Глава 2

Я в Венеции всего два дня, но этот город уже снова завоевал меня: я принадлежу ему, ничего с этим не поделаешь. Это Венера, соблазнительно растянувшаяся в водах Лагуны, которая очаровывает тебя, если смотришь на нее слишком долго. Здесь все остается таким же, несмотря на постоянные морские приливы.

Вернуться в свою квартиру после месяцев отсутствия все равно как броситься в объятия, когда счастье и меланхолия смешиваются в воспоминаниях. Как влюбиться в того же человека во второй раз. К счастью, владельцу квартиры я плачу действительно символическую плату, поэтому мне не пришлось бросить мое венецианское пристанище, несмотря на переезд в Рим.

Только вот эти комнаты остались пустыми, недвижимыми с того момента, как я уехала. Иногда моя мама приходила прибраться, но оставила все в строгом порядке. Книги, CD, DVD, листы с моими набросками, дневники в ящиках: каждая вещь на своем месте, хотя я уверена, что она не удержалась, чтобы не заглянуть в дневник, знаю ее любопытство.

Ничего не изменилось, даже воздух. Временами я словно бы слышу запах Леонардо, хотя прошло больше года с тех пор, как мы в последний раз занимались здесь любовью. Может быть, мне удалось подавить чувства к нему, но не воспоминания, которые порой возвращаются ко мне, как призраки. Если бы могла, я очистила бы свои мысли до состояния tabula rasa[3], как в фильме «Если ты оставишь меня, я тебя удалю»: я недавно еще раз посмотрела его, всей своей сущностью желая найти способ перепрограммировать воспоминания. Я бы без колебаний подверглась излечению, даже не сомневаясь в последний момент, как персонаж Джима Кэрри. Это все глупости, что сердцу нельзя приказывать: я надела на него намордник и закрыла его в ящике, выбросив ключ. Посмотрим, сможет ли оно по-прежнему навредить мне…

Нынешней ночью истеричные кошки соседки Клелии устроили дурдом, напоминая мне, что на дворе сезон любви. Кампо Сан-Вио казался Диким Западом, и из окна моей комнаты слышались вой и мяуканье, от которых по коже пробегала дрожь. Я часами вертелась в кровати, с сожалением вспоминая искусственных кошек Паолы, таких молчаливых и красивых. Искала на другой половине кровати руку, которую могла бы сжать, тело, к которому прижаться, но я была в одиночестве. Я одна. Я не требую любви, мне достаточно просто секса. Гайя говорит, что это вообще-то не в моем стиле, заниматься сексом только ради секса, потому что я все равно остаюсь романтичной душой… Но она не поняла до конца, насколько я разочаровалась в любви. Теперь я хочу держаться подальше от нее.

Сейчас я иду к Гайе. Сегодня вечером мы сюрпризом организуем ее девичник. Гайя, конечно же, ничего не подозревает, думает, что это будет просто спокойный ужин с подругами, а вместо этого должна будет пережить весь тот традиционный цирк унижений и издевательских шуточек, которые мы, ее дорогие подруги, с любовью приготовили для нее.

Нажимаю на кнопку дверного звонка и, поднимаясь по лестнице, ведущей в лофт, вижу, как Гайя выталкивает из двери Самуэля Беллотти – мужчину, который через четыре дня станет ее мужем. Он цепляется, как кот, за наличник двери, чтобы украсть последний поцелуй. И похоже, ей это нравится.

Изображаю кашель, чтобы обнаружить свое присутствие, и прерываю их обмен нежностями.

– Ох, наша свидетельница… – Самуэль оглядывается и одаряет меня одной из своих улыбок для обложки.

– Я же ничему не помешала, правда?

Теперь и Гайя начинает смеяться.

– Самуэль уже собирался уходить, – отвечает решительно, уставившись на него горящими глазами. – Правда же? – заключает, страстно целуя его. Похоже, эти двое давно воздерживаются.

– Целуйтесь спокойно, – насмешливо бросаю я и в знак протеста поворачиваюсь к ним спиной. В этот момент замечаю на лестничной площадке очень серьезного типа с ястребиным взглядом, бритой головой и наушником bluetoooth, вставленным в правое ухо. Это менеджер Беллотти. Он пожимает плечами и смотрит на меня со смирившимся видом. Наверное, он уже привык к этим слащавым и щекотливым сценам.

– Ты точно уверена, что мне надо уйти? – спрашивает Самуэль, опуская руку на попу Гайи.

– Да! – рычит она. Я знаю, что если бы не рандеву с подругами, она бы с большим удовольствием осталась припечатанной к этим губам. – Брысь, брысь, – шипит Гайя и затем толчками выдворяет жениха окончательно.

– Обращайтесь с ней бережно, – говорит мне Самуэль, как будто чувствует, что за судьба ожидает Гайю, как только он уйдет. – И верните мне ее в целости и сохранности!

– Будь спокоен, – подмигиваю. – А ты не сильно руки распускай сегодня вечером, – добавляю вполголоса. (Насколько я знаю, его друзья организовали ему мальчишник в Падуе. Могу себе представить, что он тоже попадет в мясорубку.)

– Мне достаточно распускать руки только с одной, – бормочет жених, окидывая невесту взглядом. – И вообще, мне нельзя допоздна гулять, завтра у меня соревнования с хронометром, – говорит он громким голосом, выпячивая грудь и гордо глядя перед собой.

– Ну, ни пуха, – отвечаю с улыбкой и вхожу.

– Любимый, ты должен победить! – воркует Гайя.

– Можешь поспорить! – Он посылает ей воздушный поцелуй и спешит вниз по лестнице, сопровождаемый своим менеджером.

С тех пор как прошлым летом Гайя сообщила мне, что собирается замуж, я видела Самуэля всего три раза, но она столько всего мне о нем рассказала, что я будто знаю его с детства. Это успешный спортсмен, упорный и, конечно же, с сильным духом соперничества, если он ставит перед собою цель выиграть соревнования или завоевать женщину своей мечты, никто не в состоянии остановить его. Кроме того, он головокружительно красив: мужественные черты, идеальный греческий профиль, полные губы и настолько прямые и белые зубы, что при каждой улыбке мне приходит в голову реклама зубной пасты. Конечно, у него очень сильный и заметный венецианский акцент, но при этом глубокий красивый голос. Это тот тип мужчины, который умеет произвести впечатление на женщин и одновременно быть симпатичным мужчинам. Помимо того, он еще и богат: у него лофт в Монте-Карло, семейная вилла в Венето и коллекция спортивных мотоциклов, в которую он каждый месяц добавляет новый экземпляр. У такого типа должно быть как минимум завышенное эго, однако это не совсем так. То есть он, конечно, себялюбив, но в допустимой степени. Подобно многим осознающим свой талант людям, он очень самоуверенный экстраверт, но если иногда и перегибает, ему это можно спокойно простить.

Когда я немного его узнала (скажем, после того, как мы обменялись несколькими словами), я оставила начальные предубеждения и поняла, что если Самуэль и заставил Гайю побегать за собой, то делал это не из стратегических соображений и не по причине отсутствия интереса, а из-за со своей второй большой страсти – велосипедного спорта. На самом деле окончательно меня убедила Гайя: я никогда не видела ее настолько уверенной и влюбленной. Теперь я очень счастлива, что она выбрала его, а не Брандоллини (хотя их роман с графом был как в сказке, там не было искренней любви). В общем, я могу исполнять свою роль свидетельницы на этой свадьбе совершенно искренне.

* * *

Входя в лофт новобрачных, понимаю, что все другие девушки уже подошли. Алессандра – младшая сестра Гайи, которая живет в Лондоне и уже два года как замужем за Кевином (он что-то вроде Ленни Кравица с прической «раста»), занята на кухне с подносом vol-au-vent[4]. Валентина, Серена и Чечилия, подруги по лицею, сидят на диване и попивают «Беллини», заедая арахисом. Они словно только что прошли изнуряющую сессию прически и макияжа и сверкают в своих суперобтягивающих платьицах. Чувствую себя не на высоте в своих удобных джинсах и винтажной футболке, но замечаю, что Гайя сделала тот же выбор. Я хотя бы предприняла усилие и надела Paciotti на двенадцатисантиметровой шпильке, которые немного облагораживают вид.

Идея девичника пришла в голову Валентине. Она тоже работает PR в ночных клубах и, когда узнала о моем приезде в Венецию, сразу же вовлекла меня в организацию вечеринки-сюрприза. Сохранить секрет от Гайи было не просто, принимая во внимание ее неудержимое любопытство и мою известную неспособность противостоять хитроумным вопросам, но все же мне это удалось, и теперь я могу ответить гордым кивком головы на подмигивание Валентины.

Когда мы пребываем на третьем заходе аперитивов, раздается звонок в дверь.

– Кто это? – спрашивает Гайя, прерывая смертельно скучный рассказ о своей свадебной прическе.

– Я открою, – Валентина спешит к двери.

Слышим, как она с кем-то разговаривает.

– Ого-о-о! Кажется, у нас доставка для синьорины Кинеллато. – Она повышает голос, чтобы ее было слышно.

Валентина входит к нам в комнату с огромной сумкой из розовой бумаги в руке. Другой рукой передает Гайе странный букет.

– Какие красивые цветы! – восклицают все со смехом. Вместо роз в букете 25 кружевных трусиков, свернутых в форме бутона.

– Потрясающе! – Гайя с энтузиазмом срывает один из них и размахивает у нас перед глазами. Смеется как сумасшедшая. – А в той сумке на полу что спрятано? Мне надо начинать беспокоиться?

– Сю-ю-ю-ю-рпри-и-из! – Открываю сумку и достаю поддельную фату невесты. Это корона из стразов, с которой спускается отрез из мягкого белого шелка. – Ты еще не знаешь, что тебя ждет сегодня вечером! – говорю, надевая на невесту фату.

Гайя разводит руками и улыбается:

– Ну и ладно, можете делать со мной все что угодно. Я же знаю, что вы просто завидуете, потому что я собираюсь выйти замуж за самого потрясного мужика на планете! – Она поднимает глаза к небу с понимающим видом.

Коллективное «Бу-у-у-у-у-у-у-у» слышится с дивана, и Гайя прикрывает рот рукой, как человек, который понял, что сказал лишнее.

Я в это время достаю из сумки все остальное, продолжая одевать невесту: корсаж из черного кружева с вставками из розового шелка и подвязка со стразами и перьями, надетая поверх джинсов.

После получаса неловких приготовлений невеста готова. В таком виде она похожа на современный вариант Чиччолины в ее лучшие времена. Меня немного смущает ее вид. Как мы ее выведем на улицу? Хорошо, что Гайя всегда была человеком, готовым все воспринимать с улыбкой.

– А теперь пойдем праздновать в «Моло Чинкве»![5] – объявляет с торжеством Валентина, потянув Гайю за подвязки.

– Эле, от тебя я такого не ожидала! – Гайя смотрит на меня глазами жертвы, не прекращая покачивать головой. И это еще только начало, подружка…

– Ну, невестушка, готовься к худшему! – Подаю ей руку, чтобы подбодрить, а затем все вместе вываливаем на улицу.

* * *

Пересекаем площадь Сан-Марко под веселыми, недоумевающими взглядами туристов. Мы дали Гайе в руки плакат с надписью: «ЦЕЛУЮ ВСЕХ – КРАСАВЦЕВ И НЕУМЕХ!» Мы решили, что по дороге отсюда до Риальто[6] она должна поцеловать в губы хотя бы трех человек. Она действительно старается и, превышая все наши ожидания, целует в следующей последовательности: очень яркую и ухоженную блондинку, которая потом оказывается не менее чем русской аристократкой, дальней-предальней родственницей Романовых; бодрого дедка, у которого от такого счастья чуть не остановился pacemaker, подвешенный на шею; шестнадцатилетнего юнца на пике гормонального кризиса и женатого мужчину с полного одобрения стоящей рядом супруги (не думаю, что они из-за этого разведутся прямо сегодня вечером).

Добравшись до Риальто, делаем остановку в «Банкоджиро», очень знаменитой чикеттерие[7] у подножия моста, где подают разные типы польпетте[8] и спиедини[9] из мяса и рыбы. Наша группа с гордостью проходит внутрь заведения, притягивая к себе, словно магнит, взгляды клиентуры, преимущественно мужской. Мы присаживаемся за длинный стол в центре остерии[10], причем Гайя продолжает монополизировать сцену, совсем не обеспокоенная всем тем вниманием, которое к себе притягивает. Я на ее месте была бы уже фиолетовая от стыда, а Гайя выглядит полностью в своей стихии, остроумная и самоироничная, какой только она может быть. Конечно, немного ей помогли и литры алкоголя, которыми мы ее накачали.

Объевшись до невозможности, в полночь прибываем на Пьяццале Рома. Там нас ждет белый лимузин, целиком в нашем распоряжении, готовый отвезти на дискотеку. Гайя этого не ожидала. «Вы совершенно сумасшедшие!» – кричит счастливая и «дает пять» нам всем. Забираемся внутрь и разваливаемся на сиденьях из черной кожи, наливаем друг дружке шампанское и распевая во весь голос самый пошлый репертуар итальянских песен 80-х под аккомпанемент мигающих огоньков внутри салона. Все это вместе создает убийственную смесь нереальности и вульгарности, и мы прекрасно отдаем себе в этом отчет, но, может быть, именно поэтому нам так весело.

Меньше чем через двадцать минут мы у входа в дискотеку «Моло Чинкве» – здесь Гайя работала до прошлого года, пока Беллотти не предложил ей выйти замуж. Естественно, мы в списке VIP, что означает красный ковер до входа в prive, зарезервированный в стратегическом местоположении стол и безлимитную выпивку.

Здесь к нашей компании присоединяются остальные друзья, ведь если принять во внимание ее работу и мужчину, за которого она собирается замуж, Гайя знакома с половиной планеты.

Вечер продолжается по классическому сценарию итальянского девичника. И хотя история всегда одна и та же и временами просто жалкая, Гайя светится собственным неподражаемым светом, даже одетая как порнозвезда. Она на танцполе, красивая, как богиня, и раздает улыбки, поцелуи и объятия. Все хотят пообщаться с будущей невестой. Девушки с мечтательным видом спрашивают, как выглядит платье, а некоторые мужчины упрашивают ее передумать или хотя бы позволить себе последнее приключение. Бедные наивные дурачки: Беллотти по сравнению с ними уже вне конкуренции.

К нашему столу подают двенадцатилитровую бутылку «Moet&Chandon» в сопровождении фонтанов света. Скоро наступит время и для торта, но прежде, к сожалению, кульминационный момент вечера. Диджей прерывает музыку и, попросив Гайю сесть на стул посреди танцпола, объявляет номер стриптизера. Гайя моргает, как будто огорошенная ледяным душем, и ищет меня глазами среди многочисленных лиц, окруживших ее. Я прекрасно знаю, о чем она думает, потому что у меня в голове та же самая мысль, одно из воспоминаний почти двадцатилетней дружбы, перечень наших изображений в разных стилях: карэ и Levi’s 501 в средней школе, Dr.Martens и рюкзак Invicta на плече в лицее, Diesel с заниженной талией и безумного дизайна сумка в университете. Но мы всегда были объединены против вульгарности и обещали друг другу, что никогда в жизни не устроим девичник со стриптизером.

И вот это случилось.

Я прячусь за Валентиной, основной зачинщицей: используя связи, ей удалось заполучить одного из «California Dream Men»[11]. Клянусь, я попыталась сдержать обещание, данное Гайе, и противостоять этому ужасному обычаю, но Валентина оказалась сильнее и в конце концов победила.

Наш стриптизер появился в костюме в стиле «Офицер и джентльмен», белая форма, полностью открытая на глянцевой груди, белейшая улыбка и мощно выпирающая ширинка. Звучит классическая мелодия Джо Кокера, и стриптизер начинает извиваться, и в этот момент я понимаю одну вещь: наслаждаться этой нашей мечтой приличных девочек, которая разлетается на осколки, на самом деле гораздо веселей, чем я себе представляла. По крайней мере, если смотреть отсюда, спрятавшись за густой шевелюрой Валентины. Но не могу поручиться, что для Гайи, сидящей в центре танцпола, это так же.

Тем временем орда оголодавших женщин сходит с ума, повсюду раздаются беспорядочные крики, и Макс – типичное имя для стриптизера – присоединяется к Гайе и предлагает ей слиться с ним в сексуальном танце. На самом деле он просто красавец и потрясающе танцует, но все представление – это агония от начала до конца. Гайя корчит рожи, которые сами по себе уже являются театром, я смеюсь как ненормальная, уже полностью войдя в роль Иуды, и когда Макс остается в красных стрингах в форме слоника и начинает размахивать хоботом, как лассо, у меня чуть не случается инфаркт. Под конец представления Макс поворачивается спиной к зрителям, становясь прямо перед Гайей, которая уже в полуобморочном состоянии, и, накрывшись позолоченной простыней с головы до ног, снимает трусы. Несколько напряженных минут, а затем простыня, как по волшебству, открывается, представляя его полностью обнаженное тело только для нее.

Гайя, извини, но я не смогла спасти тебя от этого кошмара!

* * *

По окончании вечеринки я чувствую себя опустошенной и пьяной. На выходе Гайя, которая уже переоделась в обычную одежду, прощается с девчонками. Потом поворачивается ко мне и приказывает вполголоса, собрав остатки сознания:

– Поскольку ты моя должница с сегодняшнего дня и навечно за то, что ты мне сделала, ты сейчас продолжишь вечер со мной. Естественно, спать будем у тебя…

Я знаю, что не могу отказаться: это минимум из того, что я ей должна.

Мы прибываем на Пьяццале Рома на схваченном на лету такси и решаем сделать остановку в «Муро» – заведении, в которое ходили в университетские времена и впоследствии.

В эту ночь на небе полная луна, уже около четырех, и вечер для многих закончился. Бар потихоньку пустеет. Гайю сразу же окружают любопытствующие, которые забрасывают ее вопросами о предстоящей свадьбе. Не знаю, где она находит силы отвечать осмысленно, не путаясь в словах. Я в это время устраиваюсь поудобнее у барной стойки. Нико, бармен, сердечно приветствует меня.

– Рад видеть тебя, amore, – говорит, – ты где пропадала все это время?

– Я переехала в Рим.

– Навсегда? – Он изображает отчаяние.

– Ну… – пожимаю плечами, – не думаю… не знаю.

Слишком сложный вопрос, особенно если принять во внимание время и уровень алкоголя.

– Кока-кола, как обычно? – спрашивает он. В его воспоминаниях я по-прежнему непьющая. Но с того времени будто прошла целая жизнь.

– Да ну, ладно, дай мне один из твоих коктейлей.

– Правда? – Он ошарашенно смотрит на меня.

– Да, кое-что изменилось.

