Оглавление

3. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
   6. 6
   7. 7
   8. 8
   9. 9
   10. 10
   11. 11
   12. 12
   13. 13
4. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
   6. 6
   7. 7
   8. 8
   9. 9
   10. 10
   11. 11
   12. 12
   13. 13
5. 1. 1
   2. 2
   3. 3
   4. 4
   5. 5
   6. 6
   7. 7
   8. 8
   9. 9

Псы улиц

Вымышленная история, основанная на реальных событиях.

На берегу реки, на широких просторах степей раскинулись несколько деревень. Так было веками. Но в какой-то момент правительство решило построить здесь завод. Были привлечены огромные средства и ресурсы всей страны, и в рекордно короткий срок возник огромный промышленный комплекс площадью несколько гектаров. Одновременно со строительством завода создавался город: на месте деревень возводились высотные панельные дома, широкие проспекты, школы, садики, поликлиники, магазины. Вокруг завода обустраивалась промышленная зона, на которой по плану должны были работать дочерние предприятия.

Когда завод заработал в полную мощность, из деревень в город стали стекаться люди. При заводе открывались техникумы и училища. Люди обзаводились семьями, получали комнаты в общежитии и коммунальных квартирах. Затем, когда рождались дети, семьи получали квартиры от завода. Город, построенный в чистом поле, наполняла жизнь. На заводе работало несколько десятков тысяч человек, столько же на дочерних предприятиях. Город процветал.

Затем новое правительство, уже по факту другой страны, посчитало, что продукция завода экономике не нужна — и за короткий период численность работающих на заводе людей сократилась в десятки раз. Дочерние предприятия развалились на сотни частных фирм. Тысячи людей, которые ушли с завода, искали работу у частников. А те, кто остался, не получали зарплату по полгода.

Огромное количество молодёжи, второе поколение жителей города — дети тех, кто приехал сюда из деревень, оказалось никому не нужно. Без перспектив, без стабильной работы, без надежды на образование они сбивались в уличные банды, называемые группировками, управляемые криминальными авторитетами. В основную задачу таких группировок входили разборки с конкурентами.

Через какое-то время борьба за сферы влияния сошла на нет. Выжившие в этой борьбе поделили между собой контроль над бизнесом и властью. Необходимость в силе кулаков отпала, молодёжь была предоставлена сама себе и вышла на улицы.

События, описанные в книге, относятся к самому началу миллениума, с 2000 по 2004 годы.

Часть 1

1

Я смотрю на себя в зеркало, стоя в ванной комнате в одних трусах. У меня разбита нижняя губа с левой стороны, на переносице и на скуле справа глубокие ссадины, такая же на лбу. Под левым глазом чёрный фингал. Худощавое тело тоже в ссадинах и кровоподтёках. Я чувствую, как болят ребра, и мне тяжело дышать. Я провожу руками по волосам и чувствую болезненные шишки на макушке и затылке. Костяшки правой руки у меня сбиты и опухли, большой палец левой руки тоже распух и им трудно шевелить. Опираюсь на левую ногу, стараясь не нагружать правую — в районе щиколотки сильное растяжение, это место опухло и болит.

На голове у меня пышная шевелюра, которая отросла с того момента, как я вернулся домой из армии. Я мечтал о причёске, какую носил до службы, когда волосы опускались на плечи, а чёлка закрывала лицо. Такие прически носили мои кумиры из мира рок-музыки.

Но это время романтики безвозвратно прошло. Теперь нужно выживать и приспосабливаться. Нужно становиться таким же уличным псом, как эта толпа, которая запинала меня на дискотеке.

Я взял старую электрическую машинку для стрижки волос, воткнул вилку в розетку и включил. Машинка завибрировала у меня в руке, издавая громкий лязгающий звук, неприятно бьющий по ушам, и добавляя страдания моей больной от ушибов голове. Я провёл машинкой прямо от середины лба к макушке, и первый густой локон каштановых волос упал в раковину. Я продолжил дальше работать машинкой, время от времени вздрагивая, когда она наезжала на синяк. Через несколько минут раковина заполнилась волосами, волосы лежали у меня на плечах и валялись на полу, а в зеркало на меня смотрел парень двадцати лет с правильной лысой головой в ссадинах и шишках, с кустами нестриженных волос и лицом в синяках и кровоподтёках. Но он мне теперь нравился больше прежнего: под круглой лысой головой — покатый лоб, густые брови, длинные ресницы, прямой нос, овальное лицо и упрямый подбородок. И теперь к нему добавились кривая ухмылка на ровных прямых губах и злой блеск в карих глазах.

Из армии я не стал возвращаться в деревню, где жил до призыва в армию, а приехал в город, в квартиру, где мы жили с отцом, когда я учился в последних классах средней школы. Отец сам там не жил, но она была нужна ему, чтобы приезжать туда с любовницами. Сам он жил в соседнем городе со своей семьёй и поначалу наотрез отказался меня туда пускать. Но когда я ему сказал, что если он меня не пустит, то никогда меня больше не увидит, он, скрепя сердце, отдал мне ключи, поручив при этом платить квартплату.

На второй день как я вернулся, отец отвёз меня на рынок и купил мне штаны, рубашку и обувь на мои же деньги, которые я заработал на заводе в деревне до призыва в армию. Он сказал, что это все деньги, которые я заработал за полтора года работы; я не стал с ним спорить. И в этот же день, возвращаясь ночью пьяным от друзей, подрался на улице, и одежда превратилась в лохмотья. Утром я посмотрел на одежду, понял, что брюки и рубашку уже не восстановить, и просто выкинул их в мусоропровод.

Следующий месяц прошёл примерно в таком же ритме — я ходил по своим знакомым — одноклассникам, но кого-то посадили, кто-то был в бегах, а кто-то просто начал избегать со мной общаться из-за моего неадекватного поведения. Это произошло в первую же нашу совместную вечеринку.

Как-то мы с компанией, с которой я общался, учась в школе, собрались у Дэна и Рыжего на даче. Мы с Рыжим учились в одном классе. Он был небольшого роста с рыжими волосами и с очень уравновешенным, но твёрдым характером; он обычно не ввязывался в неприятности и вёл себя спокойно.

Его старший брат Дэн был человеком немного другого склада. Широкоплечий и крепкий, с широкой грудью и развитой мускулатурой, такой же спокойный и уверенный в себе, он, как и брат, был неконфликтным человеком. Все уважали его за физическую силу, но главное — за смелость и уверенность. Находясь вместе с ним в передрягах, можно было ничего не бояться. Ещё он умел находить возможности заработка, чаще всего — незаконного.

Но у него была другая черта, за которую его не любили, и по большей части он оставался одиночкой — его желание показать своё превосходство над остальными. Он любил насмехаться над слабостями других, демонстрируя свои таланты делового человека как преимущество. Простыми словами, он считал себя умнее других и постоянно это подчёркивал, зачастую не замечая, как сам становился объектом насмешек.

С нами на вечеринке были ещё мои одноклассники — Лёха, Дима и Илья. Все, кроме меня, Дэна и Лёхи, были со своими подружками. В тот вечер я, напившись, стал кричать и петь песни. Потом со всего размаху воткнул железную вилку в середину стола и ударом кулака разбил лампочку, висевшую над столом. После этого случая все, кроме Дэна и Лёхи, меня избегали.

