваш пакет до вашего дома, – предложил он таким тоном, как будто его решение было единственно возможным.

– Он не так уж и тяжел, – покачала пакетом женщина.

– Но все же тяжел, – потянулся за пакетом Геннадий и взял его из рук женщины. – Меня зовут Геннадий Андреевич. А вас?

– Я на улице с молодыми людьми обычно не знакомлюсь, но для вас, пожалуй, сделаю исключение, – произнесла ухоженная женщина, смерив его любопытно-оценивающим взглядом. И добавила: – Меня зовут Ангелина Романовна.

– Очень приятно, Ангелина Романовна, – улыбнулся Геннадий. – Куда прикажете идти, сударыня? – шутливо добавил он.

– Да тут недалеко, – улыбнулась в ответ женщина (она явно положила на него глаз). – До Академической слободы.

Дом новой знакомой понравился Геннадию Филоненко-Раскатову. Он скорее походил на богатую отдельную квартиру в несколько комнат, нежели на обычный частный дом, каковых в Академической слободе было немало. Отсутствовали столь привычные сени, но имелась прихожая с вешалкой, тумбочкой, зеркалом, куда можно было кинуть последний взгляд перед выходом на улицу, и небольшой диван, на который можно было присесть, снимая или надевая обувь. Именно так и произошло: Геннадий Андреевич вошел, скинул и повесил на вешалку пальто и шапку и присел на диванчик, расшнуровывая зимние ботинки. Потом прошел в большую комнату, которую Ангелина Романовна называла по-старинному «залой», и огляделся. Увидел круглый стол на резных ножках, четыре деревянных кресла, диван, настенные часы – примерно такие же, тоже бронзовые, но чуть поменьше размерами, висели на стене в кабинете его отца, – картины на стенах, этажерку в углу и черное фортепьяно, на котором, похоже, давно никто не играл.

– Ну, чего застыл, проходи, – перешла на «ты» Ангелина Романовна, против чего Геннадий не возражал…

Пока хозяйка дома накрывала на стол, бывший разведчик абвера примечал все, что могло бы потом ему пригодиться. Так его учили, и отказываться от сего полезного навыка Геннадий Андреевич не собирался. Две двери, ведущие из залы, были приоткрыты. За одной виднелся угол письменного стола. Комната эта, верно, служила некогда кабинетом. Почему некогда? Потому что хозяин дома давно покоился в земле, а хозяйке кабинет был, похоже, без надобности. За другой дверью находилась спальня хозяйки, на что указывало наполовину видимое большое трюмо и бархатная занавесь, закрывающая часть окна.

Тем временем на столе появились аппетитно пахнущая копченая колбаска; сыр, нарезанный столь тонкими, прямо-таки прозрачными ломтиками, что и жевать не надо – сам во рту растает; балычок опять же, а как же без него. Еще можно было приметить вареный говяжий язык, очищенный от кожицы, рядом с розеткой, наполненной хреном; парочку апельсинов, нарезанных дольками и похожих на распустившиеся цветы, и отдельно – несколько бутербродов с черной икоркой поверх тонкого слоя сливочного масла. Бутерброды с икоркой располагались возле бутылки водки и пузатого графинчика в металлической оплетке с красным вином.

– Ну что, наливай, – потребовала от гостя Ангелина Романовна, присаживаясь напротив Геннадия.

Тот взял бутылку водки и вопросительно посмотрел на хозяйку, но Завадская отрицательно покачала головой и указала тонким пальчиком на графин. Геннадий поставил бутылку, взял графин и налил до краев рюмку Ангелине Романовне. Себе Филоненко-Раскатов налил водки.

– За что будем пить? – спросил он.

– За знакомство, – ответила Завадская и многозначительно посмотрела на Геннадия.

Их рюмки легонько соприкоснулись, не издав ни звука, будто бы поцеловались, молча выпили. Неторопливо и со вкусом закусили. Потом выпили еще. Разговорились. И как-то незаметно за разговором переместились на диван…

Голодному человеку обычно бывает не до любви; думы весьма прозаичны – чем бы набить пустой желудок. А вот у человека сытого желания возникают разные, в том числе с кем бы приятно провести время.

Геннадий провел с Ангелиной Романовной без малого целую ночь, и она показала себя женщиной опытной, склонной к разного рода экспериментам и прочим кунштюкам, без которых любовные утехи выглядели бы пресновато. И кто до кого дорвался – Геннадий до Ангелины или наоборот, – был большой вопрос. Хотя мужскими ласками, что было видно сразу, Завадская обделена не была.