Пока жду, оглядываюсь по сторонам с рассеянным видом и внезапно вижу его. Он стоит, прислонившись к колонне. Его светло-зеленые глаза не может скрыть даже темнота ночи. Я не видела Филиппо с того дня, как мы расстались в баре на Изола Тибертина. Грусть затеняет мне взгляд, но, к счастью, это продолжается недолго. Он заметил, что я здесь? Ну что ж, стоит сделать первый шаг, в конце концов, я обязана ему. Беру коктейль от Нико и иду к нему.

– Чао! – Становлюсь напротив и пробую слабо улыбнуться.

– Чао, Элена! – отвечает он с удивлением. Похоже, он только сейчас заметил мое присутствие. Он слегка смущен, я чувствую его отчужденность и делаю шаг вперед, чтобы поприветствовать поцелуем в обе щеки, но потом передумываю: невидимая стена отделяет его от меня. Никаких поцелуев и объятий – написано на ней. Биби больше не существует, есть только Элена, и ей не позволено переступать определенную черту.

– Как дела? – спрашиваю, не переходя границу условностей.

– Хорошо, – он пожимает плечами. – А ты? – спрашивает нейтральным тоном.

Я не могу понять выражение его лица. Это просто вежливость, скрытое раздражение, замаскированная злость или все же равнодушие? Но он точно выдерживает дистанцию больше необходимого.

– Я слегка не в себе, но хорошо.

Чувствую, что мое лицо искажено от усталости и всего того алкоголя, который я выпила с начала вечера. Я, должно быть, выгляжу как монстр.

– Гайя в субботу выходит замуж, – решаю объяснить.

– Да, я слышал, – на его губах появляется улыбка.

– Ты знаешь, я свидетельница, мы сегодня вечером устроили ей девичник, – говорю с излишком энтузиазма.

– Ты задержишься только на время свадьбы? – интересуется Филиппо (или притворяется, что ему интересно). Взгляд его опущен в пол.

– Да. В понедельник возвращаюсь в Рим, – отвечаю, когда он поднимает глаза. – Ну а ты, как поживаешь? Ты открыл свою студию?

– Да, уже два месяца как, на площади Санто-Стефано. – В его голосе слышатся нотки удовлетворения. – А еще я купил квартиру. – Он смотрит на меня с некоторым сожалением.

По тому, как он это сказал, я понимаю, что речь идет о той самой квартире, которую мы видели вместе, той, где должны были поселиться.

– Теперь я раб ипотеки на будущие двадцать – двадцать пять лет, но это того стоило.

Так что его переезд окончательный.

– А ты работаешь? – спрашивает он.

– Более-менее… да. – Мой голос срывается. На мгновение в мои мысли вернулись образы нас вдвоем, счастливых в общем доме. – Иногда подрабатываю, – продолжаю, заправляя волосы за ухо. Мне не хочется рассказывать ему, что я уволилась и живу у Паолы.

– Хорошо, – говорит он ледяным голосом.

И в этот самый момент темноволосая девушка – очень молодая! – в джинсах, коротком пиджачке и балетках выныривает из-за двери туалета и, взяв его под руку, говорит: «Фил, пойдем?»

Фил? Пойдем? Куда это ты с ним собралась?

Увы, куда бы они ни собирались, он будто ждет не дождется отвести ее туда.

– Конечно, – отвечает, кладя ей руку на спину. Потом поворачивается ко мне с выражением неловкости, смешанной с триумфом. – Ну пока!

– Пока! – отвечаю с обалделым видом, коктейль чуть не выскальзывает у меня из руки. Смотрю, как они удаляются, и думаю, что, в конце концов, я этого заслужила.

Вот почему он был таким отстраненным и холодным. Похоже, что это его новая девушка или что-то вроде того. Конечно, она очень красивая: худощавая фигурка, кукольные черты лица. …Пожалуй, слишком кукольные для Филиппо, но вкусы меняются. (И я лучше всех понимаю это, после того как из непьющей вегетарианки превратилась в течение года чуть не в алкоголичку и пожирательницу мяса.) Но больше всего меня потрясло, что она назвала его «Фил». Я полагала, что я единственная так его называю. И если быть честной, то думала, что вообще единственная, кого он может любить… Только теперь понимаю, насколько глупы некоторые убеждения, они появляются у нас просто по привычке.

Странное ощущение. Пытаюсь понять чувства, которые остались у меня после встречи с Филиппо и не могу дать им определение: нечто среднее между глубоким чувством одиночества и экстремальным чувством свободы, смешанным с меланхолией и облегчением. Мы жили вместе в течение шести месяцев, и уже невозможно забыть моменты, проведенные вместе, во время нашей совместной жизни и еще раньше. Чувствую, что я по-прежнему хорошо отношусь к Филиппо, но ничего более: мое сердце не замерло ни на мгновение, пока он был передо мной и мы разговаривали, ноги стояли крепко и не дрожали, внутри меня ничего не происходило. Как ни печально это признавать, я понимаю, что больше не люблю его. Да и никогда не была в этом уверена. Эта встреча – последнее доказательство, наше второе и окончательное прощание.

– Все ок? – Гайя появляется на горизонте.

Я описываю ей в двух словах нашу встречу с Филиппо.

– Ты знала об этом? – спрашиваю.

– Нет, я впервые узнаю́, что он с кем-то, – говорит она с некоторым облегчением. – Эле, он ужасно страдал.

– Я понимаю. – Сжимаю губы в твердую линию. – Спасибо, что напомнила.

– Эй, – Гайя поглаживает меня по плечу, – я знаю, что тебе тоже нелегко пришлось.

– Спокойно, все уже в прошлом.

На самом деле это еще один повод для боли, которая не проходит, но сейчас не время думать об этом.

* * *

Когда мы заходим в мою квартиру, я сразу же снимаю туфли и бегу в спальню, чтобы надеть футболку и спортивные штаны.

К моему удивлению, Гайя тоже выбирает удобство.

– Можно я надену твою футболку из лицея? – спрашивает, роясь в одном из ящиков комода.

Это напоминает мне о старых добрых временах.

– Я обычно облачаюсь в нее, когда убираюсь, но если ты так хочешь…

На лице Гайи появляется выражение отвращения, и она вытирает руки о джинсы.

Я смеюсь: «Да я пошутила».

Она напяливает футболку с карикатурой Марко Поло и, усердно роясь в шкафу, спрашивает с беспокойством:

– А где твое платье? – Она имеет в виду наряд свидетельницы или, как она выражается: подружки невесты.

– Я отдала его на хранение маме, – отвечаю я.

– Почему? Что случилось?

– Да ничего, успокойся, просто она хочет привести его в порядок, как следует накрахмалить и отпарить. В общем, чтоб ни морщинки на нем не было. Ты же знаешь мою маму…

– Святая женщина! – Она улыбается. Потом направляется в кухню, открывает морозильник и заглядывает внутрь. – Это прошлогоднее? – спрашивает, вынимая упаковку ванильного мороженого.

– Балда, я его вчера купила, – качаю головой. – А ты разве не на диете перед свадьбой?

– Да наплевать! Что есть, то есть.

– Ничего потом не хочу слышать, – предупреждаю заранее, предвидя, что завтра она будет отчитывать меня за то, что позволила ей объесться.

– Да ладно, Эле, хотя бы сегодня вечером не приставай! – Гайя ищет две ложечки в ящике на кухне. – Ты лучше составь мне компанию.

Я, разумеется, предвидела и это тоже.

Гайя берет пульт и начинает менять каналы до тех пор, пока не находит MTV с Шакирой, которая чувственно виляет бедрами. С восхищением наблюдаем, как она пляшет на многолюдной улице – прекрасно выглядит и с идеальным макияжем.

– По-твоему, у нее действительно потрясающая задница? – спрашивает Гайя.

– Боюсь, что да, – киваю я. Подруга относится к телезвездам как к потенциальным соперницам. Меня всегда это ужасно смешило.

– Ты не думаешь, что она у нее чересчур толстая? – настаивает.

– Нет, Гайя, уверяю тебя, она потрясающая.

– Мне она кажется непропорциональной.

Пытаюсь быть объективной:

– Ну, вообще-то, и правда, задница Шакиры вдвое больше твоей.

Замираем в молчании. Алкоголь по-прежнему в крови, и его влияние не помогает нам, потому что в этот момент обе думаем, является ли это комплиментом Гайе или Шакире. И не можем понять, как выбраться из этой ситуации.

– Самуэль ее обожает, – отрезает Гайя. Вздыхает, погружая ложку в содержимое упаковки мороженого. – Но вообще я не волнуюсь: я уверена, что вживую она не такая красивая.

– Ну, спасибо, Гайя, теперь, когда ты мне это сказала, я могу спать спокойно.

Моя подруга полагает, что нам требуется утешение каждый раз, когда мы видим девушку красивее себя.

– Все эти видео подкорректированы, – продолжает она с предельной серьезностью. И я знаю, что она делает это также и для меня, потому что любит меня и не хочет, чтобы я чувствовала себя ущербной по сравнению с Шакирой.

– Ну конечно, и потом мастера по макияжу делают чудеса, разве не так? – кажется, тема меня захватила.

– Кстати, о макияже… У меня в субботу будет Джессика Моро – лучшая в этой области. Она делает макияж звездам на Венецианском кинофестивале. Она потрясающая! – Лицо подруги светится при смене темы. – И потом, Патрик сделает мне прическу.

– Ты будешь потрясающе выглядеть.

Я уже видела платье. Хотя, будучи в Риме, я и не смогла сопровождать Гайю, она умудрилась вовлечь меня в изнуряющие поиски, отправляя фотографии из примерочных магазинов свадебных платьев всего Северо-Восточного региона. В конце концов мы выбрали платье от Dolce&Gabbana цвета слоновой кости, с корсажем и пышной воздушной юбкой, как у дам XVII века.

– Наверное, это уж чесчур, особенно с этими перчатками до локтя, но я чувствую: это платье – мое…

– Ты будешь потрясающе выглядеть. – Конечно, я это уже говорила, но повторяю еще раз.

– Слушай, Эле… Как думаешь, я правильно поступаю, выходя за Самуэля? – внезапно спрашивает Гайя смиренным тоном.

Господи, что это? Неужели она собирается передумать?

– А почему ты меня спрашиваешь?

– Да не знаю… – Гайя хмурится и надувает губки, напоминая потерявшегося щенка. – Просто мне ужасно страшно!

– Иди сюда, – шепчу с нежностью, обнимая ее. – Уверена, ты делаешь правильный выбор, иначе я не согласилась бы стать твоей свидетельницей, что скажешь? – пытаюсь ободрить подругу.

Следует долгая пауза. Потом Гайя доверительно сообщает мне:

– В последнее время у нас все странно.

– В каком смысле?

– В том самом! – Она поднимает глаза к небу. – Мы уже давно сексом не занимались.

– Как давно?

Она начинает считать на пальцах:

– Если считать соревнования Милан – Санремо, Джиро ди Фиандре, Париж – Рубо (это только соревнования, которые он считает самыми важными), то около двух месяцев!

– Правда? – спрашиваю, стараясь выглядеть не очень шокированной.

– Да! – Она вздыхает. – Тебе это не кажется грустным?

– Ну… – Я не знаю, что ответить. Собираюсь сказать ей, что еще печальнее заниматься сексом и не получать оргазма, как в моем случае, но потом сама себя обрываю: сейчас мы говорим о ней, а не обо мне. И моя роль лучшей подруги заключается в том, чтобы облегчить драматизм ситуации. – Дорогая, после той суммы, которую ты заставила меня потратить на платье свидетельницы, у тебя нет права на то, чтобы передумать. Предупреждаю тебя!

Гайя улыбается, потом снова на минуту задумывается:

– Похоже, сегодня вечером он приходил ко мне, чтобы все загладить…

– Боже, если это так, – сглатываю, – а, наверное, так и есть, тогда я жалею, что приняла участие в организации девичника.

– Шутишь? Это была потрясающая вечеринка.

– Скажи мне правду: стриптизер на самом деле тебе понравился? – подмигиваю.

– Эле, не будем об этом… – она прячет лицо в ладонях, – он был микроскопический!

И Гайя делает красноречивый жест пальцами.

– Неправда!

– Клянусь!

– Ну ладно, для следующей свадьбы мы подберем тебе кого-нибудь хорошо оснащенного! Смотрю на часы на стене и понимаю, что уже рассвет. – Пошли спать?

– Только если оставим свет включенным. А то ты сразу заснешь.

– Действительно, у меня были именно такие намерения, – отвечаю.

– Уф-ф-ф, но я еще хочу поболтать!

– Я этого и боялась…

* * *

Мы в постели и уже давно болтаем. Ну, или скорее Гайя болтает. Она растянулась на той стороне кровати рядом с окном – там, где спал Леонардо в последний раз, когда мы занимались любовью в этой комнате. Напряжение от предстоящей свадьбы делает мою подружку еще разговорчивее. Гайя рассказала мне все, что можно, о жизни Самуэля Беллотти, теперь я могу написать о нем дипломную работу.

Мы лежим лицом к лицу, касаясь согнутыми коленями.

– Мы можем хотя бы выключить свет? – спрашиваю. – У меня глаза болят.

Она кивает, сдавшись, но с предупреждающим взглядом, который говорит мне: «Еще не время спать». Я выключаю светильник у кровати, и мы оказываемся в темноте.

– Эле?

– А… – мычу.

– Как давно мы уже дружим?

– С первого класса.

– Сколько раз мы ночевали вместе? Тысячи?

– Ну, почти.

– Мне хочется плакать, когда подумаю, что, возможно, этого больше никогда не случится.

Мои глаза привыкли к темноте, и я вижу черты ее лица. Со своим хвостиком она напоминает сейчас тинейджера. Этот момент переносит меня во времена лицея, когда, потихоньку болтая и хихикая, мы лежали в постели в ее комнате, в то время как сестренка Алессандра храпела в своем спальном мешке с рисунком Snoopy.

– Я надеюсь, что это еще повторится. В крайнем случае, я лягу между тобой и Самуэлем, – заявляю.

Гайя взрывается смехом.

– Что такое? – спрашиваю, погружаясь головой в подушку.

– Ты помнишь, в летнем лагере на Доломити[12]… той ночью, когда Винченцо из Неаполя вбил себе в голову, что будет спать между нами?

Я тоже начинаю смеяться, вспоминая этот эпизод. Нам было по тринадцать лет, Гайя заставила Винченцо поверить, что мы обе влюблены в него и что в полночь, после обычного обхода, мы впустим его в нашу комнату через окно. Бедняга всю ночь прождал на холоде, а мы из окна передавали ему закодированные сообщения, не имеющие никакого смысла, которые он силился расшифровать в надежде, что мы ему откроем.

– Мы были настоящими стервами…

Внезапно чувствую ностальгию по тем двум девчонкам. По тому, что с ними случилось, по тому, насколько они сейчас взрослые, хотя остались маленькими глубоко внутри. В тридцать лет вроде бы ничего не изменилось, несмотря на то, что Гайя собирается замуж и, вероятно, в один прекрасный день станет матерью, а я переживаю самый сумбурный период своей жизни.

– Давай еще поболтаем, – говорит Гайя тихо. – Прошу тебя, не засыпай. Мы уже давно не были вместе вот так, мне этого не хватало.

– Мне тоже, – бормочу.

И прежде чем осознаю что-то, погружаюсь в сонную кому. Спокойной ночи, Гайя. Я всегда буду рядом с тобой.

Глава 3

За день до свадьбы я заезжаю в квартиру родителей за нарядом свидетельницы. С тех пор как я приехала в Венецию, моя мама потратила на него многие часы. Она постирала его вручную, потом вымочила в рисовом крахмале, высушила вдали от прямого солнечного света, отгладила с паром – выполнила практически все услуги, какие оказывают в специализированной химчистке. И я уверена, что буду ей благодарна, потому что прекрасное платье из шифона, которое Гайя выбрала для меня, было безнадежным после шестичасового путешествия всмятку в моем чемодане. Когда я вытащила его, оно казалось тряпкой для вытирания пыли, но теперь снова будет безупречным: все возвращается к жизни, проходя через руки Бетты – моей мамы.

Нажимаю на дверной звонок семьи Вольпе около полудня. Поднимаюсь и нахожу маму на кухне. А где еще она может быть в этот час? Она готовит запеканку из картошки с четырьмя сортами сыра и шпинатом. От одного взгляда на это аппетитное блюдо начинаешь толстеть. Боже, как же мне не хватает макарон, которыми она меня бесстыдно баловала почти тридцать лет!

– А вот и твоя обожаемая доченька! – приветствую я ее. Бросаю сумку на диван и подхожу к столу.

– Привет, дорогая, – не прекращая месить, мама наклоняется и подставляет щеку для поцелуя. – Платье в твоей комнате, – она произносит это так, будто там работы было на пять минут.

– Спасибо, мама! Пойду посмотрю на чудо. – Я уже собираюсь идти, но ее голос останавливает меня.

– Этот небесно-голубой не слишком яркий для наряда свидетельницы?

– Это решение Гайи, мама. Но на сей раз выбранное ею платье мне сразу понравилось.

Если бы она остановилась на классическом кукольном розовом цвете, как у американских подружек невесты, я бы повесилась.

– Ну, возможно… – мама пожимает плечами, не вполне уверенная. Потом наклоняет голову набок и смотрит мне прямо в глаза. – Ну а у тебя как дела? – спрашивает настойчиво, от ее взгляда ничего не скроется.

– Нормально. Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, ты такая бледная, – в ее голосе слышится беспокойство и упрек.

– Правда?

Я оглядываю руки и ноги, но не замечаю сильной разницы по сравнению с моим обычным цветом кожи: розовый с сильно выраженным мертвенно-бледным оттенком.

– Могла бы сходить в солярий сегодня днем, – предлагает она.

– Да, конечно, – отвечаю, ухмыляясь, – и тогда завтра у меня на месте щек будут два поджаристых бифштекса.

– Ну, тогда воспользуйся тональным кремом или румянами, – говорит она с видом специалиста по макияжу. – Элена, ты должна поживее выглядеть. Ты же свидетельница! – Она с такой силой делает ударение на этом слове, словно завтра меня ожидает самая главная миссия в моей жизни. – Ты обязана быть почти такой же красивой, как невеста.

Фыркаю, поскольку такие вещи никогда меня не волновали.

– Гайе я в любом случае понравлюсь, знаешь? Даже если я буду бледная, как полотно.

– Ну, а я все равно завтра схожу на церемонию. – Мама быстро меняет тему разговора. – Мне так любопытно посмотреть на Гайю. И хочу ее поздравить.

Ходить на свадьбы даже незнакомых людей ей всегда нравилось. Потом она произносит, с естественностью, которая кому-нибудь другому, кроме меня, могла бы показаться случайной фразой:

– Ей здорово повезло с этим велосипедистом…

На помощь! Я знаю, к чему она ведет.

– Ты вот даже и не думаешь о замужестве, а? – Она поддевает меня с классическими нотками ехидной венецианки в голосе. – У тебя аллергия на белое платье.

– Ты не думаешь, что с моим цветом кожи оно бы ужасно смотрелось? – пытаюсь свести все к шутке.