В первое время я общался с Лёхой чаще всего. Он нигде не работал и часто ввязывался во всякие мутные дела, связанные с карточными играми — играл на деньги, и у него это хорошо получалось, хотя по-крупному играть он дрейфил.

Он был невысокого роста, худой, со светлыми волосами и бледным узким лицом. Имел напористый и наглый характер, хотя никогда не лез на рожон первый и никогда не дрался, но часто первый отхватывал в драках и потасовках. Он очень любил выпить, покурить травку и пошуметь и никогда не отказывался от хорошей гулянки.

Как-то я и Лёха сидели у Илюхи дома и пили водку. Илья был нашим одноклассником, но ушёл из школы после девятого класса, и его брат, имевший связи с бандитами, устроил его работать на рынке. Илюха продавал куриные окорочка и зарабатывал за месяц столько, сколько наши отцы за полгода. В то время как мы стреляли сигареты на улице и соображали на бутылку палёной водки, Илюха ни в чём себе не отказывал и ел и пил, что душа пожелает. Но он был жлобом и никогда никого не угощал.

За то время, пока меня не было в городе, он купил машину, продолжал работать на рынке и постоянно общался с жуликами и бандитами.

— Все наши приблатнённые ровесники, с которыми мы учились в школе и кто лазил по конторам, мертвы, сидят, в бегах или работают пушечным мясом у жуликов, — рассказывает мне Илюха.

«Лазить» — в то время, когда я учился в школе, означало состоять в группировке, а «контора» — это как раз та самая преступная молодёжная группировка и есть. В нашем районе их было несколько, и вступить в контору мог любой желающий, и это обеспечивало тебе защиту — если тебя кто-то обидит, контора обязана была за тебя вписаться. Правда, для вступления нужно было принести деньги в общак или снять с кого-то куртку.

— Конторы теперь никому не нужны, — продолжает Илья, — всё решается более-менее мирным путём. Сейчас всё просто: жулики работают, бандиты бухают, а бритоголовые отморозки сами по себе.

Позже мы отправились на местную дискотеку познакомиться с девчонками. И почти сразу же нарвались на толпу парней лет восемнадцати, которые увидели в нас потенциальных жертв.

Я хорошо запомнил этот момент. Мы втроём танцуем в общей куче, время от времени подкатывая к девушкам. Вдруг вокруг нас начинает формироваться толпа бритоголовых подростков. Они теснят меня и окружают со всех сторон. Я уже понимаю, что будет драка, но продолжаю танцевать. Звучит Prodigy «Smack my bitch up», работает довольно скудная светомузыка, и висящий в центре зала зеркальный шар отражает во все стороны направленные на него разноцветные огни.

Толпа малолеток обступает меня теснее. Я смотрю, как там Лёха и Илья. Илья уже стоит и не танцует, а с кем-то спорит. Вокруг него собралась толпа, Лёха трётся возле него.

Вдруг кто-то бодает меня плечом. Я оборачиваюсь и чувствую толчок с другой стороны — резко разворачиваюсь и толкаю в ответ. В этот момент меня уже грубо толкают в спину. Я разворачиваюсь и со всего размаху бью кулаком в лицо первого попавшегося. Сразу же на меня со всех сторон обрушиваются удары. Я опускаю голову и начинаю работать руками во все стороны, куда попало. Толпа, окружавшая меня, отходит, и бритоголовые просто начинают запинывать меня, не подходя близко. В какой-то момент я не выдерживаю и падаю на пол; пытаюсь встать, но десятки ног не дают мне подняться. Музыка по-прежнему играет, а все вокруг продолжают танцевать, как ни в чём не бывало. Краем глаза я вижу, как Илья с кем-то кричат друг на друга, Лёха прижался к Илье, и их окружает толпа. Потом я теряю сознание.

Начинаю помнить себя уже на улице, когда, оперевшись на Лёху, хромая на одну ногу, пытаюсь идти. Мы дошли до Лёхи, потому что он жил недалеко, и я остался у него дома, а утром, ковыляя, ушёл домой.

Отлежавшись дома две недели, я решил устроиться работать на завод. Зарплата была маленькая, но платили без задержек плюс можно было ничего не делать. Фактически это было главное преимущество работы на заводе — можно было приходить без опоздания, отмечаясь на проходной, и потом весь рабочий день просто валять дурака. В основном я ходил всё время по разным цехам и общался с парнями. Чтобы не вызывать подозрения, я всегда носил с собой ведро, и когда мне навстречу попадался мастер, прораб или начальник цеха, то я прибавлял шагу и на вопрос: «Куда идешь?» отвечал: «На склад» или «Со склада».

В основном я ходил в соседний цех к парням, которые работали токарями по металлу. Они тоже отлынивали от работы, так как, в основном, всем вокруг было наплевать. Мы бродили по катакомбам под заводом, курили анашу или делали поджиг и испытывали его. Парней звали Макар и Витёк. Они оба отсидели в СИЗО по малолетке несколько месяцев. Витёк был небольшого роста, коренастый, с чёрными глазами и кудрявыми чёрными волосами. Макар — высокий и долговязый, с длинными оттопыренными ушами, большим носом и длинными руками. Его родной брат в двадцать два года стал практически овощем после плотного сидения на героине и лечения после него. Сам он, как и его друг Витёк, любил покурить травки или сварить манягу. Часто, пока было тепло, мы ездили на планы за город, собирали дичку и потом у меня дома варили коноплю с молоком. Иногда приносили на работу и пили во время рабочей смены, а потом шли гулять по катакомбам.

Ещё один плюс работы на заводе — это то, что можно было воровать. Я работал в цехе покраски и выносил оттуда через проходную краску, растворители, скотч и наждачную бумагу, а потом сдавал всё это оптом на местном рынке. Каждую неделю в субботу я сдавал вынесенные за неделю материалы на сумму, равную месячной зарплате.

Но жирный минус был в том, что я совершенно не высыпался. Утром на проходной нужно было появиться не позднее 7:50, и если опоздал, то выговор, объяснительная, штраф и прочее. А если утром поймают с перегаром, то ещё хуже. И часто, когда, проснувшись утром, я понимал, что моё состояние не соответствует, приходилось звонить и говорить, что заболел зуб, а потом идти и искать врача, который за деньги выпишет справку.

Не высыпался я ещё по причине того, что в это же время познакомился с Олей и Марго. Оля была подружкой Дэна; где и при каких обстоятельствах они познакомились, я даже не мог представить. Оля была совершенно сумасшедшей и неадекватной в обычных обывательских представлениях натурой, вела себя как парень — курила, бухала, материлась и иногда дралась. Она носила распущенные прямые тёмные волосы ниже плеч, челка всегда закрывала её лицо наполовину. Круглое лицо, большие и чуть раскосые глаза, маленький ровный нос, ровные тонкие губы, очень выразительный рот. Она никогда не улыбалась — выражение её лица было или серьёзное и даже какое-то злое, или же она смеялась, широко открыв рот, показывая ровные зубы. Кажется, она никогда не придавала значения макияжу.

Её нельзя было назвать ни красивой, ни даже симпатичной. В её лице было что-то азиатское. Рост был у неё выше среднего, маленькая грудь и выдающаяся упругая задница. И когда она шла впереди тебя в штанах (юбки и платья она никогда не носила), то невозможно было отвести взгляд. Это была не мягкая женская походка со слегка покачивающимися бедрами, а наоборот с резкими, настойчивыми движениями — как будто её задница жила своей жизнью. Со стороны казалось когда ты наблюдаешь за Олей — вот Оля, а вот задница Оли сама по себе.