Проснувшись, Ангелина Романовна с искренним удивлением глянула на молодого мужчину, безмятежно посапывающего рядом: а ведь удивил! Конечно же, он был пригож собой, значительно моложе ее, но кто бы мог подумать, что он сумеет полностью оправдать ее ожидания и исполнит все женские фантазии? Вот уж неожиданно…

В этот день Геннадий проспал – на работу в магазин заявился с большим опозданием. Марина Степановна неодобрительно покачала головой, погрозила любовнику пальчиком и предложила проследовать в подсобку на пружинный диванчик, где намеревалась сделать более строгое внушение, после чего предаться любви, как оно неоднократно случалось. Вполне достойная компенсация за нарушение трудовой дисциплины. Однако Геннадий неожиданно отказался, сославшись на большую усталость, и уверенно выдержал ее твердый взгляд. В их отношениях произошли серьезные перемены, чего нельзя было не заметить. Возможно, что именно эту ночь Геннадий провел в объятиях другой женщины. Марина Степановна, стараясь выглядеть спокойной, не без труда проглотила подступившую к горлу горечь. С этим следовало что-то делать.

Марина Степановна, сведя брови к переносице, решительно и строго произнесла:

– Тогда я тебя уволю за «неоднократные опоздания на работу». С записью в трудовой книжке. С такой волчьей записью… тебя даже дворником не возьмут. С голоду подохнешь!

– Ну и увольняй, как-нибудь выживу, – отрезал Геннадий и без малейшего сожаления покинул магазин.

У Ангелины он бывал еще несколько раз. Женщина сама назначала ему день, когда им следует увидеться, но поначалу он никак не мог предположить, что у Завадской он не один. Все решил случай, когда однажды он увидел в шкафу припрятанные мужские тапочки. Выходит, что у Ангелины имеется постоянный поклонник, причем настолько близкий, что не топает в носках по чистому полу, а переобувается в тапочки. А может, он даже не один?

Тогда Геннадий решил проследить, кто ходит к Ангелине и по каким дням недели. Для наблюдения он выбрал наилучшую позицию в кустарнике напротив дома – а их в разведывательно-диверсионной школе учили быть незаметными и сливаться с окружающей обстановкой – и запасся необходимым терпением. Интуиция не подвела. Выяснилось, что регулярно Ангелину по конкретным дням посещают двое мужчин. Один, пожилой, высокий, похожий на учителя и державший спину очень прямо, посещает дом Завадской исключительно по четвергам. Другой, помоложе и ниже ростом, приходит к Ангелине Романовне по вторникам и субботам. Геннадий заприметил еще парочку мужчин, верно случайных, которых приглашала к себе Ангелина разок-другой. К этой категории, похоже, относился и он сам, Геннадий Филоненко, значащийся по документам Раскатовым.

Уяснив, что партнер он для Ангелины второсортный (эдакий расходный материал) и что она и дальше будет использовать его исключительно для ублажения собственной похоти, которая неожиданно возгорелась и может столь же быстро угаснуть, иллюзий насчет нее Геннадий более не питал. Какие тут могут быть совместные планы?

Разочарование привело к действиям: он вывел ее из категории женщин, которые могут нравиться и с которыми приятно проводить время, и определил в категорию объекта, который следует использовать исключительно в личных интересах. А вот как это сделать лучше всего, следовало основательно подумать.

Геннадий побывал у Ангелины последний раз где-то в начале апреля. Завадская – это сразу стало непреложным правилом, обязательным к исполнению, – назначила ему прийти в среду четырнадцатого апреля. К этому времени он сильно поиздержался, и на рандеву с Ангелиной у него хватило денег лишь на бутылку белого портвейна «Акстафа» и на кулек шоколадных конфет.

Завадская немного скривилась, но подарок приняла, помня, верно, о том, что дареному коню в зубы не смотрят. Вечер прошел, как обычно, насыщенно и эмоционально, а вот на ночь она его оставлять не собиралась, о чем и объявила сразу же, как только застегнула пестрый халатик на все пуговицы. Произнесла, как начальница крепко поднадоевшему подчиненному:

– Все, Гена, больше я тебя не задерживаю.

– Понял, – спокойно ответил Геннадий и принялся одеваться. – И когда же ты мне назначишь следующую встречу?

Внимательно посмотрев на Гену, женщина произнесла:

– Ты становишься невыносим.

– Извини, если обидел.

– Ты этого хочешь?