– Филиппо был таким хорошим парнем, – продолжает она настойчиво, вздыхая и возводя глаза к небу. Как и все мамы, она была очарована идеальным женихом дочери.

– Да ты с ним всего три раза разговаривала!

– Ну и что с того? Немного надо было, чтобы понять, что он приличный человек.

Боже, она говорит о нем так, будто он умер! Уже возвела его в ранг святых. Потом смотрит мне прямо в глаза и сбрасывает одну из своих бомб:

– Но тебе хорошие парни никогда не нравились… вот в чем дело.

– Ну если уж на то пошло, то это я им не нравлюсь, – отвечаю с готовностью.

Мы уже миллион раз это обсуждали, я отточила все дежурные фразы этого сценария. Но в глубине души не могу не признать ее правоту: к сожалению, я тоже отношусь к числу женщин, предпочитающих мерзавцев. Как бы мне хотелось надавать себе пощечин за это!

– Мы с отцом так за тебя переживаем, – говорит мама внезапно смягчившимся тоном. – Ты приехала сюда и даже не показываешься, не бываешь с нами…

– Мама, ты же знаешь, что у меня не было ни минутки свободной: надо было организовать девичник для Гайи и все остальное… Ну а теперь-то я здесь, – пытаюсь оправдаться.

– Я надеюсь, ты останешься на обед.

Это скорее не приглашение, а просьба.

– Ну конечно! – Я улыбаюсь еще шире и щиплю ее за щеку. – Но только ради запеканки, чтобы ты знала!

– Ах, неблагодарная дочь! – Она качает головой, притворяясь, будто сердится. На самом деле мне удалось заставить ее улыбнуться.

– Ладно, еще немножко останусь ради тебя, но только совсем чуть-чуть, – уточняю, чмокая ее в щеку. Надеюсь, что этим я ее задобрила и наконец-то иду в свою прежнюю комнату посмотреть на платье.

Мое Versace там, вывешено снаружи на створке шкафа и пахнет чем-то приятным. Бетта, как всегда, прекрасно поработала! Чем больше я на него смотрю, тем больше оно мне нравится. Может быть, из-за этого ярко-голубого оттенка или потому, что мне нравятся платья без бретелек и длина чуть выше колена идеальна – закрывает целлюлит на бедрах (это мой пунктик)… Смотрю на него сейчас, и оно кажется мне утонченным и элегантным в своей простоте. Снимаю платье с вешалки и прикладываю на себя. Потом бросаю взгляд на свое отражение в зеркале на стене. Я в него влезу? У меня ужасное впечатление, что платье подсело, но, возможно, это просто эффект старого зеркала. Остается надеяться, что все будет хорошо, потому что, если я не смогу застегнуть молнию на спине, это печально. Я решила (точнее, Гайя решила за меня и это) дополнить наряд сумочкой-клатчем и лиловыми peeptoe, которые нынче находятся в гардеробной моей венецианской квартиры.

Стараясь не помять, кладу платье на кровать. Когда поворачиваюсь, мне не удается избежать встречи с моим отражением в зеркале. Разглядываю себя, на сей раз с большим вниманием, с головы до ног. На самом деле видок у меня тот еще… Пожалуй, надо прислушаться к маме и ее беспокойству. Ночи, проведенные вне дома, нерегулярное питание и излишек алкогольных коктейлей наградили меня мешками под глазами и серым цветом лица. И потом, в центре лба, промеж бровей, появилась глубокая морщина, будто вырезанная постоянной, режущей болью. «Нет таких забот, которые не могут быть изгнаны хорошим массажем лица и подходящим кремом», – говорит всегда Гайя. Я никогда в это особо не верила, но, наверное, пришел момент проверить.

– Элена, иди обедать! – доносится пронзительный мамин голос из коридора. – Все готово!

– Иду! – кричу и спешу на кухню.

Приветствую отца, только что вернувшегося из сообщества «ARCI»[13] и уже сидящего на своем месте, готового наброситься на содержимое тарелки, и тоже присаживаюсь. Стол накрыт как для свадебного банкета. От одного вида всех этих яств у меня уже слюнки текут, но мне в голову тут же приходит мысль, что из-за лишних ста граммов я могу не застегнуть платье. Мамина запеканка улыбается мне с тарелки, аппетитная и подлая, угрожая добавить мне складки жира. Я сразу же сдаюсь, без сожаления берясь за вилку. Когда я еще увижу такие деликатесы в ожидающие меня грустные деньки в Риме?

* * *

Съев обед, достойный императора, я помогаю маме прибраться в кухне, а затем присоединяюсь к отцу в гостиной.

Рисуясь, он рассказывает мне о своей последней роли в спектакле любительской театральной группы, где он занят. Я киваю, силясь удержать внимание – мне и на самом деле хотелось бы увидеть его на сцене, – но когда отец заканчивает свой рассказ, между нами наступает тяжелая тишина, и я не нахожу чем ее заполнить. Он вздыхает и, глядя прямо перед собой, с застенчивостью и неловкостью отцов своего поколения (нежных и немного грубоватых) спрашивает меня: «Элена, скажи мне правду, у тебя действительно все в порядке?»

– Конечно, – отвечаю я, слегка неуверенно, но надеясь внушить доверие. – Почему нет?

– Не знаю. – Он задумчиво покачивает головой. – С тех пор как ты порвала с тем парнем, Филиппо… – делает паузу, будто стесняясь произносить это имя, – ты стала такой закрытой, неуловимой. Я просто немного волнуюсь за тебя. Мне хотелось бы знать, что у тебя на уме.

– Ну, мне не кажется, что я не такая, как обычно, – отвечаю, закрываясь в себе на двойной запор.

– Ведь ты ничего нам больше не рассказываешь о себе, – продолжает он. – А прежде ты всегда всё рассказывала, хотя бы маме.

По всему видно, что он предпринимает сейчас немалое усилие, отходя от своей привычной роли в нашей семье – роли неразговорчивого и сдержанного отца, который продолжает оставаться за кулисами и отправляет на разведку маму. Тот факт, что отец так обеспокоен и даже говорит мне это напрямую, тоже заставляет меня начинать волноваться: я действительно так ужасно выгляжу в глазах моих родителей? На мгновение чувствую искушение поплакать у него на плече и высказать всю ту боль, которую мне не удалось выплеснуть до настоящего момента. Но я не в состоянии. Я чувствую себя как под анестезией. Мне даже не хочется пытаться.

– Папа, у меня все хорошо, – продолжаю свою игру с самой успокаивающей улыбкой в мире. – Наши отношения закончились, и это было моим решением. Точка.

Как я могу объяснить ему, что страдаю не из-за Филиппо?

– Да, Элена, но ты не выглядишь безмятежной, – настаивает папа, он ищет на моем лице правдивый ответ, который я не даю ему на словах. – У тебя на лице написано, что что-то не так.

– Конечно, у меня был непростой период, но все меняется к лучшему, могу тебя уверить, – я стараюсь принять серьезный вид, и притом позитивный и оптимистический, надеясь, что его это убедит.

– Ну хорошо, – отступает он в конце концов.

Однако на самом деле явно ничего хорошего. Он не поверил, но предпочел не мучить меня этим спектаклем, жалким для обоих. Как же я тебя люблю за это, папа!

– В любом случае, чтобы тебе ни понадобилось, ты всегда можешь положиться на нас с мамой.

Да, я знаю. Но существует боль, которую никто не в состоянии облегчить, даже люди, которые любят тебя больше всего на свете. Нужно просто дождаться, чтобы она прошла, а тем временем продолжать жить.

– Сыграем в брисколу?[14] – предлагаю я и, беру колоду со стола. Папа обожает карты и с детства заставлял меня играть бесконечные партии: это всегда нас объединяло, и сейчас я надеюсь, что совместная игра отвлечет его.

– Ну давай, если хочешь, – отвечает отец со вздохом. Он понимает, что это отвлекающий маневр и позволяет мне сделать его.

* * *

Перемешивая карты, слышу звонок айфона.

– Папа, подожди минутку…

Поднимаюсь, чтобы ответить. Это наверняка Гайя. Она мне уже раз двадцать позвонила, начиная с утра. Что ей нужно на сей раз? Наверное, хочет дать мне последний совет, что-нибудь вроде наиболее подходящего цвета помады: нежно-перламутровый или красный цикламен.

Вынимаю телефон из сумки и с большим удивлением вижу, как на экране мерцает имя Мартино. Мы довольно давно не разговаривали. На губах появляется невольная улыбка, когда я представляю себе его лицо приличного мальчика.

– Мартино? – отвечаю как можно более легкомысленным голосом.

– Чао, Элена, – говорит он, и двух этих слов достаточно, чтобы я поняла, что у него на лице в этот момент то самое стеснительное и искреннее выражение.

– Как дела? Ты куда-то пропал… – Делаю рукой извиняющийся жест для папы и скрываюсь в своей комнате, как во времена лицея, когда мне звонил какой-нибудь парень и я с телефонной трубкой уединялась в комнате.

– У меня все хорошо, – говорит, – угадай, где я?

– Не знаю… – слышу вдалеке шум переговаривающихся голосов. – Вилла Боргезе? – пытаюсь угадать, вспомнив последний раз, когда мы были там вместе.

– Нет, – отвечает и, выдержав паузу, выдает: – Я в Венеции!

– Где? – Я ничего не говорила ему о моем возвращении в Лагуну и в этот момент спрашиваю себя, не приехал ли он сюда ради меня.

– Я изучаю Джорджоне[15] в Университете, – объясняет, – и приехал сюда посмотреть вживую на его картины.

– А-а-а…

– Помнишь, что ты мне говорила? Можешь что-нибудь посоветовать?

Некоторое время назад, в Риме, за чашечкой кофе он признался мне, что никогда не был в Венеции.

– Даже лучше! – объявляю с триумфом. – Я буду твоим персональным гидом: я тоже в Венеции.

– Правда? – выдает на одном дыхании.

– Да, так и есть, – отвечаю, располагаясь поудобнее на кровати. – Завтра выходит замуж моя лучшая подруга, и сейчас я дома у родителей.

– Да ты что!

– Да, вот так совпадение…

– Ну тогда присоединяйся ко мне немедленно! – восклицает он порывисто. Потом спешит уточнить: – Если только у тебя нет других планов. – Это в стиле Мартино: бросает камень, а потом прячет руку.

– Я совершенно свободна. И потом, я же обещала, что буду твоим чичероне[16]. В каком ты районе?

– Так… – Мартино пытается сориентироваться. – Я на каком-то канале. Вижу надпись на стене: FONDAMENTA DELLE ZATTERE…

– Прекрасно! – Я вскакиваю с постели. За твоей спиной должно быть кафе-мороженое «Да Нико». – Смотрюсь в зеркало. Черт, у меня такое помятое лицо…

– М-м-м-м-м… а да, вот, вижу кафе.

– Жди меня там. Я буду через полчасика, только попрощаюсь с родителями и перееду через Гранд-канал.

– Замечательно! До встречи!

* * *

Быстро прощаюсь с мамой и папой и сажусь на первый же вапоретто[17].

Звонок Мартино подоспел в нужный момент: это прекрасный предлог, чтобы сбежать из дома и стряхнуть с себя ту тяжелую атмосферу, которая возникла. И потом, я счастлива снова увидеться с ним. Прошел почти месяц с нашей последней встречи: мы вместе ходили на выставку кубизма в Витториано[18].

В спешке схожу на остановке «Заттере» и ищу его. А вот и он: стоит прислонившись к одной из колонн галереи, с рассеянным и вместе с тем сосредоточенным видом, который, наверное, был и у меня в двадцать лет. Он изменился за эти месяцы: плечи стали шире, словно бы открылись, на лице появилось больше растительности, и все это придает ему возмужавший вид. Мужчина, которым он станет, начинает потихоньку выживать в нем молодого паренька. Я прекрасно помню, когда мы впервые заговорили в Сан-Луиджи-деи-Франчези, где я работала, а он приходил, чтобы изучать цикл «Святого Матфея». Его застенчивость, приятные манеры и умный взгляд сразу же завоевали меня, заставили инстинктивно почувствовать симпатию к нему.

А вот теперь Мартино здесь. Это по-прежнему он, но не совсем. Мартино забросил свою обычную джинсовую куртку ради мятого хлопкового пиджака, который подчеркивает линию плеч, но на ногах все те же All Star. Падающая на глаза челка и пирсинг в брови остались неизменными, впрочем, как и обращенная ко мне улыбка. Он вынимает из ушей наушники, кладет айпод в карман и приближается на несколько шагов.

– Эй! – Я приветствую его двумя поцелуями в щеки. – Ты только что спас меня от семейного сговора.

– Если это так, то я счастлив, но твои родители, наверное, не очень…

– У меня замечательные родители… но в небольших дозах, – говорю, пожимая плечами. – Что будем делать?

– В этом смысле я в твоем распоряжении, – Мартино разводит руками, как бы охватывая весь город. – Это ты гид!

– Ну, раз уж ты мне сказал, что изучаешь Джорджоне, я отведу тебя в Галереи Академии[19], посмотреть на «Бурю»[20], – предлагаю. – Она отсюда в двух шагах.

– Прекрасно! – Он подает мне руку, и мы пускаемся в путь.

* * *

После визита в Академию мы посещаем собор Фрари. Сердце бьется как сумасшедшее у меня в груди, когда я смотрю на «Вознесение» Тициана и вспоминаю о ночи, проведенной здесь, внутри, с Леонардо. Потом идем в Школу Сан-Рокко[21] смотреть фрески Тинторетто[22]. Ближе к вечеру, когда мы оба настолько устали, что не держимся на ногах, я приглашаю Мартино перекусить к себе домой. Поскольку мне так и не удалось справиться с проблемой готовки, мы покупаем две пиццы на вынос в заведении, что находится в подвале моего дома. Это не лучшая пицца в мире, но я была постоянной клиенткой, когда жила здесь, и хозяин-египтянин, узнав меня, шевелит усами в знак приветствия.

И вот мы с Мартино сидим у меня дома на диване, наслаждаясь пиццей.

– Боюсь, завтра мне будет сложно влезть в платье, – говорю, глядя на свой еще более округлившийся животик.

Перед тем, как идти ко мне домой, мы зашли к моей маме за платьем от Versace, и теперь оно висит у входа. Мартино смотрит на него, потом на меня.

– Этот цвет будет прекрасно смотреться с твоим светлым цветом кожи.

– Ну, если это говорит такой человек, как ты, прекрасно разбирающийся в цвете, то я могу довериться.

Наконец-то хоть кто-то позитивно оценил мою бледность.

Мартино устремляет на меня свой искренний взгляд:

– Завтра ты будешь красавицей. – Потом проводит рукой по волосам, еще больше взъерошив их. – Ты вообще всегда красавица… – добавляет со вздохом, словно повторяя это самому себе, и наклоняет голову, прислоняя ее к изголовью дивана. Выдерживает мой взгляд, не опуская свой, как обычно бывает.

Он смотрит на меня по-другому. Сейчас он не просто молодой мальчик, а мужчина, находящийся рядом с женщиной.

– Пойду сменю CD. – Я поднимаюсь с дивана, чтобы развеять странное напряжение, создавшееся между нами, потом поворачиваюсь к нему. – Нет, давай ты выберешь музыку, – предлагаю внезапно.

Мартино разглядывает ряды дисков, которые годами находятся на полках стеллажа. Интересно, почему я не забрала их с собой в Рим… Внимательно изучает, проводя пальцем по торцу, пока внезапно не достает один. Через мгновение голос Фрэнка Синатры раздается из колонок стерео, мягкий и захватывающий, и начинает звучать «Strangers in the night».

Мартино, внезапно помрачневший, смотрит на меня немного отчаявшимся взглядом, затем улыбается, и все его смущение вдруг проходит, когда он протягивает мне руку:

– Могу я пригласить вас на этот танец?

– С удовольствием, – отвечаю. Поднимаюсь и приседаю в поклоне.

Он обнимает меня необычайно нежно и делает несколько неуверенных шагов. Я обвиваю шею Мартино руками, приблизив лицо к его плечу. Чувствую запах свежевыстиранного белья от его футболки. Все в нем благоухает ароматным воздухом. Ощущаю легкую щекотку от небритой щетины на моих волосах, горячее дыхание у себя на виске. Его руки становятся уверенней – ладони расслабляются и раскрываются на ткани моего платья.

– У тебя прекрасно получается, – шепчу. Потом закрываю глаза и полностью отдаюсь этому ощущению, подпевая.

Мартино прижимает меня чуть крепче, обхватывает горячими руками мою спину. Затем прислоняется губами к волосам и присоединяет свой голос к моему, теперь мы оба напеваем.

Я комфортно чувствую себя в его объятиях, несмотря на странное чувство, что нахожусь не на своем месте, и на десять лет разницы в возрасте. У меня возникает внезапное и неуместное желание познать вкус его губ.

Ноги скользят по паркету, заставляя его поскрипывать. Я прижимаюсь лицом к его плечу, испытываю одновременно грусть и облегчение при мысли о том, что скоро голос Фрэнка Синатры умолкнет и все вернется на свои места. Я снова стану зрелой Эленой, которая ведет себя как его старшая сестра, а он снова превратится в прежнего Мартино – моего юного и слегка неуклюжего друга, который вызывает во мне чувство нежности.

Музыка утихает, наступает тишина. Мы останавливаемся. Но вместо того, чтобы отодвинуться, Мартино продолжает обнимать меня, и я не решаюсь открыть глаза, пока не раздались ноты свинга «The way you look tonight». Только после этого, с осторожностью, словно боясь сделать ему больно, я ослабляю объятия.

Мартино с неохотой отпускает меня. Его руки кажутся опустевшими, неудовлетворенными, когда оставляют меня и опускаются вдоль тела. Замечаю, что его кадык заострился, словно он только что проглотил слова, которые не решился произнести.

– В чем дело? – улыбаюсь, стараясь сгладить напряжение.

А затем неожиданно его губы встречаются с моими. Сначала застенчивые и неуверенные, они становятся все решительней. Я замираю, пытаюсь понять, что происходит, и прежде всего осознаю, что его вкус такой приятный, как я себе и представляла. И тогда приоткрываю рот, позволяю его языку встретиться с моим, чтобы дать этому поцелую осуществиться.

Мартино, похоже, удивлен этому. Его дыхание убыстряется, возбуждение нарастает. Я даже чувствую, как он дрожит в моих объятиях.

Протягиваю руку и медленно провожу по его брови, пощипывая пирсинг, потом провожу вдоль овала лица до затылка.

Это самый нежный поцелуй, который когда-либо случался в моей жизни. Губы у Мартино бархатные, они ласкают мои легкими касаниями, а его язык медленно проскальзывает в мой рот, не заполняя его.

Он отрывается и смотрит на меня ошалевшим взглядом:

– Ты представить себе не можешь, как мне хотелось сделать это.

– Ты долго собирался… – я улыбаюсь и слегка взъерошиваю ему челку.

– Думал, ты не захочешь.

– Я даже и не догадывалась, что хочу этого, до сегодняшнего вечера.