Но больше всего меня привлекали в ней её характер и живой ум. С ней можно было похулиганить, поспорить, подурачиться и от души посмеяться, но также можно было поговорить про литературу и историю, про культовые фильмы или музыку. Она умело вставляла нужные крылатые выражения и цитаты и хорошо шутила и подшучивала над всеми из нашей компании, особенно над Дэном. Но и над собой могла пошутить. Оля тщательно скрывала своё прошлое: мы не знали, кто её родители, какая у неё национальность, где она училась и прочее. Она любила хорошо поесть и выпить, и часто не знала меры.

Её отношения с Дэном тоже были странными Он показывал холодность в эмоциях, а она — грубость и наглость, но при этом налицо была её эмоциональная зависимость от него. Оле, при всей её вычурной беспечности и развязности, Дэн был нужен больше, чем она ему.

В первый же вечер нашего знакомства Оля сказала мне, что у неё для меня есть подруга. Рита была полной её противоположностью — высокая, слегка полноватая девушка, старше меня на год или два, она выглядела как с обложек старых плакатов пятидесятых годов. Светлые волосы, завитые и уложенные, большая высокая грудь, длинные ноги, тонкая талия, но при этом полные руки и плечи. Большие голубые глаза с длинными ресницами, высокие широкие скулы на круглом лице и полные чувственные губы, и как фишка — две маленькие сексуальные родинки под обоими глазами на щеках делали её лицо особенно драматичным. Она много улыбалась и говорила всегда глубоким голосом, как будто просящим всегда об одном: утоли мою страстную натуру, возьми меня и делай со мной всё что хочешь.

И у нас с первого вечера начались отношения, завязанные только на сексе. Она загоралась от одного прикосновения, от одного слова, и остановить этот пожар уже было невозможно. Марго погрузила меня в пучины секса, позволяя мне делать с ней всё что хочешь. Её ненасытная страстная натура не знала усталости и стыда — я буквально мог делать с ней всё что захочу.

Но мы встречались только ради секса. Я приходил к ней вечером и отводил к себе домой. Или же мы встречались компанией — Дэн, Оля и я с Ритой — и ехали к Дэну на дачу. Там мы пили пиво, играли в карты, часто на раздевание, и потом Дэн с Олей уходили спать в соседний домик, а мы с Ритой трахались всю ночь.

Естественно, я не высыпался и на работе пытался в обеденный перерыв поспать на узкой скамейке в раздевалке. В конце концов меня вызвал к себе начальник цеха и сказал, что они вынуждены меня уволить. Я этого давно ждал, и ответ у меня уже был готов:

— Вы не можете меня уволить…

Начальник цеха через опущенные очки с изумлением посмотрел на меня.

— Я сам увольняюсь — добавил я.

Я был рад, что отделался наконец от этой проклятой работы. Теперь не нужно будет вставать рано утром и тащиться на остановку, откуда переполненный автобус везет работяг на завод. Теперь, наконец, я почувствовал настоящую свободу.

2

Стоит поздняя осень. На улице холодно, сыро, рано темнеет и вообще неприятно. Обычно я не выхожу из квартиры без особой причины. Сижу дома и читаю книги, делаю зарисовки или пытаюсь писать стихи. Денег нет, еды тоже нет, но главное — чтобы было курево. Бывает, что пару дней сижу без еды, но это не причина идти и устраиваться на работу — меня вообще это не беспокоит. Не сегодня так завтра кто-нибудь придет, и будут и еда, и бухло, и трава, и сигареты. За полгода, как я пришел из армии, я обзавелся большим кругом знакомых. И так как я живу один, у меня можно потусить, побухать, сварить траву, и вообще часто у меня собирается куча народу и мы устраиваем пьянки на несколько дней.

Сегодня я должен был встретиться с друзьями, которые работали в столярной фирме — Антоном и Саней. Мы познакомились на заводе, где вместе работали. Они уволились после меня и всё время искали себе место получше, переходя из одной частной фирмы в другую. Там, где они работали сейчас, я уже бывал — заходил просто так поболтать. Сегодня они получали зарплату, и по традиции мы встречались, чтобы это отметить. Я просто «падал на хвост», чтобы бухнуть на халяву, а парни знали, что у меня всегда можно зависнуть дома.

Я приехал на промзону на попутке. Зашёл в большое промышленное здание и направлялся в сторону раздевалки мимо цехов. В раздевалке напротив входной двери стояли металлические шкафы для переодевания, и парни как-то показали мне один прикол. Когда все сидели и обедали за большим столом, который стоял прямо в раздевалке, Антон или Саня забегали и со всей дури пинали шкаф, отчего раздавался сильный грохот. Естественно, кто-то из работяг пропускал ложку мимо рта, а кто-то мог и подавиться, но это было весело.

Я решил разыграть такую же шутку. Вот они испугаются и удивятся, увидев меня! Подойдя к двери я прислушался — слышны были голоса Сани и Антона и ещё кого-то. Я отошел назад, чтобы появилась дистанция для разгона, и, разбежавшись, планировал влететь ногой в шкаф, но, подпрыгнув слишком высоко, со всего маху ударился лбом в бетонную перемычку. Эта картина, естественно, их тоже порадовала и удивила. Они стояли и ржали надо мной, пока я пытался прийти в себя. От сильного удара у меня потемнело в глазах. Потирая лоб, я поднялся.

— Чёрт, пацаны, чувствую это был недобрый знак, — голова у меня гудела, а парни продолжали ржать. Я поздоровался с Антоном и Саней.

Парни были моего возраста. Саня крепкого спортивного телосложения с круглым лицом и светло-рыжими волосами, такого же роста — метр восемьдесят — и такой же комплекции как и я, только шире в плечах. Антон был немного выше, с вытянутым лицом, узкими плечами и длинными ногами. На лице у него всегда присутствовало слегка удивлённое выражение с широко открытыми глазами. И только когда он выпивал, то делал серьёзное лицо и выпячивал вперед квадратный подбородок, из-за чего лицо становилось каким-то карикатурным и ещё более вытянутым из-за прически «под площадку».

В раздевалке меня познакомили с ещё одним парнем, который работал вместе с ними. Его звали Коля, он был из области, сухопарого телосложения со светлыми волосами.

Дальше всё пошло как в пьяном сне. Мы вышли на улицу и, добравшись до ближайшего киоска, взяли пиво. Пили прямо на улице, пока шли в сторону города. Дошли до ближайшей забегаловки, набрав пива и чипсов, сели за стол и начали громко шуметь, кричать, смеяться, пугать продавщицу и покупателей. В итоге она нас прогнала с криками, когда мы, положив пакеты с чипсами на стол, стали взрывать их ударами ладоней, отчего раздавался громкий хлопок и чипсы разлетались в разные стороны.

Мы дошли до остановки и сели в переполненный автобус. Там, стоя в проходе, мы продолжили шуметь и смеяться, несмотря на протесты и поучения пассажиров. Это был один из таких случаев, когда, разгулявшись, на взводе, очень трудно остановиться, и только какая-то внешняя сила может остановить этот табун, несущийся на полной скорости. Саня вышел на своей остановке, а мы втроём продолжили галдеть. В какой-то момент я посмотрел на часы и удивился — стрелки часов шли в обратном направлении.