Теперь, когда между ними все было определено, разговаривать стало значительно легче. Будто удавка с шеи слетела. Даже не верится, что когда-то он робел под ее ясным взором. Куда все это подевалось?

– Больше жизни, – отвечал Геннадий, застегивая на штанах пуговицы. Красивые изгибы под тугим халатом его уже не волновали.

– Давай встретимся двадцать первого апреля. Где-нибудь так часиков в шесть… Знаешь, всю неделю я буду занята. Нужно в доме еще прибраться.

– Я все понимаю, – не кривя душой, произнес Филоненко.

Когда он уходил, то в прихожей возле ножки диванчика обнаружил валяющиеся на полу мужские часы с порванным ремешком. Он не стал ничего говорить хозяйке – просто молча поднял их и положил в карман, руководствуясь непреложным и проверенным жизнью правилом: «Может, еще и пригодится».

Дома Геннадий внимательно разглядел часы и обнаружил на задней крышке дарственную надпись. И у него тотчас созрел план.

Двадцать первого апреля Геннадий пришел точно в назначенное время. Без долгих разговоров Ангелина расправила постель. Сбросив с себя халатик, легла на простыню. Эта чертовка не растеряла своей привлекательности даже в свои «около сорока». Весьма редкий тип женщин. Ее хотелось мять и разглядывать в разных ракурсах. Неожиданно пришла мысль, что он не первый, кто лежит на этих простынях. Желание неожиданно угасло.

Раздевшись, лег. Ангелине пришлось проявить значительную изобретательность, чтобы воскресить в нем прежнее вожделение.

– Сегодня ты определенно не в форме, – разочарованно произнесла Завадская.

– Это только начало. Уверяю, что дальше я не подкачаю.

Собственно, так оно и получилось. Ангелина извивалась под ним ящеркой, которой прижали хвост, и так громко кричала, что, казалось, могла переполошить уснувшую улицу.

– Ты, как всегда, великолепен, – произнесла Ангелина. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами, она была несказанно хороша.

– Сегодня я особенно старался, – поднявшись, Геннадий взял со стула брюки.

– Я это почувствовала… И все-таки я хочу тебе сказать, что нам следует расстаться.

Заправив рубашку в брюки, Геннадий затянул ремень.

– Можешь мне объяснить почему?

– Мы очень с тобой разные и не подходим друг к другу… Можем остаться друзьями.

Филоненко подошел к зеркалу, поправил воротник на пиджаке. Повернувшись, произнес:

– А может, потому, что я не такой богатый, как твои ухажеры. Как зовут этого толстого крепыша? А этого долговязого с прямой спиной? Сколько они тебе платят за твою любовь?

Потребовалась долгая минута, прежде чем Ангелина совладала с собой, а потом визгливо выкрикнула:

– Что ты себе такое позволяешь?! А ну, выметайся из моего дома!

Геннадий достал «парабеллум», который в последнее время всегда носил с собой, и дважды без промедления выстрелил женщине прямо в сердце. Все произошло настолько быстро, что она даже не успела испугаться.

Где Ангелина хранила драгоценности, ему было хорошо известно. Он открыл ящик туалетного столика, достал две инкрустированные шкатулки и выгреб их содержимое себе в карман. Опустошенные шкатулки бросил в ноги Ангелине, уставившейся уже ничего не видящим взором куда-то поверх его головы. А вот где она прячет деньги – был большой вопрос.

Геннадий посмотрел везде: под матрасом, в ящиках туалетного столика… Перерыл все белье из постельного шкафа и даже снял картины, чтобы убедиться, что деньги не засунуты за раму с тыльной стороны полотен. Увы, денег не оказалось и там.

Он прошел в зал и стал искать деньги в книгах, что стояли на этажерке. Не найдя ни одной купюры, раздосадованный, опрокинул этажерку, и ее содержимое рассыпалось по полу.

Филоненко нашел четыре с половиной тысячи рублей в ящике письменного стола бывшего кабинета профессора Завадского. Похоже, это не все деньги, что были в доме, однако поиски Геннадий Андреевич решил прекратить: пора было покинуть дом, поскольку звуки выстрела теоретически мог все же кто-то слышать из соседей Завадской и сообщить о них в милицию.

Геннадий вернулся в спальню, достал из кармана часы с порванным ремешком и аккуратно положил их рядом с ножкой постельного шкафа. Чтобы их не сразу, но все же нашли. Потом постоял немного, прислушиваясь, и ушел тихо и незаметно, как и явился.