У Мартино длинные густые ресницы, а в зрачке левого глаза сверкает маленькое золотистое пятнышко. Я никогда его не замечала, потому что мы прежде не оказывались так близко.

Приближаю его лицо и снова целую, затем позволяю своим пальцам соскользнуть вдоль его рук, найдя его пальцы и сжав их. У него совершенные гладкие руки. Они не отмечены временем и жизненными бурями, как руки Леонардо. И лицо у него такое же молодое – натянутая кожа и мягкая редкая щетина. Чувствую запах молодого тела, которое сегодня вечером я собираюсь узнать получше. И, продолжая целовать его, расстегиваю его рубашку и медленно снимаю. Мартино не сопротивляется, однако глядит на меня с некоторым страхом, но прежде всего с желанием.

Сейчас он полностью обнажен передо мной и позволяет рассмотреть себя: удлиненные, худощавые мышцы словно нарисованы углем, а широкие, угловатые плечи выделяются на фоне тонкой талии. Член, уже в состоянии эрекции, пульсирует между ног. Он очень красивый, Мартино: похож на жеребенка, который не знает, что делать с сумасшедшей эротической энергией, которую подарила ему природа. Его неловкая улыбка сейчас искажена страстью.

Беру его за руку и веду вдоль по коридору. Мы у кровати, оставшейся разобранной с утра, я помогаю Мартино лечь, затем раздеваюсь сама и устраиваюсь рядом с ним. Начинаем целоваться долгими, глубокими поцелуями. Вижу, как его член напрягается, и протягиваю руку, чтобы погладить его.

Мартино смотрит на меня глазами, переполненными чувствами. Приближает мою руку к губам и целует ее с нежностью, я ощущаю на запястье его горячее дыхание.

Тогда я устраиваюсь поверх него и начинаю покрывать поцелуями его грудь, прокладывая линию от сердца к пупку. Его дыхание учащается одновременно с тем, как мой язык привыкает к его коже. Спускаюсь вниз, обхватив его член губами. Начинаю облизывать и посасывать его до тех пор, пока не чувствую, как кровь пульсирует у него под кожей.

Мартино смотрит на меня с выражением наслаждения, смешанным с восхищением, словно не верит в то, что происходит. Руками сжимает покрывало, а его бедра изгибаются мне навстречу. Я возвращаюсь вверх, к его губам, нежно беру его за руку и кладу на свою грудь. Поначалу Мартино колеблется, словно преодолевает какое-то препятствие, но затем касается губами моего соска, начиная обсасывать и покусывать его. Я поглаживаю его по затылку, позволяя ему продолжать, наслаждаясь этим острым удовольствием.

Затем он располагается поверх меня, широко разводит мне ноги. «Элена, ты потрясающая», – бормочет с полузакрытыми глазами, целуя меня в шею. Мартино приподнимается и смотрит на меня с решимостью желания, которое больше не в состоянии ждать.

Поддерживая член одной рукой, пытается проникнуть в меня, но делает это настолько нежно, что у него не получается. Кроме того, пожалуй, я еще не готова.

– Подожди, – мягко шепчу ему и, беря его руку, направляю ее вдоль клитора, предлагая приласкать меня. Он медленно изучает мой легко скользящий шарик, не нажимая. Языком снова ищет мои соски, продолжая проводить пальцами по половым губам, которые начинают увлажняться от желания.

Взяв его за узкие гладкие бедра, притягиваю к себе и, помогая ему одной рукой, предлагаю попробовать войти еще раз. Но и на сей раз у него не получается. Мартино опадает на меня с фырканьем, пряча лицо в ямке между шеей и ключицей.

– Черт… ну я же так тебя хочу!

Я улыбаюсь, он вызывает во мне нежность, и поглаживаю ему шею, укачивая в своих объятиях.

Через некоторое время Мартино снова ищет мои губы и начинает целовать меня. Чувствую, как его набухший член упирается мне в живот, и поглаживаю его одной рукой.

У него расширенные зрачки, а выражение лица из мягкого становится неспокойным, почти нетерпеливым. Я вновь раздвигаю ноги, приглашая снова попробовать, и он придвигается ближе. Неуверенным движением наконец-то заполняет меня. Я чувствую, как он медленно, толчками движется, очевидно не представляя, как далеко может продвинуться. Дрожит и постанывает. Его дыхание неслышимое, легкое дуновение, как удовольствие, высвобождаемое его телом. Я опускаю руки ему на ягодицы, помогая войти в ритм. Теперь он все уверенней и с каждым толчком проникает в меня смелее. В конце концов, он движим только инстинктом, этой стремительной и хищной силой, этим желанием проникнуть и обладать: чистой первобытной мужской энергией.

Мне доставляет огромное удовольствие чувствовать его внутри себя, но я уже понимаю, что и на этот раз не получу оргазма. Мои мысли затуманены, внутри меня по-прежнему живет воспоминание о Леонардо, о том несравненном удовольствии, которое он оставил во мне.

Однако я не позволю воспоминаниям разрушить этот момент. Я хочу, чтобы эти мгновения принадлежали Мартино, хочу, чтобы он чувствовал себя свободным, хочу, чтобы нежность, которую он вызывает во мне, перевесила все остальное. Раздвигая ноги и изогнув спину, помогаю ему завоевать удовольствие. Он тихо шепчет мое имя, все его тело напряжено, как живая струна, и под конец кончает, обрушиваясь мне на грудь.

* * *

В течение нескольких минут Мартино бьет дрожь. Наблюдаю, как мурашки бегут по его светлой, гладкой коже.

– Тебе холодно? – спрашиваю, проводя ладонью по его руке.

– Нет, это чувства, – он ищет мой взгляд. – Увидеть Венецию и заняться в первый раз любовью, с тобой, в один и тот же день…

– Что?

– Да, для меня это было впервые, – шепчет смущенно.

О боже! Как я могла не понять этого? Но разве современная молодежь не должна быть более опытной и бойкой? Расслабься, Элена, ты не сделала ничего плохого. Он тоже этого хотел, прежде всего – он.

– Ну, то есть у меня были девушки… но до конца мы так никогда и не дошли, – оправдывается Мартино, словно прочитав мои мысли. У него покрасневшие щеки и слезы на глазах. – Я тебе не сказал, потому что боялся, что ты передумаешь… но я… то есть… хотел, чтобы ты была у меня первой.

Улыбаюсь, растворяясь в его взгляде, затем поглаживаю его бровь рядом с пирсингом. Как я могу упрекать его в чем-либо? Его глаза говорят мне, что я поступила правильно. По крайней мере, по отношению к нему. Несмотря на то что между нами никогда не будет настоящего романа – и мы оба это понимаем, – впервые за последние месяцы я занимаюсь чем-то отличным от просто секса.

– А тебе понравилось? – спрашивает Мартино, внезапно обеспокоенный, что не был на высоте. Он же все-таки мужчина.

– Да, очень, – я целую его в лоб.

– Но ты же не кончила…

– Не беспокойся, – утешаю его, поглаживая по волосам. И это слово «кончить», произнесенное им, вызывает у меня улыбку. Я хочу, чтобы воспоминания о первом разе были прекрасными, безоблачными. – Оставайся всегда таким же нежным и внимательным, и все будут без ума от тебя.

Мартино прижимается ко мне и некоторое время остается так, дышит мне в ухо. Я обнимаю его, неслышно укачивая. Внезапно, словно проснувшись, он приподнимает взъерошенную голову и оглядывается по сторонам с оглушенным видом.

– Который час?

– Два, – отвечаю, взглянув на циферблат часов на комоде.

Он глубоко вздыхает и садится, прислоняясь к изголовью:

– Мне надо идти, у меня комната в молодежном отеле в Джудекке на сегодняшнюю ночь. Это далеко отсюда?

Я останавливаю его с нежностью.

– Это недалеко, но ты сегодня ночью останешься здесь.

Он улыбается – сразу видно, что он надеялся на это.

– Ты уверена, что можно?

– Да, пожалуйста, останься.

* * *

Мы занимались любовью всю ночь: Мартино был неутомим и восхитителен, казалось, будто он хочет за одну ночь научиться всему тому, что необходимо знать о сексе. А я полностью отдалась ему, насытив все его желания до последнего. Когда, обессиленные, мы погрузились в темноту, позволяя сну овладеть нами, моя последняя мысль, перед тем как заснуть, была об этом мальчике со взъерошенными волосами и хрупкими руками. Теперь он стал мужчиной и смотрит на меня совсем другими глазами.

Глава 4

Медленно, с трудом открываю глаза. Впервые после долгого времени чувствую тепло спящего рядом человека. Это Мартино. У меня на губах появляется улыбка, и я заново прикрываю глаза, чтобы насладиться воспоминаниями о только что прошедшей ночи, и думаю о ритме его дыхания, о нежной коже, обо всех тех интимных зонах, где побывала пока только я. Спасибо, Мартино.

Потягиваюсь, и мои глаза ищут слабый свет утра. Поворачиваюсь на бок, стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить его. Мартино еще спит, у него встрепанные волосы, уставшая и удовлетворенная улыбка, какая бывает после занятий любовью. Стать для него первой было прекрасно, и вообще здорово, что он по-прежнему здесь. Еще рано для слов, для объяснений, которые придут позже.

По-прежнему между сном и реальностью отвожу взгляд от Мартино и смотрю на стены, мебель, потолок. Взгляд концентрируется на ярко-голубом платье, вывешенном на створке шкафа и… боже, свадьба! Распахиваю широко глаза (у меня, наверное, сейчас галлюциногенное выражение, как в фильме «Механический апельсин»), пытаюсь понять, почему же не сработал будильник.

В панике протягиваю руку к комоду и беру телефон, чтобы проверить время, но он полностью мертв. Этого не может быть! И в этой проклятой квартире больше нет будильника, потому что я увезла его в Рим!

С бешено бьющимся сердцем включаю лампу и ищу зарядное устройство в ящике комода, подключаю его в розетку и подсоединяю к телефону, но он настолько разряжен, что по-прежнему не включается. В этот момент, словно удачно подобранная музыка к триллеру, злобный гудок вапоретто, рассекающего Гранд-канал, разрывает тишину, заставив меня подпрыгнуть. Вот черт!

Я уже не беспокоюсь о том, чтобы не шуметь и не разбудить Мартино, кошачьим прыжком выбираюсь из кровати и бегу в кухню: часы на микроволновке! Когда я наконец вижу эти четыре цифры, то издаю полузадушенный крик.

– Черт, черт, черт!

Без десяти одиннадцать! Свадьба Гайи – в одиннадцать, а церковь Санта-Мария-деи-Мираколи – на другой стороне города.

Ну почему все всегда не получается? Почему, где бы я ни находилась, создаю только проблемы? Я бы хотела засунуть голову в эту проклятую микроволновку!

Надо спешить, сейчас не время для глупых размышлений о смысле жизни. Сосредоточься, Элена, десять минут может быть достаточно, если правильно их использовать.

Бегу в ванную, в душ, со скоростью света. Я обещала Гайе прийти еще в девять, чтобы помочь ей собраться и чтобы меня тоже привели в порядок парикмахер и визажист. Не увидев меня, она, наверное, подумала, что я умерла. Но нет времени на оправдания, сейчас вообще ни на что нет времени.

Выхожу из душа, капая на пол, у меня есть еще семь минут, чтобы одеться, накраситься, причесаться, надеть каблуки и пересечь город. Mission Impossible[23]. Это невесте полагается прибывать с опозданием, заставив всех ждать, а не свидетельнице – человеку, который ставит свою подпись как гарантию связи, которая будет длиться всю жизнь. О-о-о-о! Наверное, этого Гайя мне никогда не простит!

Нет времени думать, надо действовать. Потом я попробую все уладить. Если она мне позволит…

Снимаю платье с вешалки, надеваю и даже не застегнув, бегу к телефону проверить. Он наконец-то включился, и там двадцать шесть пропущенных звонков от Гайи. Дрожащими от волнения руками пробую перезвонить, но она, естественно, не отвечает. До церемонии осталось несколько минут, а я по-прежнему в таком состоянии, и в моей постели лежит двадцатилетний парень. На по-о-мощь!

Мартино блаженно спит. Я могла бы оставить его в покое, но мне действительно необходимо разделить мою трагедию с кем-нибудь.

– Мартино, просыпайся! – трясу его.

– Который час? – бормочет он, поворачиваясь на бок.

– Уже очень поздно, почти одиннадцать! – Я чуть не разрываю его барабанные перепонки криком и сильно трясу его.

– А? – Он раскрывает глаза и рывком поднимается. – А тебе… разве не надо… на свадьбу?

– Да, черт возьми! И я вряд ли попаду туда вовремя! – с криком снова вскакиваю на ноги и начинаю метаться по комнате, как обезумевшая муха в банке.

Мартино садится и смотрит на меня по-прежнему с помятым от сна лицом.

– Успокойся, если разнервничаешься, то ничего этим не решишь. – Он встает, потирая глаза и потягиваясь худыми руками, прислоняется к стенке, чтобы не упасть. Думаю, это последнее, чего он ожидал, проснувшись.

Я пока что вспоминаю, что платье так и не застегнуто и борюсь с застежкой молнии на спине.

Мартино приближается и мягко тянет язычок молнии вверх.

– Вот, готово.

– Ужас! Чувствую себя сарделькой! – втягиваю живот в напрасной попытке стать похудее. Потом немедленно бегу обратно в ванную, забыв поблагодарить Мартино.

Включаю свет на зеркале и смотрю на себя. У меня судорожно перекошенное лицо, мешки под глазами, как у зомби, и прыщ, почти вулкан, на подбородке. Лихорадочными, истеричными движениями намазываю тональный крем и корректирующее средство, но ситуация не особенно улучшается. Теперь я похожа на восковую фигуру.

Неважно, на совершенствование нет времени. Сейчас главное перейти к следующей стадии. Достаю из шкафа старый набор с разными цветами компактных теней и помад. Поскольку макияж никогда не был моей сильной стороной, наступил момент продемонстрировать, что изнуряющие лекции Гайи не прошли впустую: удастся ли мне сотворить что-нибудь более-менее приличное?

– Элена… – это голос Мартино, как всегда ненастойчивый. Голос того, кто всегда опасается побеспокоить.

– Я здесь, – отвечаю, проводя румянами по щекам.

– Можно войти? – Он появляется в дверях, уже одетый и обутый в All Star.

– Конечно.

В зеркале появляется его изображение рядом с моим. Его растерянный и немного оглушенный вид растапливает мне сердце.

Я на минуту поворачиваюсь к нему и подхожу ближе:

– Мне жаль, что не могу уделить тебе больше внимания… – Приподнимаюсь на цыпочки и чмокаю его в губы. – Но у меня аварийная ситуация! – взвизгиваю сразу же, принимаясь снова размазывать румяна по лицу. – Я не умею краситься и в нормальных условиях, что уж говорить о цейтноте! – фыркаю, смотрясь в зеркало и кривя рот в гримасе отвращения.

– Я могу попробовать! – Мартино становится рядом со мной, перед зеркалом. Он не шутит. По крайней мере, мне кажется, он прекрасно понимает, о чем говорит.

– Ты?

Я настолько отчаялась, что готова поверить во что угодно, но Мартино даже не отвечает мне и забирает из моей руки кисточку для теней.

Я – без слов. Осторожными, но уверенными движениями начинает растушевывать тени у меня на глазах.

– В Академии я прошел курс театрального грима, – объясняет, – если ты мне доверяешь…

– Конечно, доверяю! Главное, чтобы ты сделал это быстро и чтобы я не была похожа на одну из этих массивных теток с толстым слоем грима на лице.

Мартино удается свершить чудо на моих веках. Завершаю процесс синей тушью и слоем блеска на губах. И все закончено.

Бросаю взгляд на телефон – 11:15! Принимая во внимание звездную болезнь Гайи, допустимое время, позволяющее попасть на церемонию, расширяется до 11:20… может быть. Но мне все равно не успеть!

Осталась еще проблема с волосами. Слегка провожу по ним руками, чтобы вернуть к жизни: я представляю собой забавную помесь кокер-спаниеля и пучка салата. О прическе должен был позаботиться Патрик, парикмахер Гайи, если бы я только проснулась вовремя!

Завязываю волосы в хвост.

– Вот так? – спрашиваю в надежде у Мартино. – Или лучше вот так? – распускаю по плечам, сдвинув на одну сторону. Они сильно отросли, почти до середины спины, и рано или поздно я должна решиться постричь их.

– М-м-м… – Мартино изучает меня. – Может, вот так? – Он осторожно берет мои волосы и закручивает их в некое подобие низкого пучка. – Это придаст твоему лицу больше света.

– Ок, я тебе верю, – восклицаю, закалывая шпилькой с жемчужинами мою импровизированную прическу. Этот парень полон сюрпризов!

Спрыскиваю волосы облаком лака и выбегаю из ванной в поисках туфель.

В этот момент (уже 11:20) неумолимая трель объявляет о звонке моей матери. Конечно же, как и было предусмотрено сценарием, она уже в церкви в первых рядах и, не увидев меня рядом с Гайей, наверняка подумала о худшем. Она звонит мне просто для проформы, на самом деле у нее уже готов палец на номере 113[24]. Поэтому ей я не могу не ответить.

– Мама!

– Элена, ты где? Ты жива? – несмотря на то, что она говорит шепотом, я слышу панические нотки.

– Мама, со мной все в порядке, – стараюсь успокоить ее. – Я не услышала будильник, успокойся.

– О боже! – Представляю себе, как она поднимает глаза к небу и сжимает губы, как делает всегда, когда не в состоянии контролировать ситуацию. – Давай быстрее, Элена! Ты уже выставила себя в ужасном свете…

Словно я сама не догадываюсь!

– Ладно, не заставляй меня терять время. Я скоро буду. Пока. – И быстро отключаюсь.

В адресной книге телефона (к счастью, я его не удалила) нахожу номер Shark’а – самого быстрого в Венеции нелегального водного таксиста – и прошу его приехать ровно через десять минут к мосту Академии. К счастью, он свободен и успокаивает меня:

– Для тебя, amore, все что угодно!

* * *

Достаю из обувницы мои лиловые peeptoe и надеваю их, рискуя в спешке свернуть себе шею, затем беру клатч и в беспорядке забрасываю в него необходимые мелочи. Готова!

Я даже не смотрюсь в зеркало – нет ни времени, ни смелости на это. Возможно, если поторопиться, есть шанс прибыть на место прежде, чем все закончится. Может быть, даже чуть позже невесты.

– Ты забыла вот это, – Мартино передает мне мобильный, который я оставила на обувнице.

– Спасибо! – Кладу айфон в сумочку, которая уже с трудом закрывается.

Мы выходим из дома вместе и спускаемся по лестнице с максимальной быстротой, на которую я способна в этих туфлях, что действительно сложно. К счастью, Мартино подает мне руку. (Почему-то я чувствую себя пожилой женщиной рядом с ним, но сейчас не время думать об этом.)

Мы прощаемся на мосту Академии.

– Я тебя даже кофе не угостила, – стараюсь извиниться.