— Вот ещё один знак, — сказал я вслух, но никто не слышал. Антон с Колей что-то доказывали, жестикулируя стоящей в проходе женщине.

Наконец мы вышли на нужной остановке. Было темно, около девяти часов вечера, и людей на улице было много. В нас было столько пива и столько нетерпения, что мы все трое, не отходя далеко от остановки, начали мочиться на газон.

Вдруг я услышал за спиной громкое покашливание и почувствовал, как кто-то хлопает меня по плечу.

— Сейчас, — сказал я и дёрнул плечом, продолжая начатое дело.

— Молодые люди, — послышался строгий и громкий голос.

Я спокойно застегнул ширинку джинсов и развернулся. Каково же было моё удивление, когда я увидел перед собой трёх сотрудников милиции. Это были молодые и высокие парни на несколько лет старше нас.

— О, ничего себе, — воскликнул я, почему-то обрадовавшись.

Коля и Антон и тоже обернулись и засмеялись.

— Молодые люди, нехорошо так делать, — начал поучать один из них.

— Что нехорошо? Что? Ты кого учить будешь? — вдруг моментально взорвался я и начал кричать на того, кто сделал замечание.

Коля последовал моему примеру и тоже начал возмущаться.

— Что не так? Какое твоё дело? Идите куда шли… — кричал он.

Менты тоже перешли на крик и в итоге я не помню, кто начал первым, но завязалась драка. Я видел, как Коля махал руками, а Антон вдруг очухался и пытался нас успокоить. Через какое-то время потасовки меня и Колю скрутили, нацепили наручники и, заломав руки за спину, повели в опорный пункт, находящийся недалеко. Я кричал на всю улицу:

— Мусора — уроды, сволочи… отпусти, гад, а-а, б… — мент заламывал мне руки ещё больше, когда я кричал. Я слышал, как Коля где-то сзади тоже кричит в возмущении и только Антон идёт и пытается договориться с ментом, чтобы нас отпустили.

Наконец нас привели в участок и стали оформлять. Я уже довольно много провёл в общении с ментами, пока служил, и это был довольно горький опыт, но я хорошо выучил их психологию. Если вести себя тихо и послушно, то они поймут, что ты мышь и будут наглеть и щемить тебя. Если будешь просто барагозить и буянить, как отморозок, то тебя побьют и ещё могут повесить на тебя то, что ты не делал. Самое правильное поведение — давить на то, что у тебя есть знакомые в милиции, и если он превысит полномочия (что-то украдёт у тебя или у него возникнет комплекс Наполеона), то его легко турнут из органов. А каждый из них держится за свою работу и чаще всего за счёт того, что знает, кому можно и нужно лизать зад, а где нужно стукануть и подсидеть кого-то. И каждый боится, что кто-нибудь из коллег подсидит его или настучит начальству.

Но я точно знал, что хороших ментов не бывает, каждый из них — крыса и каждый — ссыкло. Но больше всего следует бояться того, кто пытается показать тебе, что ты его друг, пытается влезть в доверие — если у него это получится, то ты у него, считай, на крючке.

Нас завели в кабинет для оформления. В кабинете за столом сидел немолодой уже милиционер с погонами лейтенанта.

— Лицом к стене, — прикрикнул провожающий нас мент и освободил меня и Колю от наручников.

Когда с меня сняли наручники, я развернулся и сел на скамью перед столом, за которым сидел лейтенант.

— Товарищ лейтенант, — начал я, — если, не дай бог, у меня останется хоть одна маленькая ссадина или у меня из личных вещей пропадёт что-то, я запомнил и твою фамилию и звание. У меня достаточно знакомых в милиции, чтобы ты легко потерял эту работу.

— Фамилия, имя, отчество, адрес проживания, место работы — делая вид, что он не слышал, что я сказал, проговорил заученную фразу лейтенант, не глядя на меня.

Я продиктовал всё что нужно, и взглянул на Антона, который продолжал стоять у стены.

— А ты чё стоишь? — сядь, — бросил я ему.

Антон развернулся и сделал попытку сесть. Мент, который стоял возле двери, накинулся на него:

— А ну встать, — крикнул он, замахиваясь резиновой дубинкой.

Антон послушно встал обратно. Коля, с фингалом под глазом, глядя на меня, тоже попробовал качать права:

— Я имею право делать что хочу — крикнул он и попытался сесть, но мент у двери съездил ему дубинкой по корпусу.

— Ты чё творишь? Это беспредел, — начал кричать он махать руками. Мент ударил его дубинкой за коленной чашечкой, и Коля завалился на одну ногу. Лейтенант, сидевший за столом, встал, и они заломали руки ему за спиной и сцепили их наручниками. Он так и остался лежать на полу.

— Ценности, деньги, документы, часы, ремни, цепочки — всё выкладываем на стол, — по-казённому проговорил чуть запыхавшийся лейтенант, усаживаясь снова за стол.

Я снял часы с руки и продолжил фарс:

— Эти часы стоят полторы тысячи долларов, запиши, товарищ лейтенант, — говорю я ему наглым тоном, снимая часы с руки и бросая на стол, — и не дай бог они пропадут.

Затем я снова повернул голову к Антону, который продолжал стоять возле стены:

— Чё ты стоишь как чёрт? Сядь, я тебе говорю.

Антон посмотрел на меня и сказал, вытянув лицо:

— Ну ладно, хорошо, — и попытался сесть.

Мент стоявший возле двери опять подбежал к нему, замахнулся дубинкой и заорал:

— Куда сел? Ну-ка встать, я сказал!

Антон опять поднялся и встал лицом к стене. Вся эта картина меня забавляла.

— Ты кого слушаешь? — обратился я вновь к Антону. — Меня или мента? Сядь и сиди как пацан, я сказал.

Но ситуация вновь повторилась, и когда Антон пытался сесть, его тут же поднимал мент, угрожая дубинкой.

Время от времени, Коля, лежавший на полу, подавал голос и начинал кричать и возмущаться. Мент подбегал и бил его дубинкой по корпусу, и тот вновь замолкал.

Наконец нас с Колей оформили и собрали ценные вещи. Антона сразу отпустили домой, так как он в драке не участвовал, а меня с Колей посадили в обезьянник. Кроме нас, там сидел ещё какой-то нарк нашего возраста, по всей видимости, гашеный. Он в основном пытался спать на узкой лавке.

За решёткой, в метре от неё, дежурил усатый мент лет пятидесяти с погонами прапорщика. Мне было весело, и я продолжил глумиться теперь уже над этим ментом.

— Слышь, товарищ прапорщик, дай закурить, — просил я его.

— Не положено, сидим тихо, — отвечал он, не поднимая головы.

— Да ладно, будь человеком — дай покурить, — не унимался я.

— Я сказал — не положено, — говорил он, не поворачивая головы в мою сторону и заполняя бумаги.

У него на столе лежала пачка сигарет и сам он время от времени закуривал.

— Вот ты жадный какой, — продолжал я, — знаешь, что таких, как ты, ждёт после смерти? Ты будешь жариться на сковороде на рафинированном масле краснодарского производства по три рубля пятьдесят копеек за литр.

Прапорщик никак не реагировал, но усы у него начинали нервно шевелиться. Но зато нарк время от времени вёл себя неадекватно. Он сначала вставал и полушепотом говорил нам:

— Тиха, тиха, пацаны, давайте без кипиша.