Глава 9

Первые дела банды

Денег, найденных в бывшем кабинете покойного профессора, хватило лишь до середины июля. Пришлось решиться на продажу драгоценностей Ангелины Завадской, которые лежали припрятанные до поры. Только как это осуществить поделикатнее? И главное, как отыскать нужного человека, готового купить побрякушки? Этому в разведшколе не учили. Скорее всего, следовало топать на базар и там осторожно искать человека, который бы мог купить драгоценности или навести на того, кто это мог бы сделать.

Центральный рынок кишел покупателями и зеваками, которые ничего не покупали, а просто ходили по рядам и смотрели на товары. Вернее, любовались. Среди них находились смельчаки, способные прицениваться. И это несмотря на то, что еще в конце тысяча девятьсот сорок седьмого года были отменены карточки на продовольственные товары и каждый мог теперь купить то, что заблагорассудится. Конечно, если наличествовали деньги… Геннадия же продукты и их стоимость не интересовали. Он нашел ряд, где торговали разной всячиной, начиная от примусов и шуб, почиканных молью, до колечек, сережек и бус, каким-то чудом не обмененных в голодные военные годы на продукты или одежду, и стал присматриваться к продавцам и покупателям.

Немецкий шпион, правда бывший и оказавшийся не у дел, долго примеривался, к кому бы обратиться со своим вопросом, и наконец выбрал неприметного мужичка в засаленной телогрейке, стоящего в сторонке от прочих и мусолившего папироску. Мужичок держал на ладони неказистое золотое колечко, но больше посматривал по сторонам и явно просчитывал приценивавшуюся к товарам публику, нежели радел за то, чтобы продать свой товар. Геннадий сразу смекнул, что неприметный мужичок в телогрейке дядька непростой и занят каким-то иным делом, но отнюдь не продажей кольца. Когда Геннадий подошел к нему, мужичок выжидающе и одновременно оценивающе глянул на него.

– Не подскажешь, друг, как бы мне эту вещичку повыгоднее продать? – произнес Геннадий Андреевич и разжал кулак, в котором лежали две золотые сережки с голубыми сапфирами. – Я в этом деле ни бельмеса не соображаю, – добавил Филоненко-Раскатов, и это было почти чистой правдой.

– Ну, а че, подскажу, пожалуй, – осклабился мужичок и, достав из кармана пачку денег, отсчитал четыре сотни и протянул их Геннадию. – Бери. Больше тебе здесь никто не даст, – добавил он.

Геннадий Андреевич деньги взял, поблагодарил мужичка за сделку, не занявшую долгого времени, и потопал к трамвайной остановке. Конечно, краем глаза он заметил, что мужик в замасленной телогрейке подал кому-то знак. Идти было недалеко, да Геннадий особо и не торопился, ожидая дальнейшего развития событий, в какой-то мере для него опасных. Поэтому шел он неторопливо, готовый отразить нападение, если оно, конечно, последует. Когда свернул в безлюдный привокзальный сквер, что находился между рынком и зданием железнодорожного вокзала, то еще более замедлил шаг, поскольку место для нападения на него было благоприятным. И не ошибся: его тотчас нагнали двое, что, как оказалось, топали следом. Геннадий не стал дожидаться, когда его огреют арматурой по затылку или пырнут финкой между ребер, и, держась на безопасном расстоянии, резко обернулся и увидел в руке у одного из урок нож с длинным лезвием.

– Эй… фраер, – оторопел парень с ножом, натолкнувшись на жесткий взгляд Филоненко, и предусмотрительно остановился. – Давай деньги гони!

– А то что? – не сводя взора с парня, спросил Геннадий, готовый в случае необходимости дать отпор.

– Если не отдашь, так здесь и ляжешь! – выставил он вперед финку.

– Как я вас понимаю, господа… Деньги сильно любите? – с некоторой издевкой спросил Геннадий Андреевич и криво усмехнулся.

– Да чего ты с ним базлаешь, спусти его в доску![6] – крикнул первому второй парень, скорее, молодой мужчина, с круглой, как у кота, головой, вот-вот готовый кинуться на Геннадия. Он был лет на пять-семь постарше первого и чувствовал себя намного уверенней, чем тот.

Первый уркаган выкинул руку с ножом вперед. Финка ушла в пустоту: Геннадий от выпада ловко увернулся и, перехватив руку парня, вывернул ее назад, едва не сломав. Финка выпала, брякнувшись об асфальт. Сам парень, вскрикнув от боли, наклонился вперед (если бы он это не сделал, рука была бы сломана), и в это время Геннадий сильно ударил его коленом в лицо. Парень охнул и, повалившись на землю, потерял сознание. Второй, советовавший порезать Геннадия, слепив зверское лицо (что, верно, должно было испугать противника), с криком полетел на Геннадия. Тот отскочил в сторону, влепил нападавшему с разворота такого леща в ухо, что тот полетел на землю и начал отползать в сторону, не решаясь подняться. Тем временем первый нападавший пришел в себя, сел и, мало чего понимая, принялся озираться вокруг.

