автордың кітабынан сөз тіркестері Глубинная Мексика. Отвергнутая цивилизация
То же, что мы называем отсталым, традиционным и сельским, — это индейский субстрат мезоамериканской цивилизации, а не исходная точка для того самого продвинутого развития. Отношения между этими двумя полюсами никогда не были гармоничными и не являются таковыми сейчас. Наоборот, это до сих пор непримиримое противостояние, и основано оно на навязывании западной цивилизации и последующем порабощении ею индейской цивилизации. Здесь нет простого сосуществования, которое могло бы облегчить взаимный культурный обмен и привести к объединению, как это провозглашает официальная идеология. То, что есть, — это асимметричные отношения господства и подчинения, в которых индейским культурным группам (они, как мы видели, составляют большинство в стране) не предоставлено прав сохранять и развивать собственный цивилизационный проект. Если это и происходит, то только благодаря непрекращающемуся сопротивлению в самых
Что означает «индейское» для элит страны? И как оно проявляется среди «приличных людей»? В целом никто из них не заявляет о каком-либо индейском происхождении. Скорее, наоборот: принято хвастаться своей европейской «родословной», без примесей. Если позволяют обстоятельства, выставляются сомнительные гербы, доказывающие благородное происхождение (до сих пор есть те, кто хранит семейный герб, украшающий гостиную). Если же не провозглашается «аристократия крови», то подчеркивается скромное происхождение, успех, достигнутый «усердием и талантом», — качества, которые, хотя это и не говорится напрямую, всегда предполагаются как «естественные» и унаследованные, именно потому что ни предки, ни потомки не были индейцами. Индейцы — то были батраки на плантациях у дедушки или служанки в давние времена. Когда в семье имелись земли и работники, взаимодействие с ними было неизбежно. Поэтому у старых олигархических семей сохранились «традиционные мексиканские» увлечения — чаррерия [50], ранчера — традиционная деревенская кухня, петушиные бои и запах ладанки в закутке домашней часовни. Там сталкиваются с индейским, но только если смотреть вниз. Если смотреть прямо, на «равных»,
Залы нижнего этажа посвящены археологии, часть из них двухуровневые. Зал ацтеков единственный не имеет мезонина и занимает больше пространства по сравнению с остальными. Верхний этаж с боковыми мезонинами — этнографический: он отведен под экспозицию о современных индейцах. Однако многие посетители туда не доходят, то ли из-за усталости, то ли из отсутствия интереса, чему способствует сама архитектура музея. Фраза, которую читает посетитель на выходе, высеченная на огромной внутренней стене фасада над входными дверями, точно резюмирует идеологическое послание музея и, в более широком смысле, главное намерение, с которым государство использует доколониальное прошлое: «Мужество и уверенность в будущем народы черпают в величии своего прошлого. Мексиканец, взгляни на себя в зеркало этого величия. Чужеземец, убедись в единстве человеческой судьбы. Цивилизации уходят, но в людях навсегда останется слава тех, кто сражался за то, чтобы их воздвигнуть».
Присутствие индейского на стенах, в музеях, скульптурах и археологических зонах, открытых для публики, — это прежде всего присутствие мертвого мира. Мира уникального, выдающегося, но мертвого. Официальная риторика в языке изобразительного искусства или музейной экспозиции восхваляет этот мертвый мир как источник происхождения современной Мексики. Это славное прошлое, которым мы вроде бы должны гордиться, которое уверяет нас в «высоком историческом предназначении» как нации. Хотя на деле никто никогда не объяснял, в чем, собственно, состоит логика этой уверенности. Живой индеец, живое индейское вытесняется на второй план, а иногда игнорируется и отрицается. Им отводят отдельный угол, как в Национальном музее антропологии, изолированное пространство, не связанное ни с великим прошлым, ни с настоящим, которое им не принадлежит. Пространство, от которого можно отказаться. И благодаря л
присутствующие почти во всех столицах штатов и во многих других городах. Лучший и самый известный пример — Национальный музей антропологии в парке Чапультепек, в престижном районе Мехико. Архитектура музея в мельчайших деталях отражает идеологию возвеличения доколониального прошлого и одновременно, его разрыв с настоящим. Пропорции, сдержанный стиль фасадов, простор вестибюля и внутреннего двора, изысканная торжественность отделки отсылают и к чертам мезоамериканских городов, и, неожиданно, к христианским храмам: вход с хорами и решетками (вестибюль), большой центральный неф (двор) с боковыми капеллами (экспозиционные залы), венчаемый главным алтарем, — зал мешиков с Камнем Солнца в центре.
особенно в 1920–1940-е годы, приобрело выраженно националистический характер. Возникла необходимость обратиться к корням. Народный характер Революции, всё еще ощущавшийся в те годы, привел к поиску идентичности через историю, доходя до доколониального прошлого, чтобы затем вернуться обратно и легитимировать культуру народа. Пусть и не всю, а лишь ту ее часть, что была эстетически привлекательной: пасторальная жизнь крестьян, народные ремесла, фольклор. В музыке, танце, литературе и изобразительном искусстве тема индейского предоставила богатейший материал для создания масштабного националистического течения под эгидой государства.
Сотни ква
Раньше индейцев называли плебсом. Сегодня применяется другой термин, теперь они — «накос». Это слово, несомненно, уничижительное, дискри
марий» — женщин с детьми, сидящих на тротуарах у многолюдных перекрестков, торгующих жвачкой, безделушками или просящих милостыню у проезжающих мимо. Тысячи других индейцев, кое-как одетые в рабочую одежду, трудятся каменщиками, подсобными и разнорабочими. Наиболее стабильным является сектор д
Мехико — это город с самым большим количеством носителей коренных языков во всем полушарии.
нуждами европейцев. На территории, которая за пределами узкого городского периметра оставалась индейской.
Действительно хронология оснований европейских поселений в Новой Испании строго соответствовала постепенному развитию приоритетных направлений колонизации: войне, умиротворению, началу добычи полезных ископаемых, европейского земледелия, скотоводства и торговли, как внутренней, так и внешней. Всё это требовало концентрации европейского населения, размещенного на территории центров власти в масштабах и формах, продиктованных возможностями и нуж