Но буквально сразу же бросался на решётку, хватался за прутья и начинал трясти их и кричать:

— Сука, открой, б…, на дальняк хочу.

И почти сразу же успокаивался и снова ложился на скамейку.

Часа через два нас вывели, посадили в автозак и отвезли в КПЗ. Там нас завели в камеру, где вдоль серых оштукатуренных стен были устроены широкие бетонные лавки с уложенными сверху обычными досками. В камере было сыро, а под потолком висела тусклая лампочка. На нарах спал какой-то здоровый мужик лет под шестьдесят. Когда мы начали шутить и смеяться, он поднялся.

— Парни, ну давайте потише, — обратился он к нам зычным глухим голосом, — спать охота.

Я лёг на нары и прислушался к голосам. Было такое ощущение, что все соседние камеры заполнены людьми. Кто-то разговаривал, кто-то кричал и возмущался. Какие-то малолетки непрерывно ржали и пинали в железную дверь камеры. Тем не менее я закрыл глаза и сразу уснул.

Проснувшись, я поднялся и сел. Мужика в камере уже не было. Коля спал. Сколько было времени, я не знал. Вчерашнего беспечного и весёлого настроения уже не было — я только сейчас почувствовал груз и тяжесть всей этой ситуации. Что с нами будет дальше? Мне не хотелось об этом думать, да и голова гудела. Я вновь лёг, повернулся на другой бок и уснул.

Вскоре я проснулся от звука открывающейся двери. Послышался грубый голос:

— На выход.

Я поднялся, Коля поднялся тоже, и мы вышли из камеры. Милиционер вывел нас на улицу и куда-то повёл.

— Куда мы идём? — спросил я его.

— На суд, — коротко ответил он.

Я понял, что нам светит административка, вздохнул с облегчением и посмотрел на Колю. Его лицо, помятое и с фингалом, ничего не выражало. Мент привел нас в какое-то здание, мы поднялись на этаж, прошли по коридору и остановились возле двери кабинета.

— Стоим здесь, — сказал мент и вошёл в дверь.

Через минуту он вышел и, взглянув на меня, сказал:

— Заходим.

Я вошёл в кабинет. За большим столом сидел важный мужик в чёрном пиджаке с золотыми нашивками на лацканах. Как я догадался, это был судья. Рядом, за соседним столом, сидела девушка. Как только я вошел, судья сухо спросил:

— Фамилия, имя, отчество?

Я назвался.

— Что можете сказать в своё оправдание?

— Так получилось, — тут же ответил я. И он моментально, без паузы произнес следующую фразу таким тоном, как будто просил передать соль, сидя за семейным ужином:

— Пятнадцать суток.

— На выход, — тут же произнес мент, и я вышел из кабинета.

Тут же вошел Коля и через минуту тоже вышел из кабинета в сопровождении мента. Я посмотрел на него.

— Пятнадцать суток, — ответил он на мой вопросительный взгляд.

«Уроды», — выругался я про себя. Пока нас вели обратно, я подумал о том, как легко и просто этот важный индюк распоряжается чужими жизнями. Он видел меня меньше минуты и так легко и непринуждённо просто произнёс свой грёбаный приговор.

Милиционер отвёл нас обратно в камеру, и в этот же день нас отвезли в спецприёмник.

Через пятнадцать суток я вышел обросший, грязный, злой и подавленный. Эти пятнадцать суток мне показались бесконечными — как будто я провёл там пятнадцать лет. И если вначале мне было весело и интересно, то с каждым днём становилось всё грустнее. Длинная камера, метров десять в длину, с серыми штукатуренными стенами, длинными деревянными нарами вдоль стены на которых все спали поперёк. Скудная невкусная еда из алюминиевых помятых мисок. Люди — некоторые случайные, в основном попавшие сюда после семейных разборок, но были и такие, которые чувствовали себя там как дома. Они травили бесконечные байки, как кто где сидел реальные сроки за какую-то ерунду, но, казалось, это превратилось у них в норму жизни.

— Вот я второй срок мотал, считай, ни за что, — рассказывал один такой мужичок, маленький сухой, с живыми весёлыми глазками, — тогда ещё за тунеядство сажали. Я откинулся, а у меня ни ксивы, ни военного билета — на работу устроиться не могу. Иду в паспортный стол, мне говорят — принесите военный билет. Я иду в военкомат, там говорят — принесите паспорт. Так месяц походил туда-сюда, на работу не устроился — меня и закрыли на полтора года.

Я подумал о том, как хорошо, что сейчас нет таких законов: я могу не работать, и всем наплевать. Работа — это та же добровольная тюрьма. Ты даже света белого не видишь — зашёл на завод, когда ещё темно, и вышел из него, когда уже темно, а дневной свет видишь только в маленьких окнах под потолком цеха. Самое интересное, что те, кто из моих знакомых работает, зарабатывают такие копейки, на которые даже не проживешь. А тех, кто работает на частников, вообще могут кинуть — уволить через месяц и ничего не заплатить. И ничего ты не докажешь — начнешь права качать, приедут быки и ещё инвалидом сделают. Часто, когда я возвращался домой утром с гулянки, я видел этих работяг с унылыми заспанными лицами, несущих в пакетиках банки с борщом, который им приготовили жены. Некоторые ещё вкалывают по двенадцать часов, но все равно получают копейки и при этом ничего не видят, кроме работы.

Я вернулся домой с мрачным настроением, но с твёрдой уверенностью, что за такую ерунду я больше не сяду. Если уж присесть, то за что-то стоящее, там, где риск оправдан. И как хорошо вообще ничего не делать, и не искать работу, и не сидеть на этих унизительных собеседованиях, отвечая на вопросы.

Я подумал про Марго. Вот по кому я сильно соскучился. Я привёл себя в порядок — помылся, побрился — и вечером отправился к ней.

Минут через двадцать я уже звонил в звонок её квартиры. Дверь открыла её младшая сестра.

— Привет, — поздоровался я, — Рита дома?

— Сейчас позову, — растянуто сказала сестра и закрыла дверь.

Через пару минут вышла Рита с сигаретами и зажигалкой в руках. Видно было, что она прихорашивалась перед тем как выйти ко мне — от неё пахло духами.

— Привет, — она широко улыбалась и её глаза блестели.

— Привет, как оно, ничегошеньки? — спросил я с улыбкой. Рита подошла и облокотилась на лестницу.

— Ничегошеньки, а Вы как? — спросила она, закуривая сигарету.

— Спасибо, вашими молитвами, — ответил я и сделал шаг к ней.

— Что-то давно вас не было, — констатировала она, все так же улыбаясь и поглядывая на меня. В её глазах блестели искры. Я понимал, что эта игра может продолжаться долго, но спешить мне было некуда.

— Так всё дела, дела… — ответил я серьёзно со вздохом. Рита наконец не выдержала и рассмеялась:

— Да какие у тебя могут быть дела?

Я сделал серьёзное лицо, нахмурился и приблизился ещё на шаг к ней:

— Ну как, какие? Разные… — я подошёл к ней вплотную, взял из её руки сигарету, затянулся и, приблизившись к её волосам, выдохнул дым прямо в них.

— Артём, не надо в волосы, я же тебя просила, — тонким умоляющим голосом сказала Марго, но тут же взяла мою руку в свою, поднесла к своему рту и затянулась сигаретой.