– Ну, что, уркаганы? Не обломилось вам сегодня? – со смешком произнес Филоненко-Раскатов.

– Сегодня не обломилось, так завтра обломится, – буркнул в ответ круглоголовый. – Мы тебя, фраер, все равно подловим.

– На кого работаете? На того мужичка в телогрейке, что колечко якобы продавал?

– На себя мы работаем, – опять подал голос парень постарше, медленно поднимаясь с земли.

– А мужик тот просто наводчик, так? – спросил Геннадий, но никакого ответа не получил.

– Что ж, можете не отвечать, – заключил Геннадий Андреевич. – И это хорошо, что вы на себя работаете, а не на какого-то дядю. Предлагаю поработать вместе…

– То есть поработать на тебя, так, что ли? – ухмыльнулся тот, что был постарше. Он уже поднялся, пришел в себя. Завязался неожиданный разговор, что было интересно.

– Можно и так сказать, – ответил Геннадий.

– Мы под фраером[7] ходить не будем, – сказал парень помладше, наконец полностью оклемавшись от удара.

– Точно! – поддакнул ему круглоголовый и выжидающе зыркнул на Филоненко-Раскатова.

– Во-первых, я не фраер, – заявил Геннадий, посмотрев сначала на парня постарше, а потом на другого парня. – Во-вторых, вы сможете в любое время свалить, получив свою долю…

– Если ты не фраер, тогда обзовись! – потребовал второй уркаган.

– Геша мое погоняло, – придумал себе на ходу кличку-псевдоним Филоненко-Раскатов.

– Что-то не слышал о таком, – переглянулись между собой кореша.

– Так я приезжий, – пояснил Геша, ничуть не смутившись.

– И откуда ты приехал?

– Из Питера. Ну, так что, поработаем вместе?

– А что за дело[8] у тебя? Сухое?[9] Мокрое?[10] – спросил парень с круглой, как у кота, головой.

– Это как получится, – чуть помедлив, ответил Геннадий. – Но деньги снимем хорошие. Обещаю!

– Если дело мокрое – сам на мешок бери[11], – твердо заявил тот, что был постарше.

– Не боись, нагружать не стану. Не впервой, – согласился на это условие Геннадий, поняв, что имел парень в виду, когда сказал «сам на мешок бери». – А твое как погоняло? – посмотрел он на круглоголового.

– Погоняло Сэм, зовут Семен.

– Мое погоняло Комса, – ответил уркаган помоложе.

– Вижу, что ты из молодых, да ранний, – усмехнулся Геннадий, припомнив, что «комса» на блатном языке означало вор-малолетка. – А зовут как?

– Николаем.

– Знакомство нужно отметить, – предложил Филоненко. – В квартале отсюда пивнушка есть «Голубой Дунай», предлагаю там и посидеть.

– Это дело, – охотно поддержал предложение Семен.

Образование банды по общему согласию скрепили выпивкой – двумя бутылками водки и щедрой закусью, что выставил на правах инициатора создания хевры[12] Геннадий. После чего отношение парней к Геше сделалось вполне лояльным и даже уважительным.

– Что, скоро портняжить с дубовой иголкой[13] будем? – спросил Сэм, когда они покинули питейное заведение.

Геннадий с «блатной музыкой»[14] был мало знаком, но смысл уловил верно, хотя и ответил довольно уклончиво:

– Скоро. Имеется у меня на примете одно верное дельце… Только нам машина нужна. Легковая, – добавил Геннадий и посмотрел на Сэма. – Сможешь добыть?

– Ну а чего не смочь, – просто ответил молодой мужчина. – На это у нас Комса мастак. Как, – глянул на кореша Сэм, – сработаешь тыхтун[15], чтобы искали долго да не нашли?

– Че, «Победа» нужна? – вопросительно посмотрел на Геннадия Комса. – Или «Москвич» сгодится? «Москвича» добыть полегче будет. Их много больше ездит…

– Сгодится и «Москвич», – ответил Геша. – Мы из него милицейскую машинку слепим.

– Че, под мусоров рядиться будем? – спросил Комса, усмехаясь. – Занятная мыслишка, однако.