В ответ Мартино стеснительно целует меня в губы и смотрит на меня сияющими, благодарными глазами.

– Я никогда не забуду эту ночь. – Он помогает мне сесть в водное такси.

– Увидимся в Риме! – Я посылаю ему воздушный поцелуй уже с моторной лодки, и Shark резко нажимает на стартер. Я сверлю лихача взглядом: этот сумасшедший рискует разрушить мой образ дивы одним неловким движением.

Одиннадцать сорок. Мы пересекаем Гранд-канал на запретной скорости, обгоняя вапоретти и лодки, проносимся под мостом Риальто прямо перед муниципальной полицией. Тут Shark передает мне белый платок и приказывает махать им[25]; я готова изображать из себя тяжелобольную, лишь бы добраться до церкви прежде, чем моя лучшая подруга произнесет заветное «да». Лодка влетает в узкий извилистый канал, где просто необходимо замедлить движение, чтобы не въехать в какой-нибудь дом. Мы неспешно плывем по воде несколько метров до тех пор, пока перед глазами наконец-то не появляется полихромный мрамор Санта-Марии-деи-Мираколи[26], освещенный апрельским солнцем. Чудесное видение.

Одиннадцать пятьдесят. Мастерским маневром Shark паркует лодку со стороны канала, выходящего на переулок, и открывает мне дверь. Заплатив ему (целое состояние), выпрыгиваю из моторки прыжком, достойным акробата и, рискуя жизнью на каждом метре на этих высоченных каблуках, бегу по переулку, как ненормальная. У меня одышка, я вспотела, макияж расплылся, прическа опала, но все это стоит того, если я успею оказаться рядом с Гаей в самый ответственный момент ее жизни.

Но нет. Все это было бесполезно. Я понимаю это, когда взбегаю по ступенькам входа, а навстречу мне из церкви выходит поток приглашенных. Проклятие! Неужели моя подруга была пунктуальна? И вообще, насколько она спешила выйти замуж? Черт бы побрал священника… Он действительно отслужил молниеносную церемонию!

Однако я не сдаюсь. Хотя брачующиеся уже произнесли свое «да» (не могу поверить, что я так поступила с Гайей), возможно, они пока не расписались в регистрационной книге, и я еще успею исполнить мой долг свидетельницы. Я бросаю вызов толпе, как амазонка, проталкиваясь против движения и прокладывая путь толчками. Окружающие бросают на меня неодобрительные удивленные взгляды.

Узнаю в толпе Валентину, Серену и Чечилию, выряженных, словно на показе мод. Вале, которая всегда надеялась на роль свидетельницы, бросает на меня косой взгляд, как бы говоря: «И ты сейчас появилась?!» В сумасшедшей спешке натыкаюсь на маму, она хватается руками за голову и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Игнорирую ее и невозмутимо продвигаюсь вперед в поисках молодоженов. Огромными шагами, достойными олимпийского бегуна, пересекаю вход церкви, украшенный голубыми и белыми розами: я по-прежнему не вижу Гайю и Самуэля.

Спешу в ризницу, сбоку от основного алтаря. Двери открыты, я узнаю молодоженов со спины и священника перед ними, который именно в этот момент достает огромный пергаментный переплет, в котором должны расписаться свидетели.

– Подождите! Стоп! – ору, тормознув каблуками на мрамором полу.

– Элена! – Гайя поворачивается и смотрит на меня с оглушенным видом. – Ты куда пропала?

Она сдерживается. Если бы не святое место, она бы выразилась более цветисто…

Гайя очень красива. Мое сердце на секунду замирает, и глаза увлажняются при виде подруги в белом платье, расшитом жемчугом и вышивкой, светлые волосы собраны в сложную прическу, а шелковая фата с венца спускается до пола.

– Прости меня, – умоляю, согнувшись вдвое из-за одышки, у меня ощущение, что вот-вот упаду в обморок. – У меня случилась одна неприятность. Я тебе потом все объясню.

– Мы уже думали, ты совсем пропала, – вмешивается Самуэль.

Не пойму, слышится ли в его голосе ирония или упрек. Однако, глядя на него, не могу не признать, что он тоже потрясающе выглядит. На нем черный смокинг с ярко-синим галстуком и цветок в петлице того же цвета. С ним свидетель, Роберто, его друг, с которым я познакомилась недавно.

– Ну, уже слишком поздно, – говорит Алессандра, сестра Гайи. Она смотрит на меня с неодобрением, в руке ручка, готова подписать. Мне даже обидно, что Гайя выбрала ее, а не Валентину в качестве замены.

– Дорогие мои, продолжим? – Священник открывает регистрационную книгу на странице сегодняшнего дня и указывает, где именно свидетели должны написать свое имя.

Набираю воздуха в легкие, театрально прикладываю руку к груди и выдаю мое продуманное обращение:

– Послушайте, хоть меня и не было на венчании, я по-прежнему лучшая подруга невесты. – Смотрю прямо в глаза Гайе, изображая взгляд потерявшегося щенка, и молчаливая слеза стекает у меня по щеке. – Прошу тебя, для меня действительно важно быть твоей свидетельницей. Мы же пообещали друг другу…

Гайя некоторое время сохраняет невозмутимость, но затем слабая улыбка пробегает у нее по губам. Это не ее обычная улыбка, но я и не требую большего после того, что натворила. Затем делает знак сестре, и та с несколько обиженным видом послушно передает мне ручку. Беру ее дрожащей рукой и наклоняюсь над книгой, чтобы расписаться.

После того как и второй свидетель поставил свою подпись, мы сопровождаем новобрачных на выход. Гайя держит Самуэля за руку, по бокам от них идем мы с Роберто. Алессандра завершает процессию.

Идя вдоль центрального прохода церкви, Гайя оборачивается ко мне и шепчет:

– Что ты там, черт возьми, сотворила? Я без тебя впала в панику!

– Я догадываюсь, потом расскажу…

– Надеюсь, что тот, с кем ты была, хотя бы заслуживает этого… – Гайя подмигивает мне. Она все та же и уже простила меня. Зная о моих сексуальных приключениях, она сразу же подумала, что причина моего опоздания именно в этом. И в общем-то, она недалека от истины.

– Это не то, что ты думаешь… – пытаюсь объяснить. Но мы в нескольких шагах от торжественного выхода и сейчас не до объяснений.

Толпа аплодирует и забрасывает Гайю и Самуэля облаком белых и синих лепестков. После ритуального фотографирования молодожены прощаются и уплывают на гондоле, украшенной каскадом из роз, а приглашенные расходятся пешком по переулку в направлении Палаццо Пизани Моретта[27], где будет проходить свадебный банкет.

* * *

Выслушав на выходе из церкви ядовитые слова от мамы, я присоединяюсь к Валентине, Серене и Чечилии, которые в своих ярких платьях кажутся постмодерновой версией Трех Марий, и мы вместе идем в Палаццо. Все время пути мне приходится, импровизируя, объяснять им мое непростительное опоздание. Я придумываю, что у меня на платье было пятно, которое пришлось застирывать в последний момент, но, похоже, мне не удалось их убедить, о чем свидетельствуют их осуждающие взгляды.

Перед зданием наша группа присоединилась к друзьям Беллотти – компании велосипедистов разных национальностей, одетых как модели, они все словно сошли с рекламы Dolce&Gabbana. Так что, пока мы попивали бокалы шампанского в ожидании молодоженов, начался вальс ухаживаний.

На свадьбах легко с кем-нибудь познакомиться. Испанец с идеальным телом пытается за мной поухаживать и то и дело подливает мне в бокал. Я слышу, как он несколько раз повторяет «que guapa!»[28], но в целом не могу понять точный смысл его слов, потому что он уже порядком поднабрался, впрочем, как и я. Если бы не свежие еще впечатления о ночи с Мартино, я бы всерьез начала подумывать об этих вылепленных мышцах под тонким хлопком рубашки. Но сегодня я не в настроении.

Наконец-то прибывают жених и невеста. Я иду навстречу Гайе, решив завоевать немного ее внимания, но нам удается только перекинуться двумя словами: отряд решительно настроенных родственников уводит ее от меня, чтобы поздравить. Она обращает ко мне смиренный взгляд, уже усталый.

Я допиваю последний глоток просекко и снова присоединяюсь к Валентине, Серене и Чечилии, которые в это время окружили моего испанца и борются за него с помощью улыбочек и соблазнительных взглядов. Ничего не поделаешь. Пусть забирают.

Наконец-то ведущий церемонии приглашает нас войти. Изнутри Палаццо выглядит королевским дворцом: ковровые дорожки из красного бархата, люстры из муранского стекла, отполированные мраморные полы и повсюду изысканные цветочные композиции в сине-белых тонах. В центре основного зала макет гондолы из плексигласа служит бюветом дорогих вин и закусок. Как обычно, пробуя что-то особенно соблазнительное или необычное, я не могу не думать о Леонардо, о страсти, которая превратила его в знаменитого шеф-повара, о ловкости и мастерстве его рук, о креативности его блюд. Еда для него была питанием в широком смысле, то есть и с эстетической точки зрения – как сфера единения души и тела.

Теперь я в состоянии оценить такую кухню, и этим я обязана именно ему. Это он открыл для меня настоящий вкус мира, зародив во мне неутолимую жажду жизни. Это он вознес меня на вершины блаженства, которое теперь никак не дается мне.

Чтобы не думать, достаю айфон из сумочки. Надеюсь, что быстрый телефонный раунд отгонит мысли о Леонардо (хотя в последнее время слова «секс», «руки», «постель», «аромат» всегда напоминают мне о нем).

– Ну-ка, послушаем, что ты можешь сказать в свое оправдание.

Это голос Гайи, в котором слышится ядовитая нотка и тяжелое осуждение, это возвращает меня к реальности. Она садится рядом и гипнотизирует меня взглядом: судебный процесс начался. Я откладываю телефон и наконец-то рассказываю ей все: мое нежное, нереальное приключение с Мартино и пробуждение, граничащее с инфарктом, на следующее утро. Для меня это облегчение (кому еще я могу рассказать, что преподала урок жизни двадцатилетнему мальчику?), хотя мне и приходится посыпать голову пеплом из-за того, что пропустила церемонию.

– Ну что, ты и правда меня простишь? – спрашиваю с умоляющим взглядом.

Гайя сурово смотрит на меня. В этом белом платье у нее несвойственный ей ангельский вид, и это нагоняет на меня робость.

– Ну, ладно, – говорит она наконец, сморщив нос, – но только немножко.

Мне довольно этого, чтобы бросится к ней на шею и наградить поцелуями и признаниями в вечной, безграничной любви.

Она отодвигает меня от себя, уже улыбнется:

– Прекрати, ты мне весь макияж смажешь! – Гайя возвращается к столу, рядом с Самуэлем, который уже призывает ее.

Это действительно самая лучшая подруга, которую только можно пожелать.

* * *

Когда нам подают второе из обеденного меню, которое вновь ставит под угрозу швы моего платья от Versace, я получаю эсэмэс от Мартино:

Ну как все прошло?

Твоя подруга простила тебя?

Целую

Марти

Улыбка, полная нежности, появляется у меня на губах.

Моя подруга меня простила, но все остальные продолжают косо смотреть на меня: родители и сестра Гайи, Три Марии, сидящие со мной за одним столом, – никто из них не обращается со мной с обычной приветливостью. Может быть, это просто мое впечатление или чувство вины за то, что я делала сегодня ночью? Но мне неловко находиться среди всех этих приглашенных, таких серьезных в темных одеждах и с застывшими прическами. К черту, я не сделала ничего плохого, и поэтому нет причины не ответить Мартино, что все в порядке и его макияж выдержал экзамен. Я хочу, чтобы он улыбнулся, думая обо мне, о своей первой ночи и о Венеции.

Часы летят, а я продолжаю пить, не ограничивая себя, игнорируя неодобрительные взгляды. Я знаю, что опять совершаю ошибку и неправильно поступаю, но они не имеют права столь безапелляционно выносить мне приговор на нынешнем этапе моей жизни! Всё и без того достаточно сложно…

Я оглядываюсь по сторонам и вижу только счастливых людей. Однако я – абсолютно чужая в этом кругу друзей, улыбок и хороших новостей. Чувствую себя одинокой, мне некомфортно в этой обстановке. Гайя сегодня вышла замуж, она стала законной женой Самуэля Беллотти. И, по крайней мере глядя отсюда, они кажутся самой красивой парой в мире. Чечилия только что нашла супердолжность инженера-ландшафтника во Франции и скоро переедет в Париж вместе со своим парнем. Валентина и Серена строят планы открыть клуб, и, возможно, одна из них к концу вечера заполучит красавца испанского велосипедиста. Вспоминаю Филиппо, который реализовал свою мечту открыть собственную студию и купил знаменитую квартиру на Гранд-канале, где, скорее всего, поселится со своей новой девушкой. Все кажутся реализовавшимися, ну или хотя бы имеют цель в жизни. А Элена Вольпе по-прежнему находится в поисках своего пути, чувствуя себя все более неловко в нарядном платье и вообще в собственном теле.

Тяжелая, неотвратимая меланхолия затуманивает мне взгляд. В эту драматическую минуту единственным позитивным моментом сего праздника мне представляется этот великолепный Cartizze Superiore[29], так что наливаю себе еще бокальчик.

* * *

Когда церемониймейстер объявляет прибытие свадебного торта, уровень алкоголя в моей крови опасно приближен к предельному порогу. Окружающий мир стал приятнее, но и гораздо туманнее. Я поднимаюсь, немного пошатываясь, и вместе с остальными приглашенными подхожу к столу новобрачных. Пока все аплодируют и выкрикивают поздравления, которые у меня в голове звучат как неприличные фразы – ну разве так можно на свадьбе? – Гайя и Самуэль начинают нарезать театрально выглядящий пятиэтажный свадебный торт, украшенный взбитыми сливками и свежими фруктами.

– Давайте выпьем за новобрачных! – радостно выкрикивает отец Гайи своим громким голосом. Затем поднимает бокал, приглашая всех следовать его примеру.

Валентина, которая с нетерпением ждала этого момента, завоевывает сцену и, переполняясь гордостью, разворачивает небольшой свиток. После минуты ожидания, она начинает с придыханием читать отрывок из «Пророка» Халиля Джебрана:

 

Вы были рождены вместе,

и вместе вы будете всегда.

Вы останетесь вместе, даже когда

белые крылья смерти разбросают

ваши дни.

Да, вы будете вместе даже в молчаливой

памяти Бога.

Но пусть будут свободные пространства

в вашем единении.

И пусть ветры небес

танцуют между вами.

Любите друг друга, но не делайте оков

из любви.

Пусть это будет скорее неспокойное

море, колышущееся между берегами

ваших душ.

Наполняйте чашу друг друга,

но не пейте из одной чаши.

Давайте друг другу свой хлеб,

но не откусывайте от одного куска.

Пойте и танцуйте вместе и будьте

радостны, но позволяйте друг другу

бывать наедине с собой,

Ведь и каждая из струн лютни

сама по себе, хотя они вместе звучат

в одной мелодии.

Отдайте свои сердца, но не на храненье

друг другу.

Потому что только рука Жизни может

держать ваши сердца.

И будьте вместе, но не слишком вместе:

Потому что и колонны храма стоят

отдельно,

И дуб и кипарис не растут

в тени друг друга.

 

Аплодисменты раздаются из толпы, и растроганные молодожены благодарят.

Затем берет слово мать Гайи:

– Я не в состоянии выразить это так хорошо, как сказано в «Пророке»… – делает паузу, на глазах блестят слезы, – но я хочу пожелать моей дочери и Самуэлю быть счастливыми всегда. И даже когда это будет казаться невозможным, оставаться объединенными и влюбленными, как сейчас.

Теперь Алессандра поднимает бокал и выдает очередное: «Гайя и Самуэль, пусть ваша любовь длится вечно!», я чувствую, что голова у меня раскалывается от всей этой невыносимой приторности. Наступил момент оживить атмосферу… (наверно, литры Cartizze, текущие по моим жилам, подсказали мне это).

– А теперь моя очередь, – выдаю, позвякивая ножом по ножке бокала, и прочищаю голос: – У меня не просто пожелание, а скорее надежда. Теперь, когда вы поженились, я надеюсь… – вдыхаю поглубже и сбрасываю бомбу – …что вы будете почаще заниматься любовью! Твоя женушка, Самуэль, не удовлетворена одним несчастным разом в месяц…

Взрываюсь развязным смехом, но через секунду понимаю, что в зале смеюсь только я, потому что все приглашенные застыли. Да что я такого ужасного сказала?

– Да ладно, я пошутила… Это просто шутка! – неловко оправдываюсь под уничижительными взглядами присутствующих.

Пианист, наверное, очень деликатный человек, потому что смягчает мое никчемное заикание, начиная наигрывать «Say a Little Prayer». Но я не Руперт Эверетт и даже не Джулия Робертс. И здесь уж точно не та же атмосфера, что в фильме «Свадьба моего лучшего друга». Я просто дура, вот я кто – такую свидетельницу на свадьбе никому не пожелаешь. И я только что действительно все испортила, судя по выражению лица моей лучшей подруги.

Пока разносят торт (и, к счастью, похоже, все забыли о моей безумной выходке, правда, явно меня игнорируют), Гайя подходит и дергает меня за руку.

– Ты не могла бы проводить меня в туалет? – кажется, она сейчас испепелит меня взглядом.

– Конечно. – Я следую за ней, не дыша, неловко поддерживая шлейф ее платья. По-моему, это входит в мои обязанности свидетельницы, и я хочу попытаться выполнить хотя бы одну из них, но на самом деле рискую на каждом шагу упасть, запутавшись в платье.

Как только мы входим в туалет, Гайя становится передо мной:

– Эле, ну-ка посмотри мне прямо в глаза, что с тобой происходит?

– В каком смысле? – пожимаю плечами, в этот момент наилучшей стратегией мне представляется отрицать все, делать вид, что не понимаю.

– Да что с тобой? Я бы хотела, чтобы признания о моей сексуальной жизни ты бы оставила при себе! – Теперь она, похоже, действительно рассержена.

– Ой, да ладно, какой ты стала моралисткой теперь, когда ты замужняя женщина… это была просто шутка! – пытаюсь развеять атмосферу.

– Да, весьма неудачная шутка! И, между прочим, совсем не в твоем стиле. Клянусь, я тебя не понимаю. – Она со злостью тычет меня пальцем в грудь.

– Как ты все преувеличиваешь, – обрезаю с раздражением. – Ты стала синьорой Беллотти всего несколько часов назад, а у тебя уже этот ханжеский мещанский вид…

Это, видимо, тоже была неудачная шутка, потому что Гайя не смеется, а бросает на меня мрачный взгляд. Мне даже кажется, что у нее из ушей валит дым. Видимо, я слегка перебрала с Cartizze.

– Сколько ты выпила? – спрашивает она в лоб.

– Ну вот, мне уже нельзя и выпить на свадьбе моей лучшей подруги!