Я вернул ей сигарету, взял правой рукой её за подбородок, приподнял лицо и посмотрел в глаза:

— Может быть пойдём ко мне?

— А что мы будем у тебя делать? — спросила она и тут же смущенно рассмеялась, повернув голову в сторону.

— Ну, придумаем что-нибудь, — я говорил всё так же преувеличенно томным голосом.

— Но мне нужно вернуться назад. Меня мама ругала за прошлый раз, когда я вернулась под утро. Говорит, что когда Вика проснется, я должна быть дома.

Так звали её дочку. Мать Риты постоянно терроризировала её за то, что она ночует не дома.

— Ну хорошо, если нужно, то вернешься, — сказал я спокойно.

— Обещай мне, что проводишь меня? — Рита пристально на меня посмотрела.

— Конечно, — сказал я, прикрыв глаза, как будто засыпаю.

— Ты меня обманываешь, ты уже делал так — обещал проводить и не провожал. И я уходила домой одна, — в голосе Марго звучала обида, она скрестила руки на груди и отвернула голову.

— Ну, возможно, тогда были обстоятельства, — ответил я всё таким же сонным, скучающим голосом.

— О, господи, ты сейчас уснёшь прямо в подъезде, — воскликнула Рита и, погасив окурок о перила и бросив его в лестничный пролёт, продолжила: — Всё, я пошла одеваться. Не усни тут.

Она рассмеялась и ушла собираться. Я присел на ступеньку и подумал: как хорошо, что всё так легко, без обязательств и взаимных претензий. Я вспомнил о том, как живут другие пары — постоянно нужно отчитываться, где был и что делал, везде нужно ходить вместе, а если пойдешь один на вечеринку, то тут же предъявы выслушивать. Тоже как вид тюрьмы. Вон Рыжий, брат Дэна, нашёл себе подружку, и теперь торчат каждый вечер с ней дома, как сиамские близнецы. А тут захотелось потрахаться, пришел: «Привет, пойдём?». А потом можно ещё неделю не появляться. И никаких обязательств.

Дверь открылась, и Марго вышла из квартиры. Мы спустились вниз и пошли ко мне домой. По пути зашли в магазин, Рита купила пива, а я уговорил её купить мне ещё чипсов и орешков и тут же, на выходе из магазина, открыл одну бутылку и начал пить и есть на ходу. Она знала, что я был вечно голодный, и покупала мне пиво и еду — думаю, это была плата за секс. Только платила она.

Пока мы дошли до дома, я уже успел немного опьянеть — на пустой желудок алкоголь быстро ударил в голову. И вообще с Ритой я мог общаться и заниматься сексом только по пьяни.

Как только мы вошли в квартиру тут же начали целоваться и раздеваться. Я повел её в комнату. Мы не спеша занялись сексом. Ведь я никуда не тороплюсь — мне не нужно утром к восьми на работу. Поэтому я не занимаюсь этим по-быстрому, как вы, в надежде выспаться перед работой. Но вы всё равно не выспитесь, и не натрахаетесь, и ничего не заработаете, кроме инвалидности на ваших грёбаных работах. И пока вы, забившись в свои норы, будете сопеть, храпеть и пердеть под одеялом, пока не зазвенит будильник, я буду трахать эту ненасытную бестию.

Она отдавалась со всей страстью. И она не притворялась, она наслаждалась, и её стоны не были стонами актрисы — ей действительно это нравилось. Она отдавалась не за подарок от любовника, не для того, чтобы поощрить мужа и не для того, чтобы начальник поднял зарплату. Он трахалась со мной честно, по-настоящему; она хотела меня, потому что я — голодный и безработный — трахну так, что она будет ещё долго это вспоминать.

И она стонет, она плачет, она кричит. Давай, кричи громче — разбуди этих грёбаных соседей! Пусть они проснутся и больше не смогут уснуть, слушая как ты орешь! Пусть они с завистью чувствуют, как их грёбаная жизнь, полная бессмысленных усилий, ничего им не приносит, кроме тупого чувства обречённости. Пусть жирные твари, которые не помнят, когда их трахали в последний раз, ненавидят тебя. Пусть вонючие педики, лежащие сейчас рядом со своими жирными женами, завидуют мне и вспоминают то время, когда они также могли отрываться всю ночь.

Когда мы закончили я лежу на кровати будто в тумане, и слышу, как она что-то шепчет мне. Чувствую, как она водит рукой по моему телу. Она хочет полежать и поговорить. Иди к чёрту, Марго, я сделал всё что мог для тебя, моя миссия выполнена.

Я проваливаюсь в состояние тихого экстаза, но не сплю — наблюдаю своё тело, как оно дышит и пульсирует в пространстве. Рита что-то бормочет про то, что ей нужно идти. Я молчу. Она просит проводить её — я бормочу что-то вроде: «Да, да, сейчас».

Потом я чувствую, как она встаёт с кровати и начинает одеваться. Слышу её голос:

— Артём, я уже оделась, вставай!

— Да, сейчас, конечно — бормочу я и продолжаю тонуть в приятном тумане расслабления. Я никуда отсюда не пойду. Нет, это не стоит того, чтобы покинуть эту обитель неги и удовольствия. Слышу вдалеке голос Риты:

— Я уже обулась, ты идешь?

— Да, иду… — тихо бормочу я и через минуту слышу, как открывается входная дверь, потом закрывается. В квартире наступает тишина.

Ещё через какое-то время я встаю и запираю входную дверь. Иду на кухню, беру стакан, наливаю из крана воду и пью. Закуриваю сигарету. Всё это время я продолжаю чувствовать сладкое приятное ощущение во всём теле. Открываю форточку и чувствую прохладный осенний воздух.

Думаю я о том, что я подлец? Нет, не думаю. Более того, я знаю, что в следующий раз она снова пойдёт со мной. Подуется немного и пойдёт.

Я бросаю окурок в форточку и ложусь спать.

3

Я никуда не выхожу из дома уже несколько дней. Просыпаюсь в обед, так как обычно зачитываюсь какой-нибудь книгой до поздней ночи. Чтение помогает мне отвлечься от голода. Чтение и рисование. Если у меня оказывались последние деньги, я покупал на них дешёвые сигареты и еду. Самая дешёвая и питательная еда — это перловка. Она ужасно невкусная, но с голодухи заходит, особенно если есть немного масла или маргарина — тогда её можно после того, как сварил, поджарить до корочки.

Вообще мне нужны были постоянно три вида пищи: еда, сигареты, книги. Если денег хватало на всё, я покупал макароны, консервы, сигареты с фильтром и новую книгу. Если денег было мало, я покупал перловку или пшёнку (тоже питательно и дёшево), консервы, сигареты без фильтра и книгу. Если денег совсем мало, то только сигареты и книгу. Если я мог наскрести последние копейки (сдать бутылки, например) — то сигареты без фильтра, и тогда я голодал. Если денег не было совсем, я ходил по этажам и собирал бычки.

Мне всегда было чем заняться — я изучаю творчество Гайто Газданова. Мне кажется, что в своих романах он оставляет некие ключи к пониманию сути. И его мистические и загадочные отсылки не просто так — за ними скрывается некая разгадка к пониманию картины.