– А кого стопорить[16] будем? – поинтересовался Сэм.

– Бухгалтера авиационного завода, – ответил Геннадий Андреевич. – Когда она из банка зарплату работягам повезет, – добавил он и посмотрел на Сэма и Комсу, следя за их реакцией.

Сэм промолчал, соображая, во что это может вылиться. А Комса, усмехнувшись, произнес:

– Ну, а че, годится… Я в деле!

* * *

Автомобиль «Москвич» мышиного цвета Комса сработал на второй день после разговора. Поставили его покуда в ничейной сараюшке в конце слободского переулка и еще два дня занимались приведением «Москвича» в надлежащий вид: сменили регистрационные номера, написали на передних дверцах под окошками слово «М И Л И – Ц И Я», а на крышу установили громкоговоритель, который отвернули в Центральном парке. Теперь угнанный «Москвич» совершенно ничем не отличался от милицейских автомобилей, что разъезжали по городу и предупреждали граждан о недопустимости нарушения правил дорожного движения, а также пресекали всякую противоправную деятельность.

Милицейскую форму и погоны капитана, сержанта и рядового добыл Семен. К этому времени Геннадий владел полной информацией, когда и, предположительно, на чем бухгалтер поедет за деньгами. Об этом Геннадию сообщил уже заплетающимся от обильной дармовой выпивки языком человек из той породы граждан, по поводу которых еще в годы войны появился плакат с мгновенно ставшей расхожей фразой «Болтун – находка для шпиона»:

– Скорее всего, они на «ЗИСе» денежки повезут. Потому как более – не на чем…

«Москвич» спрятали в лесочке напротив пустыря, за перекрестком, метрах в трехстах от авиационного завода и стали дожидаться возвращения грузовика из банка. Ждали около двух часов. Комса в форме рядового милиционера, сидевший за баранкой «Москвича», начал даже нервничать. Да и сержант милиции Сэм выглядел неспокойным, и только Геннадий, обряженный в форму капитана милиции, не подавал никаких признаков волнения и терпеливо ждал.

Наконец у перекрестка с улицей Тепличной показался грузовой автомобиль «ЗИС-5».

– Заводи колымагу, – приказал Геннадий, и когда «ЗИС» миновал перекресток, «Москвич» выехал из лесочка на дорогу и остановился. Геннадий открыл дверцу и неторопливо вышел навстречу грузовику. «Стой», – махнул он полосатым жезлом, и «ЗИС» послушно остановился.

– Вроде бы ничего не нарушал, товарищ капитан. В чем дело? – выглянул в окошко удивленный водитель грузовика.

– Да ни в чем, просто тебе не повезло, – криво усмехнулся капитан милиции и, выхватив «парабеллум», трижды выстрелил в водителя прямо через деревянную дверь.

Тот повалился боком на женщину, что ехала рядом, еще не верящую своим глазам и не понимающую, что происходит. Однако замешательство ее долго не длилось. Женщина вдруг громко вскрикнула, дернула несколько раз дверцу машины, и та не сразу, но открылась. Бухгалтер буквально вылетела из машины и что есть мочи побежала по пустырю. Геннадий мельтешить не стал, спокойно обошел машину, прицелился бегущей женщине в затылок и выстрелил. Та словно споткнулась и упала. После этого капитано глянулся на «Москвич», и из него вышел Сэм. Вдвоем они достали из кабины «ЗИСа» банковские мешки с деньгами и отнесли в «Москвич».

– Сколько там? – нетерпеливо заерзал на своем сиденье Комса.

– Приедем – посчитаем, – глянул на мешки Геннадий и коротко приказал: – Трогай.

* * *

– Ни хрена себе! – воскликнул Комса, когда Геша и Сэм закончили подсчет денег. – Четыреста восемьдесят тысяч! Да это же на всю жизнь хватит. Всем троим…

– Это смотря как жить, – философски заметил Сэм и уважительно глянул на Геннадия. – Ведь так, Геша?

– Именно так, – согласился с подельником Филоненко-Раскатов. – Да и тоска заест ничего не делать и только жрать да пить.

– Это точно, – в свою очередь, легко согласился с вожаком Сэм. А то, что Геша – вожак, сомнению после совершенного разбоя уже не подлежало.

Через пять дней, которые Сэм с Комсой гуляли со шмарами[17] в одном веселом доме Суконной слободы, соря деньгами, их нашел Геша.

– Все, кончайте гулять, есть новое дело, – безапелляционно изрек Филоненко-Раскатов.