– По-моему, в последнее время ты слишком много пьешь.

– Спокойно, все под контролем.

Гайя качает головой:

– Эле, я тебя не узнаю. Ты приходишь под конец церемонии, пьешь как сапожник, толкаешь несвязные и вульгарные речи… И это не только сегодня. Ты в последнее время такая рассеянная, ты избегаешь меня, я больше ничего о тебе не знаю, ты держишь меня на расстоянии…

– Какой кошмар! – вскрикиваю. Вино ударяет мне в голову, в ушах звенит, и вопрос Гайи ничуть не улучшает ситуацию.

– Послушай. Я знаю, что ты по-прежнему страдаешь из-за Леонардо…

Я даже не даю ей закончить. Это имя вызывает во мне внезапный прилив злости.

– Да все у меня хорошо, вы все наконец это поймете или нет? – Я опять кричу. – Ты, Паола, мои родители… все говорят мне, какая я странная и как я должна страдать. Я не хочу страдать, вбейте себе это в голову! Я просто хочу немного развлечься и насладиться жизнью!

– Эле, я волнуюсь за тебя, – Гайя с ужасом смотрит на меня. Думаю, она никогда не видела, чтобы я так реагировала.

– А знаешь, что я думаю? – продолжаю, меня уже никто не остановит. – Думаю, что ты просто завидуешь. Да… видеть меня настолько предприимчивой и без комплексов на самом деле тебя раздражает… ты бы хотела, чтобы я оставалась наивной и неуклюжей, какой я всегда была, потому что тогда я была безобидной, в целом знала свое место, никому не мешала и не затеняла тебя. Ну что ж, мне жаль говорить тебе это, но гадкий утенок теперь превратился в принцессу!

Видимо, я перебрала. И даже перепутала сказки… Не знаю, почему я выплеснула весь этот яд? На самом деле я даже не догадывалась, что ношу такое внутри себя, и теперь, когда я выговорилась, сказанное оставило у меня во рту горький привкус.

У Гайи слезы на глазах.

– Так вот что ты обо мне думаешь!

Она задерживается в ожидании, словно надеется, что я верну свои слова обратно или попрошу прощения, но этого не происходит. Я молча выдерживаю ее взгляд, не очень уверенная в том, что сказала, но слишком упертая и гордая, чтобы извиняться.

И тогда Гайя выходит из туалета, с силой хлопнув дверью.

Я стою, тяжело дыша, со сжатыми губами и раздувающимися ноздрями. Потом сползаю на пол, опираясь спиной о стену. Опускаю голову вниз. Я устала от советов, упреков и встревоженно глядящих на меня лиц. Устала от напоминаний, какой я была, и выговоров за то, каким монстром стала. Я только что больно ранила свою лучшую подругу, но сейчас не в состоянии загладить вину и поэтому лучше мне держаться от нее подальше. Я уже испортила всю церемонию, надо постараться не испортить окончательно ее воспоминания об этом прекрасном дне.

Люди, которые тебя любят, порой могут раздражать. И когда ты чувствуешь острую потребность причинить боль самой себе, им лучше не быть поблизости.

Глава 5

Возвращение в Рим не приносит мне облегчения после моих подвигов на свадьбе. Гайя, как и следовало ожидать, больше меня не искала: сейчас у нее медовый месяц на Сейшелах, а мне и в голову бы не пришло беспокоить ее. И потом, у меня нет ни сил, ни желания делать первый шаг к примирению. Боюсь, понадобится время, чтобы исправить наш разрыв. Но я уверена, что все потом наладится.

Наша ссора стала переломным моментом для меня – болезненным, но, наверное, неизбежным: словно я обнажила интимную, уязвимую область, где хранила, даже не подозревая об этом, запас горечи и разочарования. Он взорвался без предупреждения – весь сразу, и мне жаль, что пострадала именно Гайя. Этот яд теперь занимает все мои мысли и загрязняет все мои эмоции.

Чувствую себя бессильной, не могу освободиться от него.

Пожалуй, лишь нежность и невинность Мартино смогут растопить, хоть ненадолго, ком печали, который я ношу в себе. Именно поэтому я сейчас иду на встречу с ним: мы договорились встретиться около Порта Портезе[30] в пять, и мне надо спешить, чтобы не опоздать, по своему обыкновению, – мои опоздания теперь стали хроническими. Мартино вернулся в Рим на следующий день после нашей венецианской ночи и постоянно искал меня с тех пор. Я всегда отвечала ему, но с легким холодком отстраненности: я много думала о случившемся между нами, и несмотря на то, что это была одна из самых прекрасных ночей за последнее время, я решила, что такое больше не повторится. Может быть, я излишне наивна, но мне хотелось бы продолжить нашу странную дружбу и защитить Мартино от ошибок, которые почти наверняка я в конце концов совершу. Продолжать заниматься любовью с ним было бы прекрасно для меня, это приносило бы мне удовлетворение, но ненадолго. Потому что я никого не могу полюбить сейчас и рискую только ранить его. А Мартино не заслуживает такого наказания. Не хочу разочаровывать его, не хочу играть с ним, как делаю это с другими мужчинами, которые мне безразличны. Мартино хрупкий и много значит для меня, поэтому я должна отдалить его, чтобы не травмировать.

Я перехожу через Тибр, когда получаю его эсэсмэс:

Извини, я опаздываю.

Меня задержали в Университете.

Я буду через полчаса.

Надеюсь, ты меня дождешься:*

Улыбаюсь. Мы оба поклялись: «Ради бога, никаких смайликов», но он не удержался, поэтому я тоже имею право.

Не волнуйся. Я пока погуляю.

До встречи:)*

* * *

Я прогуливаюсь некоторое время по улочкам Трастевере, до тех пор, пока не выхожу к церкви Сан-Франческо-а-Рипа[31]. Захожу, влекомая слабым любопытством и стремясь найти немного прохлады. Хотя самые жаркие часы дня уже позади, булыжники мостовой и фасады зданий по-прежнему отдают жар солнца, которое они впитали в себя.

Зайдя внутрь, жду, пока глаза привыкнут к полумраку, затем иду вдоль прохода. В этот момент мое внимание привлекает скульптура необычной красоты, которая прячется за чем-то вроде занавеса, в полутьме маленькой капеллы. Я подхожу поближе, и меня накрывает мощная загадочная энергия. На табличке сбоку от капеллы читаю: «ЭКСТАЗ БЛАЖЕННОЙ ЛЮДОВИКИ АЛЬБЕРТОНИ, РАБОТА ДЖАН ЛОРЕНЦО БЕРНИНИ, 1674».

Работа Бернини[32], которую я никогда не видела! Я действительно рада, что обнаружила ее вот так, случайно. И она сильно потрясла меня. Святая возлежит на постели, вырезанной из мрамора с невероятной искусностью, ее озаряет проникающий из невидимого окна луч света, придавая ее образу мистическую ауру, которую действительно чувствуешь. Странно, но высеченное тело святой дышит явной чувственностью: полуоткрытые губы, глаза под опущенными веками, склоненная голова, левая рука покоится на животе, а другая – чуть ниже груди, указывает на сердце. И еще охваченный эмоциями лик, на котором Бернини навеки запечатлел совершенную гармонию боли и удовольствия. Блаженная переживает духовный экстаз, но отдается этому состоянию настолько телесно, что это явно напоминает нечто иное. Наверное, потому, что я в данный момент моей жизни не могу думать ни о чем другом, но, по-моему, лицо Людовики выражает очень земное наслаждение… И потом одежда, которая разбросана в беспорядке, развевается, словно ее тело хочет высвободиться, стремясь слиться с Господом. Похоже, я чувствую напряжение, которое заполняет святую, невыразимую магму, которая оживляет этот камень…

Отгоняю от себя мысль об оргастическом наслаждении Людовики, но не могу отдалиться и, захваченная, замираю, глядя на нее, будто эта мраморная женщина пытается что-то сказать мне. Я вдруг чувствую, что она призвана сообщить мне нечто очень сильное, вроде того, что душа и тело вовсе не антиподы, а две стороны нашей натуры. Я вдыхаю запах зажженных свеч, тающего воска и на выдохе чувствую, что я тоже горю. Огонь – в желудке, в животе.

Я так и стою, пытаясь ухватить убегающую мысль, которая с трудом обретает форму, пока эсэсмэс от Мартино не возвращает меня к реальности. Он сообщает, что минут через пять будет у Порта Портезе.

Ну вот, теперь у меня есть повод уйти. Спешно привожу в порядок мысли и, не оглядываясь, с низко опущенной головой направляюсь к выходу.

* * *

Мы присаживаемся в кафе. По-прежнему жарко, но, укрывшись среди высоких домов, мы можем насладиться тенью. За столиками вокруг нас почти одни туристы, однако, судя по обстановке, этот бар существовал здесь задолго до того, как Трастевере[33] оказался в путеводителях и превратился в модный район.

Мартино весь светится, мне немного больно смотреть на открытую, доверительную улыбку, обращенную ко мне. Мы обсуждаем некоторое время его учебу, свадьбу Гайи, но оба знаем, что просто ходим вокруг да около истинной причины нашей сегодняшней встречи.

– Послушай, – говорю я внезапно, пользуясь возникшей паузой. – Я хотела поговорить с тобой о том вечере.

Я старше (хотя мне и смешно об этом думать), и потому, наверное, начать разговор – моя обязанность.

Мартино кивает, становясь серьезным, а его руки инстинктивно вцепляются в стоящий перед ним бокал спритца[34], он начинает нервно перемешивать лед соломинкой.

– На самом деле говорить не о чем, – заявляет он охрипшим голосом. – Я знаю, что ты не влюблена в меня.

Его глаза продолжают смело смотреть на меня, уверенные и спокойные, как глаза жертвы, которая по собственной воле восходит на эшафот. Он все понимает, я его недооценила. В этот момент он силится улыбнуться, и я догадываюсь, что он делает это, только чтобы облегчить мне задачу.

– Это было прекрасно, Элена, хотя больше и не повторится. Я знаю, что не повторится.

Я чувствую, как мое сердце тяжелеет, падает на мостовую под нашим столом и разбивается.

– Так лучше, поверь мне, – нахожу в себе силы ответить.

– Скажи мне лишь одно, если бы не разница в возрасте, это бы по-другому закончилось, правда? – спрашивает Мартино, нахмурив брови.

Его наивность согревает мне сердце. Хотя он старается вести себя как мужчина, Мартино все же остается юношей. К счастью!

– Ну откуда же я знаю? – Я пожимаю плечами. Я старше его на несколько лет, но знаю ненамного больше. – То, что произошло в Венеции, было важным и для меня тоже, – говорю искренне. – Это не было просто траханье. В этом был смысл, и я знаю, что это навсегда останется одним из самых прекрасных моих воспоминаний. Но если мы не хотим все испортить, если не хотим потерять это, лучше оставить все как есть.

Мартино кивает, он выглядит прилежным студентом, внимательно слушающим лекцию.

– Ты важен для меня, знаешь? – добавляю, поглаживая его по волосам.

Ну вот, основное я сказала. И Мартино не старается никоим образом заставить меня изменить решение. Теперь я чувствую себя легче. Мы встаем из-за стола и идем плечом к плечу к остановке автобуса.

– Я тебе позвоню в ближайшее время, – обещаю, пока приближается трамвай.

Он отвечает не сразу. Смотрит на носки своих All Star, словно там записана фраза, которую он должен произнести.

– Слушай, пусть пройдет немного времени, ок? – выдает на одном дыхании. – Я предпочел бы, чтобы мы не виделись некоторое время.

Этот ответ поражает меня, словно пощечина. Так лучше: я не могу требовать, чтобы все было как прежде и чтобы наши отношения продолжались, словно ничего не произошло. Я была наивной эгоисткой. Сейчас это причиняет мне боль, но я не могу возражать.

– Ок, – соглашаюсь и на сей раз силюсь улыбнуться. – Хочу, чтобы ты знал: когда захочешь, я всегда буду рядом.

– Ну пока, – и, едва взглянув на меня, он садится в трамвай, который поглощает и увозит его.

Убегай, Мартино. И если сможешь, не думай обо мне.

* * *

Вернувшись домой, я чуть не сталкиваюсь с Паолой, которая причесывается перед зеркалом у входа.

– Ты куда это собралась? – спрашиваю с любопытством.

– У меня встреча.

Я догадываюсь, что речь идет об особой встрече.

– И ты мне ничего не рассказываешь? Обычно мы все друг другу говорим.

Она перестает причесываться и смотрит на меня с видом сожаления и досады:

– Да как-то времени не было…

– Как это, мы же живем вместе!

– Да, жаль только, что тебя никогда нет… а когда ты есть, ты или спишь, или сидишь за компьютером, занимаясь неизвестно чем.

Это звучит уже как обвинение. На мгновение я начинаю опасаться, что начинается финальное выяснение отношений по поводу нашего совместного проживания, а мне совсем этого не хочется. Не сейчас.

– В общем, ее зовут Мони́к, она моего возраста, француженка и работает на «Вилле Медичи», – сообщает мне Паола, отметая мои страхи улыбкой. Наверное, пока ей хочется просто провоцировать меня.

– Ну ладно, скажи мне еще что-нибудь, – подбадриваю ее и легонько толкаю кулаком в плечо. Может, есть смысл настаивать.

Паола рассказывает мне, что они познакомились на работе. Моник руководит ресепшн виллы, у нее нет ни мужа, ни жениха, и она спокойно воспринимает свою гомосексуальность. (В отличие от Габриэллы Борраччини, бывшей возлюбленной Паолы и одновременно моей прежней преподавательницы техники реставрирования, которая, будучи замужем, годами скрывала свои отношения с Паолой.)

– Вообще-то она уже давно приглашала меня, но я то и дело отказывалась, – продолжает Паола. – А сегодня вечером сказала себе: почему бы и нет?

За последний год, после окончания отношений с Габриэллой, она переживала боль с таким смирением, которое редко увидишь в людях. Паола не делала себе уступок и ни на секунду не жалела саму себя. Она продолжала делать все то же самое, чем занималась прежде. Только ее взгляд казался потухшим. Ее сердце сжалось, и она носила его как мертвый груз. Паола зациклилась на том, чтобы оставаться в одиночестве, и долгое время не хотела ни с кем встречаться. Но ей удалось не закаменеть, что нередко случается в подобных обстоятельствах.

Сейчас в этом «почему бы и нет?» заключается ее шанс на новую жизнь, на новое счастье. Не знаю, осознает ли это Паола, но по вопросительному взгляду, который она обращает ко мне, думаю, что да.

– Конечно, почему бы и нет? – Я отвечаю ей с легкой улыбкой.

– Я знаю, что это покажется тебе банальным, – говорит она, глядя на меня сияющими глазами, – но эта Моник отличается от женщин, с которыми я встречалась в прошлом. Даже с Габриэллой я была той, кто бегал следом, кто боролся за то, чтобы провести немного времени вместе с ней. А Моник одаряет меня знаками внимания. Признаюсь тебе, что мне это странно, я к этому не привыкла.

– По-моему, это хорошее начало, – говорю, подавая ей сумку. – Эта Моник мне уже нравится.

На самом деле, Паоле стоит понять, что она может быть просто любима без особых на то причин.

– Что думаешь? Я хорошо выгляжу? – спрашивает она, повернувшись ко мне.

– Ты совершенна, – объявляю, следуя за ней к порогу.

Паола сбегает вниз по лестнице, оставляя за собой шлейф «Шанель № 5», а я закрываю дверь у нее за спиной.

Остаюсь в прихожей в одиночестве и минуту смотрю на свое отражение в зеркале. Приближаюсь, разглядываю с легким недоверием черты своего лица, как обычно смотрят на незнакомцев.

Паола, может быть, бежит навстречу новой любви. А я, что я буду делать сегодня вечером?

Я буду продолжать свой путь отвлечений и обходных дорог. Может быть, сегодня вечером позвоню Давиду – спрошу, не хочет ли он выпить что-нибудь вместе, и потом… кто знает. Мы знакомы около месяца, встретились в спортзале, мне известно только, что он работает дизайнером рекламы и у него две собаки. Мы уже переспали один раз, и это, в общем, было неплохо.

Меньше всего мне хочется оставаться здесь в одиночестве и думать. Сегодня вечером я выйду из дома, даже если не найду любви.

* * *

Давид проснулся рано, чтобы идти на работу, и практически выставил меня из постели.

По-прежнему в заторможенном состоянии, я сделала две пересадки на автобусе, добираясь до центра, и сейчас завтракаю в баре рядом с домом, а потом, я твердо решила, поднимусь наверх и высплюсь как следует. Пока я выпиваю залпом свой капучино, наслаждаясь кондиционером, некоторые сцены из прошедшей ночи – я пока не готова, не сейчас – пробегают у меня в мыслях: руки Давида, которые изучают меня, холодные, без заботы, его обнаженное тело, которое набрасывается на меня, я стону и часто дышу, как и полагается, но это все притворство, которое мы оба принимаем, словно это нормально и даже приятно. Обилие выпитого вина и травка, которую он выращивает у себя на балконе, были самыми приятными моментами вечера. Но в моих воспоминаниях сейчас все запутанно и безвкусно, как на акварельном рисунке, выцветшем в воде.

Я отрываю взгляд от дна чашки, и мои глаза встречаются с другими, темными и магнетическими, забыть которые невозможно. На улице у витрины кафе… Лукреция. Моргаю, стараясь убедить себя, что это просто последствия прошедшей ночи, но видение остается на своем месте, будто она ждет меня. Расплачиваюсь за завтрак и выхожу почти на цыпочках. Наверное, я ошиблась? Очень на это надеюсь. Может быть, приняла за нее кого-то другого – или это действительно она, но оказалась здесь случайно, не ради меня.

– Элена, – она останавливает меня и приближается. Тот факт, что она знает, как меня зовут, производит в моем мозгу моментальный эффект короткого замыкания.

Последний – и единственный – раз мы виделись на пороге квартиры Леонардо. И я уверена, что мы не представились друг другу.

– Мы можем поговорить минутку? – спрашивает она, отбрасывая сигарету. Я даже не заметила, что она курила. Смотрю на нее внимательней. Лукреция лишь чуть выше меня, но ее широкие и костлявые плечи, которые кажутся нарисованными под легкой футболкой, делают ее внушительной и немного пугают меня. По сравнению с тем днем, когда я увидела ее впервые уже много месяцев назад, Лукреция выглядит более уставшей и измученной: опавшие щеки, глубокие, темные мешки под глазами, но ее лунная красота осталась прежней, даже под этим летним солнцем. Я знаю, что на ее спине под одеждой прячется татуировка: две буквы «L», соединенные спинами, наподобие якоря, – неудалимый знак единства Лукреции и Леонардо.

– Не знаю, о чем нам разговаривать, – бормочу, недоумевая, как реагировать на ее присутствие.

– О Леонардо.

Как только она произносит это имя, опускается тяжелая тишина (я уже несколько месяцев не произносила его вслух). Мы с этой женщиной по классическому сценарию должны быть врагами: она – жена, я – любовница, и я не понимаю, что может послужить поводом к разговору.