Его язык прекрасен — слог как поэзия, наслаждаешься каждым предложением. Чем-то напоминает Набокова. И вообще у писателей и поэтов этой эпохи есть нечто общее — какое-то стремление заглянуть за занавес реальности. Гайто Газданов попался мне случайно, ещё в то время, когда я жил в деревне. В библиотеке, в одном из литературных журналов, прочитал его роман «Возвращение Будды». Недавно я нашёл ещё несколько его произведений. Его герои говорят таким языком — красивым, утончённым. Мне казалось, что это такое особое время, когда люди могли так разговаривать, так мыслить, совершать такие поступки. Может не всегда благородно, но зато изысканно и красиво.

Я думаю о том, что ты можешь быть преступником, обольстителем женщин, человеком, выпадающим из стандартных рамок, принятых в обществе, но никто не должен знать твоих мотивов. Во всех твоих действиях и поступках должна быть какая-то спрятанная мотивация, известная только тебе одному. И тогда ты будешь выше, чем те, кто тебя окружает и с кем тебе приходится делать эти грязные дела.

Очень хотелось жрать. Я открыл сахарницу и наскрёб сахара на одну чайную ложку. Налил полстакана кипячёной тёплой воды, размешал и выпил. Хотелось курить, а бычки я, кажется, уже все собрал в подъезде. Ладно, схожу к Лёне Болту.

С Болтом меня познакомил Комар, который сейчас сидел в тюрьме, с которым меня, в свою очередь, познакомил Макар. Он был невысокого роста, с коротко стриженной головой, на которой были набиты корявые зоновские татуировки. Маленькие бегающие глазки на круглом хитром лице. Так же, как и голова, его руки, ноги, шея и туловище были забиты татуировками. На плечах и на коленях были набиты звёзды, на стопах он сам себе набил корявыми буквами adidas, а на животе «А ну ка девушки». Когда он говорил, то непременно жестикулировал, демонстрируя свои колотые перстаки. Он имел несколько ходок, начиная с малолетки, никогда не работал — то барыжил наркотиками, то что-то воровал или они с компанией ходили ночью по улицам и грабили прохожих. Кроме всего прочего он имел обширные связи с разными босяками, барыгами, наркоманами и просто уголовниками.

Я постучал в дверь, так как звонка у него не было.

— Кто там? — через несколько секунд услышал я испуганный голос Лёни.

— Отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, открывай, — крикнул я.

Ещё через несколько секунд дверь открылась, я увидел испуганную физиономию Болта.

— А, Артём, это ты? — пробормотал он, впуская меня в квартиру.

— А ты кого ожидал увидеть, пресвятую Богородицу? — спросил я, и отправился на кухню следом за ним.

Лёня жил с матерью и отцом в двухкомнатной квартире. Мать работала посменно санитаркой в какой-то больнице, а отец просто бомжевал. Ходил по городу с такими же, как и он, бомжами и собирал бутылки и банки из-под пива. Пили исключительно одеколон или настойку боярышника. Домой он приходил редко.

Обстановка в квартире была очень бедная. Как и во всех квартирах, где сын или отец — наркоман или алкоголик, всё более-менее ценное давно продано, а что-то новое покупать не имело смысла. Мебель, посуда, занавески и скатерти, домашняя утварь были настолько старыми, что, казалось, это принесли сюда со свалки. Складывалось ощущение, что вещи, которые давно отслужили своё и должны уйти из мира людей в небытие, по какой-то причине продолжают жить на границе между двух миров, где время остановилось.

Он был не один, за кухонным столом сидел Костыль. Внешне он был похож на Лёню — тоже коротко стриженный, невысокого роста, из наколок я видел только перстни на пальцах. Впервые я его встретил их вместе, когда они с Болтом шли по улице и наводили ужас на прохожих. Косой тогда только освободился и набрасывался на каждого встречного, кто, не дай бог, посмотрит на него. Мне надолго запомнилась его фраза «Чё палишь, грач?», когда кто-то имел неосторожность посмотреть ему в глаза. Конечно, прохожие просто отворачивались в ужасе, стараясь побыстрее уйти подальше.

Сейчас Костыль и Болт вели себя спокойно и рассудительно. Но я знал по опыту, что как только они напьются, то звери внутри них выйдут наружу, подмяв под собой всё человеческое.

На столе стояла бутылка палёной водки и лежала пара кусков серого хлеба. Мне предложили выпить, и я не отказался. Выпив и закусив, я взял сигарету из пачки, лежащей на столе, и закурил.

— Ну, что интересного расскажете, бродяги? — спросил я, наслаждаясь долгожданной сигаретой.

— О, Артём, пойдём с нами? — предложил вдруг Костыль.

— Это куда это? — спросил я.

— Нужно одного барыгу кинуть, — продолжил за него Болт. — Короче, точка, где продают герыч. Там лаврухи жопой ешь.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Помнишь Саню Бурого? — спросил меня Лёня. — Его закрыли.

Саня Бурый — это, наверное, единственный из их компании, который умел держать себя в руках, даже будучи пьяным. По крайней мере, такое впечатление о нём у меня сложилось. Он в свои двадцать лет никогда нигде не работал, и у него уже было три ходки, начиная с четырнадцати лет. Он был крепкого телосложения, широкоплечий и всегда смотрел прямо, говорил без суеты и рассудительно. Вёл себя всегда уверенно, не понтовался, и не было у него любимой в этой среде «распальцовки». Но когда дело доходило до рамсов, он один разговором мог заткнуть любого гопника.

— Да ладно? Я же недавно его видел, — удивился я.

— Он пришел на точку за герычем, — начал рассказывать Костыль, — и на выходе оттуда его взяли. Ну и говорят, мол, за сотрудничество и помощь следствию типа можем скостить срок, ну как обычно. Короче, предложили сделать контрольную закупку.

— Ну и что дальше? — перебил я.

— Ну он, короче, берёт деньги у ментов, а дальше на эти деньги просто идёт бухать.

— Нихрена себе, молодец какой, — я рассмеялся, — а потом что?

— А потом, — продолжил Лёня, — его опять забирают и спрашивают: «Где деньги?», а он: «Извините, я не удержался и пропил их».

Я представил выражение их лиц и снова рассмеялся.

— Ему, короче, дают опять деньги и говорят: «Смотри, на этот раз не кинь нас», — продолжил Костыль, — и он идёт на точку, берёт героин и вмазывается.

— И после этого его закрывают, — закончил Лёня.

— Да, жалко пацана, — сказал я и спросил: — Ну а при чём тут барыга?

— Ну, короче, перед тем, как его закрыли, — начал опять Костыль, — он рассказал нам, что у барыги, у которого он брал герыч, видел кучу бабок.

— И чё, вы думаете, что придёте туда и там будет лежать эта куча бабок и ждать вас? — я не удержался от сарказма.

— Ну, на крайняк можно взять дурь, а потом толкнуть, — сказал Костыль.

— Хорошо, если мы возьмём деньги или дурь, — продолжал я высказывать своё недоверие, — то потом нас же найдут бандосы, которые держат эту точку.

— Да никто не найдёт, — включился в разговор Лёня. — Барыг много и торчков каждый день столько, что хрен там кто запомнит кого.

— Ну не знаю, — протянул я, — вы, конечно, парни отмороженные на всю голову и вам нечего терять, но я подумаю. Зайдите за мной, как соберетесь.

Мы выпили ещё по одной, я стрельнул пару сигарет и попрощался. План, конечно, мне казался диким — по факту мы кинем не барыгу, а бандитов. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее мне хотелось в этом участвовать.