– К-какое? – заплетающимся языком спросил Сэм, с трудом отлепившись от своей марухи[18].

– Завтра встречаемся в Лядском саду в одиннадцать. Быть трезвыми, – предупредил Геша.

– Ну дыкть, – промолвил Сэм как само собой разумеющееся, однако никакой уверенности в том, что будет именно так, как сказал Геннадий, не имелось…

Назавтра ровно в одиннадцать Геша сидел на скамейке недалеко от неработающего фонтана со скульптурой девушки с поникшей головой и читал газету. Когда его наручные часы показали десять минут двенадцатого, он отложил газету и стал озираться по сторонам в надежде увидеть поспешающих к нему подельников. И увидел. Правда, это случилось уже в четверть двенадцатого, когда надежда, что Сэм и Комса вообще придут, едва теплилась. Ругаться Геша не стал. Просто оглядел своих новых корешей и, увидев, что они трезвые, хотя и помятые с тяжкого похмелья, спросил, почему они опоздали.

– Так это, трамвай по дороге поломался, – ответил за обоих Сэм. – Полдороги пешком шли.

– Бежали даже, – добавил Комса, – чтобы не опоздать. – Похоже, он говорил правду.

– Но все равно опоздали, – сдержанно заключил Геннадий, после чего коротко изложил свой план. Оказывается, покуда Сэм и Комса пьянствовали и тискали марух, он соображал новое дело: наблюдал за Государственной трудовой сберегательной кассой, располагавшейся на улице Горького, – когда открывается, когда закрывается, количество персонала сберкассы, сколько народу бывает перед самым закрытием, где хранятся деньги.

– Самые большие деньги находятся в комнате позади контролеров в несгораемом шкафу. Это я беру на себя, – изрек Геша. – Ваша задача, – посмотрел он на подельников, – держать под прицелом работников сберкассы и посетителей. Надеюсь, их будет немного.

– Под прицелом – это как? – удивленно переспросил Комса. – У нас и оружия-то нет.

– Значит, надо добыть, – заключил Геннадий. – С нашими-то деньгами прикупить парочку револьверов или даже автоматов – плевое дело. Не так ли, Сэм?

– Все так, – ответил тот и стал прикидывать в уме, к кому бы обратиться по поводу оружия. Был на примете у Сэма один человек, который мог бы достать стволы, но того в последнее время видно не было. Впрочем, имелась еще парочка былишей[19], у которых можно было прикупить волыну[20], и не одну…

На дело пошли через два дня после этого разговора. Зашли в сберкассу по одному за четверть часа до ее закрытия, оставив милицейский «Москвич» за углом, чтобы не светить его возле дверей сберегательной кассы. Посетитель в сберкассе был один – мужчина в широкополой шляпе и легком светлом плаще стоял у окошечка контролера и открывал вклад, держа в руках двести пятьдесят рублей четвертными купюрами.

Геннадий вошел в помещение сберкассы последним и демонстративно защелкнул за собой дверную задвижку. Затем достал «парабеллум» и громко скомандовал:

– Всем лечь на пол!

Мужчина в шляпе и плаще обернулся и непонимающе уставился на человека в форме капитана милиции.

– Че непонятно? Лечь, сказал! – подошел к нему Комса и, вырвав у него из рук деньги и положив их в свой карман, рукоятью револьвера ударил его в лицо. Мужчина, закрыв лицо руками, подвывая, рухнул на пол. Комса нанес ему еще один сильный удар в затылок, и мужчина затих, похоже потеряв сознание. Две девушки-контролерши и пожилая женщина, очевидно заведующая сберкассой, послушно легли на пол.

– Деньги сюда, живо! – приказал Геша и, обойдя ограждение, пнул носком сапога лежащую на полу пожилую женщину.

Та с трудом поднялась и стала непослушными руками выбирать из касс деньги. Приняв от нее купюры и передав их Сэму, Филоненко-Раскатов приказал:

– А теперь пошли туда, – он указал на комнатку позади мест контролеров. – И ключи от несгораемого шкафа не забудь взять.

Когда прошли к несгораемому шкафу высотою почти в рост человека, заведующая сберкассой замешкалась.

– Открывай быстро, ну! – прикрикнул на нее Геша и ткнул дулом пистолета в спину.

Женщина, выбрала из связки ключей нужный и открыла несгораемый шкаф, правда поначалу от волнения не сразу попав ключом в замочную скважину. Дверца, протяжно скрипнув, открылась. На нескольких полках шкафа горками лежали купюры. Некоторые были запечатаны в пачки и смотрелись так привлекательно, что их непременно хотелось потрогать.