– Я все знаю о вас, – говорит она, уставившись на меня. – Я сразу же все поняла, в тот день, когда ты позвонила в нашу дверь, и потом Леонардо все мне подтвердил.

Мысль о том, что я была объектом признаний между мужем и женой, в этот момент вызывает во мне отвращение. Но прежде всего это безумно болезненно. Я хотела бы знать, что он сказал ей обо мне, как закрыл этот вопрос. Но у меня нет сил спросить об этом. Слова замирают в горле. Возможно, они оба решили думать обо мне как о небольшом инциденте – одной из тех измен, которые впоследствии лишь усиливают взаимопонимание между супругами.

– Я простила мужа за то, что он делал, когда меня не было. Но теперь все по-другому…

В ее глазах зловещий блеск, серьезные нотки появляются в голосе.

– Вы еще видитесь? – Это звучит утверждением, а не вопросом.

– Что?! – У меня вырывается почти истерический смешок из-за абсурдности этого обвинения. – Да я не видела Леонардо уже несколько месяцев…

Она изучает меня из-под густых ресниц: сразу ясно, что не верит.

– Ты можешь все отрицать, – говорит, – как и Леонардо. Ты хочешь, чтобы я поверила, что все в порядке, но сразу видно, что он уже не такой, как раньше. Он отсутствующий, рассеянный. Его мысли далеко…

– Даже если это и так, ко мне это не относится. И уже давно. Я больше не вижусь с ним, – резко прерываю ее.

Мне уже неинтересно. Эта ситуация действует мне на нервы.

– Ты должна оставить его в покое. Я хочу снова начать жить нашей прежней жизнью вместе с мужем, – невозмутимо продолжает Лукреция. – А ты… ты – просто наваждение, от которого он должен избавиться.

Это уже слишком. Я не могу больше ее слушать. Как будто не достаточно боли и отчаяния от потери любви всей моей жизни – из-за нее, эта женщина еще имеет наглость обвинять меня: я, видишь ли, – наваждение ее мужа! Ну конечно! Мое сердце отчаянно бьется, но я стараюсь успокоиться. Мне известно, что психика Лукреции нестабильна. Вероятно, сейчас она находится в той стадии, когда потеряла контакт с реальностью, поэтому я, оставаясь в здравом уме и равновесии, должна попытаться вернуть долю благоразумия в эту ситуацию.

– Послушай, – говорю с преувеличенным спокойствием. – Если отношения между вами не складываются, это уж точно не моя вина. Разбирайся со своим мужем, не со мной.

– Между нами нет ничего, что не складывается, кроме тебя!

В ее глазах появляется отблеск отчаяния и гордости, который отчасти трогает меня. Передо мной стоит влюбленная женщина, отчаянная и готовая на все, чтобы получить обратно своего мужчину.

– Но я пришла, чтобы сказать тебе еще кое-что, – продолжает Лукреция, – у Леонардо было много женщин, не думай, что ты чем-то отличаешься от них… В конце концов он пресытится и вернется ко мне, как всегда.

Это правда, я поняла это на своем собственном опыте: Леонардо уже вернулся к ней. Я уже выучила свой урок, это она не поняла его как следует.

– Прекрасно, – заключаю, сглатывая болевой ком. – Вот мы и договорились. Вы живите вашей жизнью, а я – своей. Меня больше не существует, забудьте обо мне навсегда.

Затем смещаюсь в сторону, чтобы перейти дорогу, но Лукреция удерживает меня.

– Подожди! – она почти шипит, в глазах читается слепая ярость. – Я с тобой еще не закончила. – Ее худые пальцы впиваются в плоть моей руки. Она как хищник, который хочет помучить свою жертву.

– Оставь меня в покое! – кричу, наконец-то изливая свое отчаяние, скопившееся внутри. Рывком освобождаюсь от ее хватки, но неправильно рассчитываю силы и спотыкаюсь на тротуаре. Нога замирает на бортовом камне, не находя опоры. Падаю… Слышу визг тормозов и крик ужаса – видимо, он принадлежит мне, а может быть, Лукреции. Машина врезается в меня, я на мгновение осознаю лишь грохот железа и ослепляющую боль в ноге.

Потом голоса и звуки рассеиваются, и наступает темнота.

Глава 6

Я не знаю, где я нахожусь и как попала сюда. Чувствую тяжеленные веки, онемевшую челюсть и пересохшее горло. С невероятным трудом открываю глаза: это худшее пробуждение в моей жизни.

Из окна просачивается слабый свет. Похоже на ранний вечер, но какого дня? Мне кажется, что я спала несколько месяцев… Пребываю в каком-то странном, подвешенном состоянии между сном и реальностью, и разрозненные изображения пробегают у меня в мыслях: хаотическое движение людей вокруг меня, шепот, тени, голос отца, плачущая мама… а затем перекрывающий все аромат Леонардо, каким-то образом сбежавший из темницы, где я закрыла его, выбросив ключ. Может быть, я была в коме, или это были галлюцинации… Последнее, что помню (наконец мне удается вспомнить хоть что-то), – это Лукреция, а затем та машина… Я попала под машину, вот что произошло! Значит я в больнице. Все вокруг такое белое и чистое. Резкий запах какого-то дезинфицирующего средства отсекает последние сомнения.

Пытаюсь приподняться, но головокружение заставляет меня отказаться от этой идеи. И я в изнеможении падаю обратно на подушку.

– Элена…

Этот голос мне знаком, нежный и придающий уверенность.

В поле моего зрения появляется Мартино.

– Чао, – бормочу, оглушенная. Это должно быть первое слово, которое я произношу за несколько дней. – Что произошло?

– Ты попала под машину, прямо у дома. – Он поглаживает меня по лбу. – Тебе дали снотворное, чтобы ты поспала… но не волнуйся, все в порядке.

– Как давно я здесь?

– Полтора дня. Ты все время спала.

Я пытаюсь пошевелиться в кровати, постепенно обретая контроль над своим телом. Вроде бы все конечности отзываются, кроме правой ноги. Приподнимаю голову и вижу, что она покрыта огромным гипсом.

– У тебя вывих лодыжки, пара порванных связок и царапины повсюду. Ничего ужасного, – объясняет Мартино с тенью улыбки.

Сглатываю, язык прилип к гортани.

– Воды… – жалобно молю.

Мартино помогает мне выпрямиться, подложив подушки за спину, затем наливает воды и дает попить.

– Ты был здесь все это время? – спрашиваю. Похоже, что я наконец-то в состоянии шевелить языком.

Он кивает:

– Мне позвонили врачи: они определили последние звонки на твоем телефоне. Хорошо, что они не позвонили твоим родителям… Я чуть с ума не сошел, знаешь?

– Мне жаль…

– Тс-с, главное, чтобы ты хорошо себя чувствовала. Я позаботился о том, чтобы всех оповестить. Твои родители тоже приехали из Венеции.

– Мои родители? И где они сейчас?

– У тебя дома, Паола их приютила. Мы дежурили по очереди, они попросили позвонить им сразу же, как только ты проснешься.

Мартино замолкает на минуту, и на его лице появляется странное выражение, словно он не может найти слов, чтобы сообщить мне что-то.

– Но… есть еще один человек, который хотел бы видеть тебя.

– Еще один человек?

– Да, он здесь, за дверью.

– Кто?

– Подожди…

А куда же я денусь? Смотрю, как Мартино приближается к двери и пропадает в коридоре.

* * *

Через несколько минут силуэт мужчины появляется в проеме двери, силуэт, который я смогла бы нарисовать даже с завязанными глазами, с его характерной линией плеч и мощным торсом.

Леонардо!

Я смотрю на него, как на пришельца, пока он подходит ко мне. Боюсь, это просто видение – один из лучших побочных эффектов снотворного.

Он приближается к постели и улыбается мне.

– Добро пожаловать обратно, – говорит, – я ждал тебя.

Он меня ждал? Это так характерно для Леонардо, врываться в мою жизнь, не спросив разрешения и переворачивать вверх дном то равновесие, которое мне с трудом удалось создать.

Его аромат, та самая неопределенная смесь амбры и моря, пропитывает комнату, перекрывая стерильный запах больницы. Так что я не просто видела его во сне: он действительно был здесь, пока я находилась без сознания.

– Ну что, как ты себя чувствуешь? – спрашивает так, словно мы попрощались вчера вечером.

– Помятая, но по-прежнему здесь… я выжила, – и я имею в виду не только дорожную аварию, но и вообще весь последний год моей жизни.

* * *

Я миллион раз спрашивала себя, какой была бы наша встреча, а теперь я и сама не знаю, что должна чувствовать, быть счастливой или злиться, польщенной или обиженной до смерти. Вместо этого я просто чувствую себя ужасно некрасивой. Представляю себя: изнуренная, с грязными волосами, одетая в эту нелепую тунику. Прекрасное зрелище! Я знаю, что вовсе не об этом должна думать в такой момент, но, видимо, нужно сказать спасибо кокетливой части моей натуры за то, что спасает меня от худших мыслей.

Рефлекторно протягиваю руку к волосам: дотрагиваюсь до бесформенной липкой массы. Мои подозрения оправдались. Но уже слишком поздно.

Леонардо присаживается на стул рядом с кроватью и наклоняется ко мне, опираясь локтями и соединяя ладони, как в молитве.

– Элена, мне очень жаль…

– Почему тебе жаль?

– Мне жаль, что так все случилось… я чувствую себя в некоторой степени ответственным.

Его темные глаза будто становятся еще темнее и проницательнее, и мне приходится отвести взгляд, чтобы передохнуть. От них у меня перехватывает дыхание. Мой мозг еще в заторможенном состоянии, но вроде бы и он постепенно начинает работать. Его ехидный голосок говорит мне, что Леонардо здесь просто из жалости, чтобы успокоить свою совесть.

– Ты здесь ни при чем. Это был несчастный случай, – сухо отвечаю я, уставившись в точку на белой стене перед собой. Злость и жалость к самой себе перемешиваются в ядовитое варево. – Это Лукреция рассказала тебе, что произошло? – спрашиваю напрямик, найдя наконец-то в себе силы, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

– Нет. Мне сообщил Мартино вчера утром. Он нашел мой номер у тебя в телефоне, ты так и не занесла его в память, но, к счастью, там еще остались мои сообщения.

Волна нежности накрывает меня: деликатный Мартино пересилил ревность и позвонил Леонардо ради меня, чтобы он был здесь, когда я приду в себя… А затем отошел в тень, оставив нас наедине. Романтический герой, точно как в былые времена. Такому нужна, под стать ему, дама сердца. Но это точно не я.

– Когда вчера я сказал Лукреции, что поеду сюда, у нее не достало смелости рассказать мне о вашей встрече. Только поздно вечером, когда я вернулся из госпиталя, она мне все рассказала.

Леонардо шепчет, словно пытаясь оправдаться.

– В последнее время ее настроение опять стало очень переменчивым. Она убеждена, что я изменяю ей…

– Я заметила, – прерываю его, но не уверена, что мне удается передать весь тот сарказм, какой хотелось. Понимаю, что эта женщина переживает свою личную драму, но сейчас я не в состоянии простить ее. Он не вправе просить меня об этом.

– Между нами все кончено, – изрекает он.

Леонардо объявляет мне это вот так, без преамбул, и я должна найти в себе подходящие душевные струны, чтобы воспринять эту новость. Мое состояние нынче не из лучших. Смотрю на Леонардо молча, а он продолжает, понимая, что должен объясниться.

– Когда мы с тобой расстались, мы с женой сильно поссорились, и она ушла из дома.

– А-а-а-а… – это единственное, что мне удается промямлить.

– Когда мы снова сошлись, нам было хорошо вместе совсем недолго. Жить вместе было уже невозможно, мы это сразу поняли. Она стала маниакально подозрительной, постоянно обвиняла меня, что я по-прежнему думаю о тебе. Утверждала, что ты что-то сделала со мной, нечто вроде приворота, потому что я больше не был самим собой.

Он улыбается, но грустной улыбкой и продолжает:

– Я отвечал ей, что она сошла с ума и что всему виной ее болезненная ревность… а на самом деле она все поняла гораздо раньше меня. Сумасшедшим из нас двоих был я.

Его рука в этот момент ищет мою, лежащую на простыне. Контакт с его кожей вызывает во мне легкий разряд.

– Элена, ты всегда была единственной. Только я понял это очень поздно.

Мое сердце начинает бешено биться в груди. «Выпустите меня отсюда, – кричит оно. – Это чересчур! Я хочу уйти!»

– Да… слишком поздно, – отвечаю с комом в горле, пытаясь вспомнить, почему стала ненавидеть этого мужчину и желала изгнать из своей жизни. Да, ему не удастся одним движением стереть всю боль, которую он причинил мне.

– Элена, – снова начинает он… Но в этот момент открывается дверь и в комнату врываются моя мама и отец. Леонардо отпускает мою руку и встает, отходя в сторону.

Их любовь, та самая, безграничная родительская, которая не просит ничего взамен, заполоняет меня, пока я перевариваю все сказанное Леонардо. Он, оказывается, никогда не забывал обо мне. И как я должна себя чувствовать теперь? Счастливой? Или еще больше разозленной?

– Деточка моя, ты хорошо себя чувствуешь? – причитает мама, беря меня за голову. – Ты такая бледная!

«Мама, со мной все в порядке. Просто, знаешь, как бывает, сначала меня переехала машина, а теперь я выслушала признание в любви с опозданием в год».

Изображаю улыбку и стараюсь уделить маме все свое внимание, хотя она назвала меня «деточка моя», что в других обстоятельствах сильно бы меня разозлило. Отец стоит в стороне и иногда бросает взгляды на таинственного незнакомца. Вероятно, нужно их представить? Но как?

– Это Леонардо, мой… друг.

Это кажется мне вполне приемлемым. А Леонардо подыгрывает, выдавая одну из самых приятных и успокаивающих своих улыбок.

Как странно видеть Элизабетту и Лоренцо Вольпе, пожимающих руки Леонардо Ферранте! Кто бы мог подумать, что я буду присутствовать при подобной сцене? Леонардо обменивается несколькими фразами с ними и затем удаляется. Перед тем, как уйти, бросает на меня последний взгляд и одаряет улыбкой: это значит, что он еще вернется.

Затем подходят Паола и Мартино, и моя особа оказывается вскоре в центре любви и заботы. И каждому вновь пришедшему мне приходится рассказывать, как произошла авария (разумеется, опуская присутствие Лукреции), объяснять, как себя чувствую, отказываться от еды, напитков и других предложений. Когда время визитов подходит к концу и я наконец могу снова заснуть, у меня такое ощущение, словно я пробежала труднейший марафон, хотя не сдвинулась с этой постели.

* * *

На следующий день высокий худощавый врач со слегка лошадиным лицом пришел осмотреть меня. Первым делом проверяет рефлексы, потом состояние сетчатки глаз, затем осматривает разнообразные царапины, разбросанные повсюду – на руках, плечах и даже на лбу, – и под конец уделает внимание моей ноге. Щиколотка опухла и болит от ушибов. Доктор изучает ее, обрабатывает раны и затем делает новую перевязку.

– Когда я смогу ходить? Скоро, правда? – спрашиваю с волнением. Я здесь всего два дня, но меня это уже тяготит. Чувствую себя как в клетке.

Доктор объясняет, что я должна буду продолжать носить что-то вроде защитной тугой повязки и ходить на костылях еще недели три. И добавляет, что сейчас мне лучше двигаться поменьше.

Ну вот, я так и знала, тюремное заключение будет долгим.

– Синьорина, вам действительно повезло. Все могло закончиться намного хуже.

У него странная манера подбадривания, однако я внимательно слушаю его. Доктор продолжает:

– В любом случае через два-три дня вы сможете вернуться домой.

А вот это действительно хорошая новость.

* * *

С перевязанной, как колбаса, лодыжкой я действительно ничего не могу делать, поэтому встает вопрос, кто будет обо мне заботиться. Мои родители считают само собой разумеющимся, что они увезут меня в Венецию, но я оттягиваю этот момент: не могу представить себе перспективу провести с ними чуть ли не месяц в неподвижности, в плену кулинарных стараний моей матери и сценических рассказов отца.

Я очень надеялась, что смогу остаться дома с Паолой, далекой от навязчивых идей, но она уехала во Флоренцию. Ее отправил в командировку руководитель реставрационных работ «Виллы Медичи» (он, кажется, изводит меня даже на расстоянии). А я, естественно, не могу остаться в полном одиночестве в этой квартире, поскольку не способна даже сойти по лестнице.

От Гайи никаких вестей. Я не общалась с ней со дня свадьбы и даже не знаю, известно ли ей о несчастном случае. Мама заметила отсутствие Гайи и тот факт, что я давно ее не упоминаю, и спросила меня о причинах. Мне пришлось сказать, что она за границей и что мы созваниваемся. Мне ужасно не хватает Гайи, но я не поддамся соблазну позвонить ей. Не стану пользоваться случившимся, чтобы вызвать у нее жалость и снисхождение. У меня еще осталось чувство собственного достоинства… может быть.

Наступил последний день моего пребывания в госпитале, и я в отчаянии: мысль о венецианском пребывании с семьей приводит меня в ужас, но такой вариант, к сожалению, становится все более опасно реальным. Я скорее предпочла бы остаться здесь с моими восьмидесятилетними соседками по палате (обе сломали бедро, споткнувшись о ковер в гостиной), под присмотром вежливых медсестер и одурманенная запахом хлороформа, от которого у меня уже развилась нездоровая зависимость.

– Ты сегодня уедешь со мной.

Это говорит Леонардо… Может быть, я его не так поняла? (После моего первого пробуждения он каждый день приходит навестить меня. Но мы больше не возвращались к теме нашего прошлого.) Я вопросительно смотрю на него: не послышалось ли мне?

– Мне нужно вернуться на Стромболи[35], где я родился, – объясняет он. – Надо собрать информацию для моей работы, и мне надо вдохнуть воздух родного дома. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, хочу побыть с тобой вместе.

Я все правильно поняла. Пытаюсь потянуть время: это предложение представляется мне одновременно абсурдным и до невозможности привлекательным.

– Ну, я не знаю… ведь, я буду скорее не попутчицей, а нагрузкой, – пытаюсь поправить его.

– Не настолько тяжелой, чтобы не донести тебя до Сицилии, – говорит он, измеряя меня взглядом.

– Ты же не всерьез это говоришь?

Нет, похоже, всерьез. Он присаживается на кровать и смотрит на меня в упор своими проницательными глазами, перед которыми я не могу устоять.

– Ты будешь очарована красотой Стромболи, уверяю тебя. И потом, это идеальное место для отдыха. А когда твоя нога заживет, ты сама решишь, уезжать тебе или оставаться со мной.

– Послушай, ты не должен чувствовать себя обязанным, – во мне еще говорят остатки гордыни.

Не могу понять, почему он сделал мне это предложение, оно инстинктивно вызывает во мне недоверие. Но Леонардо не отвечает на провокации (ничуть не изменился, только он имеет право провоцировать) и поглаживает меня по лбу, в том месте, где у меня заживает небольшая ранка.