Вечером ко мне зашли Макар и Витёк.

— Артём, можно мы у тебя манягу сварим? — спросил Макар, когда я запустил их в квартиру. В руке он держал большой пакет, как я понял — с дикой коноплёй.

— Без проблем, — ответил я, — только где вы траву взяли? Уже почти зима на дворе.

— Вот именно, скоро зима — нужно последний раз перед зимой угарнуть как следует, — ответил Витёк. Парни разулись и прошли на кухню.

— Скажи, что просто хочется убиться, — сказал Макар, — нарик ты конченный.

— А что я? — возразил Витёк. — Ты сам не хочешь?

— Артём, прикинь, — начал рассказывать Макар, когда они с Витьком сели за стол и закурили, — вчера чувака на улице встретил, с которым в СИЗО сидели, у него шрам через всё лицо из-за меня.

— Как так? — спросил я.

— Короче на малолетке, как то я сидел внизу на нарах, а он сверху начал подначивать меня по поводу моего шнобеля, — начал рассказывать Макар.

— Ну, по поводу твоего шнобеля только ленивый на пошутит, — вставил Витёк и мы с ним рассмеялись.

— Да пошёл ты, на себя в зеркало давно смотрел? — огрызнулся Макар. — Ну, короче, он пошутил раз, два, и не успокаивается. Я думаю: нужно что-то делать. А у меня в руке большая металлическая кружка, где мы чифирь заваривали. Он лежит на верхних нарах, я встаю и этой кружкой, ободком со всей дури ему бью по лицу. У него лицо сразу кровью залило всё. Его потом увели в санчасть.

— Ничего ты свирепый, — сказал я.

— Тёма, а там никак по-другому, — вмешался Витёк. — Малолетки капец какие злые. Если ты пару раз стерпел, то потом тебя зачмырят обязательно.

— Ну слушайте дальше, — продолжил Макар. — Вчера иду по улице и встречаю этого пацана. У него от кругаля остался такой серьёзный шрам. И, получается, из-за меня всё.

— Ну, наверное, в тех условиях так нужно было, Макар. Не парься, — попробовал я успокоить его.

— Знаешь, как там прикалывались над только что заехавшими, — начал рассказывать Витёк. — Заплывает какой-нибудь пацан, он и так всего боится, а ему тут говорят: «А ты как сюда попал, это же хата для опущенных?». И некоторые теряются. Им говорят: «Ты что, п…р, раз сюда попал?», тот типа: «Нет, не п…р». Ему говорят: «Ну тогда тебя придется в жопу трахнуть, мы же здесь все такие». Некоторые начинают плакать и соглашаются.

— И остальные? — спросил я.

— Ну а кто соображает или его научили, сразу подходит к решке и начинает кричать: «Выпустите меня, я с п…и сидеть не буду».

— Да, там над новичками прикалываются жёстко, типа загадки разгадывать заставляют, — продолжил теперь Макар.

— Например, — опять спросил я.

— Ну, такие загадки, типа проверяют тебя, кто ты по жизни: «Х… сосал — селёдкой пахло?», нужно ответить: «Не сосал — не знаю, пососёшь — расскажешь».

— Да, или: «Заходишь ты в комнату, а там на одном стуле пики точёные, а на другом х… дрочёные. На какой стул мать посадишь, а на какой сам сядешь?» — сказал Витёк и спросил у меня: — Тёма, ну что там, варится?

— Да, всё нормально, — ответил я, — короче, весело у вас там было, я так понимаю.

— Как-то раз через продол вели баб-малолеток, — продолжил рассказывать Витёк, — а там две двери в камеру: одна наружная металлическая с окном, а вторая открывается внутрь с решетками — «решка» называется. Через окно схватили бабу одну за руку и затянули руку в камеру и привязали к решке. Дверь теперь не открыть. Начали требовать: «Вези сюда сгущёнки, конфет, курева». И когда всё привезли и все наелись, только тогда бабу отпустили.

— И что дальше было? — спросил я.

— Зашли в камеру и дубинками всех отмудохали и всё. Малолетки, что с них возьмешь, — закончил Витёк.

Когда маняга сварилась мы перелили её в кружки и поставили их остужаться в холодильник.

Перед тем как выпить, я спросил:

— А помните, на заводе, когда я работал, делали поджиг. Он у вас?

— Да, тебе нужен? Возьми, — ответил Макар.

— Только смотри, плотно не забивай, — продолжил Витёк, — а то у одного такой же в руке взорвался.

— Подожди, мы же испытывали его раз — нормально все было, — сказал я.

— Ну там нарик обдолбанный был, — вмешался Макар. — Он то ли забил плотно, то ли ствол из сырого металла был. Короче, тот хотел магазин выставить с поджигом, у него рука дрогнула и он зачем-то его запалил, но вместо выстрела поджиг взорвался прямо у него в руке. Он дал дёру — по кровавым следам так и нашли его.

— Хорошо, что не убил никого, — сказал я. — Мне только попугать, я надеюсь, стрелять не буду.

Мы достали манягу и выпили. Стали ждать приход. Через минут двадцать начало накрывать. Мы уселись в зале; Витёк и я сидели в креслах и смотрели на Макара. Он стоял посередине комнаты и рассказывал, как в первый раз участвовал в ограблении квартиры.

— Короче, дверь открывает бабка, Клык стоит и смотрит на неё. За ним стоит Витёк, а я самый последний. По наводке дома должна быть не бабка, а тётка. Короче, Клык, здоровый бугай, бьет бабку в торец. Бабка — брык и лежит, не двигается. Они вдвоем забегают в квартиру, а я стою на пороге. Одна нога в квартире, вторая в подъезде. Мне и страшно — бежать хочется, и нужно зайти в квартиру, потому что времени мало — нужно хватать что есть. Я стою и мечусь.

При этих словах Макар широко расставил ноги и показал, как он в растерянности качался то в одну сторону, то в другую и не мог решиться. Мы с Витьком держались за животы и смеялись до слёз.

— Ну чё в итоге? — спросил я сквозь смех. — Вынесли что-нибудь?

— Да видак впопыхах только и успели взять, — ответил Макар, тоже смеясь.

— Бабулька бедная, вообще офигела от такого… — я не мог говорить от смеха. Витёк и Макар тоже держались за животы и безудержно смеялись. Маняга действовала очень жёстко — всё вызывало смех, но мысли скакали очень быстро: как только ты обдумываешь одну мысль, и она тебе кажется смешной, как тут же ты забываешь о ней и начинаешь думать о другом, и оно тоже вызывает смех.

Каждый меялися над той картинкой, которую ему рисовало воображение — у каждого были свои ассоциации. Я подумал о том, что это похоже на сюжет из сказки, где каждый герой смеется над внешностью другого, не подозревая, что он — тоже объект для смеха.

Я вскочил с кресла, включил музыку и стал танцевать. Витёк с Макаром присоединились ко мне. Мне казалось, что мои движения очень плавные и пластичные, я наслаждался мелодией и представлял, что моё тело воспроизводит эту мелодию в танце, как будто музыка и мой танец — это одно целое, и если я остановлюсь, то и музыка остановится. Парни тоже выдумывали какие-то свои движения, и каждый представлял своё. Более того: каждый из нас в этот момент жил в каком-то своём воображаемом мире, и у каждого была своя картинка.

Как, например, кошка живет в мире кошек, и всё остальное для неё не важно. Собака обращает вни