– Сюда складывай все. Живо! – приказал Филоненко-Раскатов и бросил в руки женщины пустой солдатский вещмешок.

Заведующая вещмешок не поймала, и он комом упал на пол.

– Сейчас, сейчас…

Она подняла его и дрожащими руками принялась вынимать из шкафа деньги и торопливо складывать их в вещмешок. Когда из несгораемого шкафа была изъята последняя пачка купюр, Геша взял из рук женщины заполненный наполовину вещмешок и, взведя затвор «парабеллума», хладнокровно выстрелил ей в лицо.

– Уходим, – крикнул подельникам Геша, покинув комнату с несгораемым шкафом, и выстрелил в одну из контролерш.

Вторая в страхе громко закричала, на что Геша поморщился.

– Кончай ее, – обернулся он к Комсе, и тот, направив револьвер в ее сторону, не раздумывая, дважды выстрелил. – Добей, – увидев, что девушка еще жива, приказал Геша. – В голову стреляй, – добавил он, следя за действиями парня.

Когда Комса выстрелил в голову девушки, Геша посмотрел на Сэма и кивнул в сторону лежащего без сознания мужчины в светлом плаще, уткнувшегося лицом в пол.

– Твоя очередь, – промолвил Филоненко-Раскатов.

Сэм медлил. В это время кто-то снаружи стал стучаться и дергать входную дверь.

– Тихо! – негромко произнес Геша и присел за барьер. То же самое сделали и Сэм с Комсой.

В дверь еще несколько раз постучали, а потом кто-то стал смотреть в окно, приставив ребра ладоней к лицу. Похоже, он ничего не усмотрел, потому как окно выходило под углом в пустой операционный зал, и мужчина в светлом плаще, лежащий на полу у самого барьера, из окна заметен не был. Дверь еще пару раз подергали, затем все стихло.

– Пойди глянь, – выждав с полминуты, негромко произнес Филоненко-Раскатов, обращаясь к Комсе. Парень кивнул, выглянул из-за барьера и, убедившись, что в окно никто не смотрит, подошел к нему.

– Это был мусор, – заявил он, увидев удаляющегося милиционера в синем обмундировании. – Он ушел…

– Ладно, кончай его, – указал Сэму на лежащего в отключке мужчину в светлом плаще Геннадий. – В голову стреляй, – добавил он. – Так будет вернее.

И Сэм выстрелил…

Теперь все трое были повязаны кровью, что иногда бывает посильнее кровного родства.

Когда уже сели в «Москвич» и тронулись, Сэм угрюмо спросил, уткнувшись взглядом в пол:

– Слушай, девок с бабой и мужика того в плаще обязательно нужно было мочить?

– Да, – просто ответил Геша и посмотрел на Сэма как на человека, почему-то не понимающего прописных истин. – Они же нас видели. И когда их стали бы допрашивать, они о нас все бы рассказали. Как мы выглядим, во что одеты… Ты хочешь, чтобы мусора знали нас в лицо? – резонно спросил Филоненко-Раскатов, продолжая сверлить Сэма взглядом. – И у каждого постового имелись наши портреты?

Возразить на сказанное было нечего…

* * *

Завалились в пустую квартиру, которую накануне снял Филоненко. Из мебели – стол, кровать и четыре стула.

– Что-то маловато, – подсчитав сламв размере сорока восьми тысяч четырехсот пятидесяти рублей, недовольно промолвил Геннадий. – Я полагал, что навару будет больше, тысяч шестьдесят – шестьдесят пять… В следующий раз промтоварный или гастроном будем брать. Только нужно узнать, когда планируется большая выручка.

– Ментов стало на улице побольше, – сдержанно заметил Сэм.

– Это все по нашу душу, поэтому нужно сработать аккуратнее… Дело провернем, когда в округе будет поменьше цветных[21]. Грамотно все надо рассчитать!

– С гастрономом ты здорово придумал. Наверняка там навар будет большой, – со значением произнес Комса, как будто кто-то интересовался его мнением.

После налета не сберкассу он считал себя полноправным членом банды, ровней Сэму и Геше, а не каким-нибудь желторотым лощенком[22], которому место сидеть на шухере или оставаться простым бессловесным водилой, крутящим баранку. Два крупных дела на золотую[23] за спиной – это вам не комар чихнул!

Комса с уважением глянул на вожака: как хорошо, что ему на пути попался этот Геша. С ним таких дел можно наворотить – весь город в ужасе содрогнется…