– Элена, это просто мое желание. Мне хотелось бы, чтобы ты была со мной. По крайней мере, подумай об этом.

* * *

Я так и делаю. Размышляю об этом весь день и вечер, не приходя ни к какому решению. Поехать на Стромболи с Леонардо – безумная идея, настолько безумная, что неизбежно притягивает меня. Однако я провела весь последний год, стараясь забыть о нем, и теперь, естественно, мой разум сопротивляется, предлагая уйму возражений: я стану полностью зависима от него и из-за этого буду чувствовать себя неловко. И потом, какие между нами будут отношения? Как мы будем себя вести? Как друзья, которые заботятся друг о друге? Как любовники? В общем, чего Леонардо хочет от меня и что будет означать для нас это путешествие?

На следующее утро к моменту выписки я по-прежнему не приняла решение.

Родители приезжают за мной, и у меня уже болит голова после нескольких минут обычного сценария «больная девочка – заботливые родители»: как я себя чувствую? Я ведь уже позавтракала? Я ничего не забыла в шкафчике?

– Держи, – говорит мама, передавая мне пакет, из которого доносится вкусный аромат пирога. – Я его утром испекла. Паола была так добра, что позволила мне пользоваться кухней.

– Мама, спасибо, но я тебе уже сказала: я поела. Здесь, в больнице, есть такой странный обычай – предлагать еду больным.

– Ни кусочка не съешь?

Она не понимает.

– Нет, правда. Но все равно большое тебе спасибо.

– Ну хоть маленький?

Вот в этот самый момент я и принимаю решение. Три недели такого возврата в детство, с такими массивными дозами заботливости меня убьют. В лучшем случае для меня это закончится двадцатью килограммами лишнего веса и нервным расстройством. Мне внезапно становится ясно, как поступить.

– Слушайте, мне надо вам кое-что сказать…

Они оба поворачиваются ко мне, все во внимании. Делаю глубокий вздох в поисках самого вежливого тона, на который я только способна.

– Я не вернусь с вами в Венецию.

– Что? – произносят они оба в один голос.

– Леонардо, тот знакомый, которого я вам представила, предложил мне провести период выздоровления на Стромболи, и я собираюсь согласиться.

– Но… ты уверена? А кто о тебе позаботиться? – спрашивает мама.

– Он надежный человек? Как давно вы знакомы? – эхом отзывается мой отец.

Я отвечаю на все их вопросы в самой успокаивающей манере. Сразу видно, что они расстроились, думаю, родители уже свыклись с идеей, что я поживу немного с ними, но они оба уважительно относятся к моему мнению и не станут возражать. Да, они, наверное, чересчур заботливые, но отнюдь не бесцеремонные.

Так что супруги Вольпе смиряются с идеей вернуться в Лагуну без своей доченьки. Я крепко обнимаю их, повторяя, что со мной все будет в порядке и что им не стоит беспокоиться. Как ни странно, я и сама чувствую себя спокойной теперь, когда все решила.

Когда они уходят, я беру с тумбочки мобильный и набираю тот самый номер, по которому уже давно не звонила.

– Привет, это я… Твое предложение еще в силе?

Глава 7

Рассвет медленно растворяется, уступая место дневному свету в необъятном голубом пространстве. Наверху небо по-прежнему оттенено красным, а море под ним сделалось насыщенно синего цвета.

Мы сели на паром в Неаполе и плыли всю ночь. И теперь мы на палубе этого парома, в слабом свете раннего утра, которое приветствует наши еще заспанные глаза, а перед нами, все более различимый, остров Стромболи: это мощный призыв, которому я, кажется, не смогу противостоять.

Прошла уже неделя после аварии, а я пока не привыкла ни к перевязке, ни к этой ноге, которую волочу мертвым грузом. Продолжаю чувствовать сильные боли, но врачи уверили меня, что через пару недель я поправлюсь. Все это время я пыталась научиться пользоваться костылями, это оказалось гораздо сложнее, чем я предполагала, – труднее, чем получить права: каждую минуту я рискую потерять равновесие или обо что-нибудь споткнуться.

Но я не одна. Леонардо со мной, его крепкое, мускулистое тело оказывается рядом всякий раз, когда я нуждаюсь в этом.

Я по-прежнему не знаю глубинную причину, которая подвигла меня уехать с ним. Ведь я не должна была слушать его, прекрасно это понимаю, следовало противостоять изо всех сил предложению мужчины, который уже однажды разбил мое сердце. Наверное, это было опрометчивое решение, прыжок в никуда, сделанный в момент слабости, когда я чувствовала себя очень уязвимой. Мне нужно было сохранить ту дистанцию, которую я возвела между нами за все эти месяцы. И все же победило желание узнать: что будет, если я опять ему поверю. Как обычно с Леонардо… Оказываясь с ним, я всегда удивляюсь собственным решениям: жизнь будто ускользает из-под моего контроля, ведомая неуправляемой силой.

Может быть, эти дни, проведенные вместе, сокрушат нас, или мы сможем создать новое равновесие, но теперь уже нет смысла терзать себя – мне остается просто пережить это приключение. Я уже сделала выбор, и осознание того, что терять мне больше нечего, придает легкости.

В эту минуту Леонардо рядом со мной. Сидим на палубе, его рука опущена на мой затылок, поддерживая телесный контакт, – интимность, которую я не забыла.

С тех пор как мы покинули Рим, расстояние между нами продолжало постепенно уменьшаться благодаря словам и жестам. Поначалу это было вынужденно, поскольку из-за недействующей ноги мне часто требуется опора. Но постепенно живой контакт стал естественным и спонтанным, видно, наши тела прекрасно помнят друг друга.

Сегодняшней ночью, во время путешествия по заливу, мы много говорили. Меня саму удивили мои откровенность и желание выговориться. Начинаю верить, что между нами есть нечто выходящее за рамки обыденности и тривиальных отношений. Я должна свыкнуться с этим, принять это.

Леонардо захотел узнать больше о последнем периоде моей жизни, и я рассказала ему все, не скрывая месяцы безумства, бурных ночей, бесполезной череды любовников. При этом я стремилась вызывающе подчеркнуть перед ним свою свободу: он должен знать, что я продолжала жить и без него… И в глубине души лелеяла надежду, что это вызовет у него ревность. Но Леонардо ограничился тем, что посмотрел на меня с легкой улыбкой, ничего не говоря. Его не поймешь.

Несмотря на свою откровенность, я все же умолчала кое о чем: не решилась сказать ему, что оргазм в последний раз испытала с ним, что мои приключения были всего лишь смертельно скучным времяпровождением.

Подумав об этом, я просто сменила тему разговора и начала расспрашивать Леонардо о его работе. Он поделился, что хочет написать книгу рецептов, вдохновленных его родными местами, и именно поэтому возвращается на Стромболи, чтобы заново почувствовать вкусовые ощущения своего детства, секреты островных кулинарных традиций. В этот момент я чуть не решилась спросить у него, знает ли Лукреция, что попутчицей ее мужа буду я, но потом отогнала от себя эту мысль.

* * *

Легкий, бодрящий ветерок обдувает мне лицо. Это заполоняющее ощущение – чувствовать его в волосах, вдыхать запах моря: я готова навсегда отпечатать в моей памяти картины Стромболи, соблазняющие формы, ослепительные цвета. Начинаю различать линию белых домиков, которые отсюда кажутся множеством маленьких кубиков, помещенных один рядом с другим, потом узнаю порт и черные песчаные наносы[36]. Но над всем этим возвышается он – гигантский конус серой земли, который угрожает небу, выплевывая облака дыма.

Я поворачиваюсь к Леонардо, с полными восхищения и благодарности глазами.

– А вулкан всегда так себя ведет?

– Iddu?[37] – Леонардо улыбается, кивая на него подбородком. – Здесь его так называют, – объясняет самодовольно, – на Стромболи командует он, но это добрый великан.

– По-правде говоря, вулкан меня немного пугает. От него веет неукротимой, мощной энергией, рядом с ним чувствуешь себя совершенно беззащитной и безоружной.

Леонардо поглаживает меня по голове, успокаивая.

– Видишь, – указывает пальцем в небо, – сейчас он словно приветствует нас. Извергая дым, он желает поздороваться с нами. Он делает так почти каждый час: покашливает, просто чтобы напомнить, что он спокойный, но живой.

– Может быть… – скептично приподнимаю брови, Леонардо меня не убедил.

– Поверь мне, ты скоро узнаешь его и полюбишь.

* * *

Этот день начала мая несет в себе аромат лета и каникул. Остров призывает меня к себе, распахнув объятия своих земель. Но готова ли я к тому, чтобы он принял меня? За это время я стала другой – самодостаточная Элена, избегающая близких отношений, в борьбе против всего мира, готовая ко всему, чтобы не чувствовать пустоту внутри себя. Но мне придется сложить оружие, если я хочу насладиться пребыванием здесь, принять тот факт, что я могу зависеть от кого-то и что этим кем-то будет Леонардо.

Когда мы причаливаем, все эти размышления растворяются и на меня нисходит глубокое успокоение. Сердцебиение замедляется, мысли становятся легче. Здесь совсем другой воздух, нежный, пахнущий цветами и миррой. У меня впечатление, что я погрузилась в безвременное пространство, где мои страхи и беспокойство не найдут плодородной основы, чтобы разрастись.

– Дом недалеко, – говорит Леонардо, таща за собой мой чемодан одной рукой и поддерживая другой свою потрепанную сумку. – Но пешком нам туда не дойти.

– Ты хочешь сказать, что мне придется сесть на один из этих драндулетов?

Перед нами выставлены в ряд несколько старых разноцветных «ApeCar»[38].

– Здесь нет машин, – он разводит руками с довольным выражением на лице, которое разглаживает морщинки вокруг его глаз. Тех самых глаз, которые, даже когда смеются, сохраняют таинственный отблеск.

– Хорошее начало… – комментирую язвительно, раздумывая, как мне удастся взобраться на «ApeCar», ничего не повредив.

– Тебе еще повезло, до недавнего времени единственным средством передвижения здесь были ослики, – замечает он, ставя багаж в кузов. Мышцы рук прекрасно видны под футболкой. Затем передает банкноту водителю, худому мужичонке с темной, обожженной солнцем кожей, тот благодарит с беззубой улыбкой. Его зовут Джузеппе. Наверное, они с Леонардо знакомы, поскольку приветливо обмениваются парой слов на сицилийском диалекте, который звучит для меня как арабский.

Закончив с багажом, Леонардо переходит ко мне, и, взяв на руки, водружает меня – словно я тоже багаж, но очень хрупкий – на заднее сиденье Ape (там два места из пенорезины).

– В Пищита? – спрашивает Джузеппе, прежде чем завести мотор. Из его слов я уловила только название местности.

– Ну да, дом по-прежнему там, – отвечает Леонардо. Мне кажется, что даже акцент в его речи слегка изменился, адаптируясь под местный говор.

Джузеппе жмет на газ и проносится по лабиринту улочек с опасной небрежностью. Приключения на мотороллере не совсем вяжутся с моей больной ногой.

Поселок выглядит пустующим. Сезон еще не начался, нашествие туристов пока впереди. Повсюду царит редкостная тишина, и опьяняющий запах воздуха преследует меня, не давая покоя. И потом, цветы гибискуса и бугенвиллеи, кактусы, олеандры, лимонные деревья, черный песок и белые домики, этот легкий ветер, проникающий прямо в сердце… Хаос Рима и многоголосье Венеции остаются далекими воспоминаниями.

Приближаясь к дому Леонардо, на мгновение ощущаю себя участницей сцены в фильме «Стромболи, земля Бога», но в ярких цветах. Это шедевр Росселлини[39] с Ингрид Бергман в роли Карины. Антонио, ее муж – ревнивый и гнетущий, а мой мужчина – Леонардо… Так в аналогии происходит короткое замыкание. Кем является для меня теперь Леонардо?

Говорю себе: «Элена, пока нет нужды срочно искать ответ на этот вопрос». И продолжаю размышлять: прошло больше полвека с тех пор, как сняли этот фильм, но, похоже, здесь ничего не изменилось.

* * *

Мы прощаемся с нашим водителем на углу улицы. Леонардо ведет меня к дому. Это старинное здание, кажется, находится здесь с незапамятных времен. Как и другие дома на острове, он белый с окрашенными в голубой цвет ставнями.

Леонардо останавливается у калитки и задумчиво оглядывается вокруг.

– Вот здесь я родился и вырос. С тех пор как я уехал, ничего не изменилось.

– Как давно ты не возвращался?

– Много лет. На самом деле часть меня словно бы осталась пригвожденной к этому месту.

Он проводит рукой по шершавой стене ограждения, словно устанавливая контакт со спящим существом.

Затем открывает калитку, и мы проходим в сад, где среди нескольких лимонных деревьев растет старое гранатовое дерево. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть его, пока Леонардо подносит наш багаж к лестнице у входа, ведущей наверх.

– Мы обустроимся наверху, на втором этаже, оттуда, с террасы, ты сможешь смотреть на море, – говорит он.

Я гляжу на крутую каменную лестницу в отчаянии.

– Прекрасно, – восклицаю с саркастической улыбкой, – я и моя нога очень тебе благодарны!

Не одарив меня даже взглядом или словом, Леонардо забирает у меня костыли, прислоняет их к стенке ограждения и берет меня на руки. В его сильных объятиях я чувствую себя легкой, как девочка, я уже привыкла передвигаться подобным образом. Цепляюсь за его шею и наслаждаюсь путешествием. Ступенька за ступенькой моим глазам открывается потрясающий вид.

Добравшись до верха, Леонардо легонько толкает полуоткрытую дверь. Я замечаю, что на наличнике нарисовано некое подобие сердца, завершающегося крестом, – возможно, изображение листа?

– Красиво! А почему именно сердце? – Этот странный символ вызывает во мне любопытство, в нем есть нечто святое и первобытное.

Он улыбается.

– Это не сердце. Это каперс, символ острова, – объясняет Лео, когда мы входим. – Сегодня вечером я дам тебе попробовать настоящие каперсы из Стромболи, и ты поймешь, что никогда не пробовала ничего подобного.

Мы на просторной, наполненной ароматами специй кухне, без сомнений, она – сердце дома. В центре кухни стоит стол, а у белых стен – несколько античных предметов мебели, темных и прочных. В углу камин, черный от копоти. Чувствую кожей приятное ощущение прохлады: эти толстые стены из живого камня изолируют и защищают от внешнего мира.

Леонардо опускает меня на деревянный стул с плетеным сиденьем.

– Пойду заберу все остальное.

– Жду тебя здесь, – все равно без костылей я не смогу сделать и шага.

С любопытством осматриваюсь вокруг. Помимо камина здесь есть старая печка, наверное, она еще функционирует. А передо мной, снаружи, – крытая терраса с каменными скамеечками, окрашенными в голубой цвет.

Спустя некоторое время Леонардо появляется с чемоданами. Вместе с ним входит пожилая женщина, миниатюрная и немного сгорбленная, с собранными в пучок седыми волосами.

– Это Нина, – представляет он, опережая ее на несколько шагов. – Это она все приготовила к нашему приезду.

Женщина подходит ко мне. У нее выдающееся лицо, маленькие глаза ярко-голубого цвета, тонкие губы, лоб, пересеченный морщинами. Два кольца из золота свисают с мочек ушей, сильно удлинняя их.

– Очень приятно, – она сжимает мою руку в своих, твердых и морщинистых.

– Мне тоже, я Элена, – пытаюсь приподняться со стула, но мне не удается рассчитать толчок, и я лишь покачиваюсь.

– Сиди спокойно, не утруждай себя, – говорит она очень нежным голосом.

– Нина была моей кормилицей, – объясняет Леонардо. – Это она меня вырастила, когда я был ребенком.

– Сколько мне с ним пришлось пережить, с этим picciriddu[40], – женщина смотрит на него глазами, полными материнской любви. – Он был как ветер, не сидел на месте ни минуты.

Улыбаюсь, в некотором смысле он и сейчас такой.

– Вы всегда оставались здесь, на Стромболи? – спрашиваю.

– Да, – спокойно отвечает она, словно жить на этом затерянном острове – это самая естественная вещь в мире.

– А вы не боитесь вулкана? – задаю вопрос.

– Iddu как Бог, он делает, что хочет… но местные его не боятся.

– Ну значит, и мне нужно научиться этому у островитян.

– Главное об этом не думать, – успокаивает она меня, обобщая одной фразой всю мудрость и фатализм местных жителей. Потом обращается к Леонардо: – Пойду займусь делами. Если тебе что-то понадобится, знай, что я рядом.

– Спасибо, Нина, – прощается он, нежно целуя ее в щеку.

* * *

Пообедав и отдохнув пару часов, выходим на огромную террасу, чтобы полюбоваться небом перед закатом. Ряд белых столбиков поддерживает беседку, увитую прекрасными розовыми цветами бугенвиллеи. Мы садимся на одну из скамеек и отсюда смотрим на море, а ветер ласкает нашу кожу.

– Нина живет одна в нескольких домах отсюда, – объясняет Леонардо, указывая рукой в направлении поселка.

– Она такая приятная, – говорю. – Это правда, что она тебя вырастила?

– Да, – улыбается, явно взбудораженный воспоминаниями. – Мой отец был канатчиком и продавал свои сети рыбакам, а мама работала швеей. Они оставляли меня на весь день с Ниной, она водила меня за собой по острову, собирая каперсы, или я часами наблюдал, как она готовит. Мужчины в ее семье были рыбаками, как большинство жителей острова, и в их доме всегда была свежая рыба.

– Наверное, так и родилась твоя страсть к кулинарии?

– Думаю, да. Смотреть на Нину – это был целый спектакль. Я считал ее кем-то вроде волшебницы и всем сердцем хотел быть ее маленьким учеником, чтобы разузнать все ее секреты. – Он указывает на дерево граната под нами: – Видишь это дерево? Когда оно давало плоды, моя мама собирала и приносила ей. И Нина делала из них потрясающий ликер, самый вкусный из всех, что я когда-либо пробовал. Мои родители не хотели, чтобы я его пил, потому что был еще ребенком, но она все равно тайком давала мне его время от времени.

Я заворожена его воспоминаниями. Леонардо никогда не рассказывал о себе с такой естественностью, и мне хотелось бы, чтобы он не останавливался. Похоже, он внезапно раскрепостился.

– А где твои родители? – спрашиваю, расхрабрившись.

– Они оба умерли после болезни, – говорит он, помрачнев на минуту. – Семь лет назад, один за другим.

Между нами повисает тишина, затем Леонардо указывает на скалу янтарного цвета, вдалеке около побережья, которая стоит в своем могущественном одиночестве.

– Видишь вон ту скалу? Ее называют Стромболиккио[41].

Я улыбаюсь нелепости этого названия.

– Она тоже была вулканом, – объясняет Леонардо. – Согласно легенде, это вершина Стромболи, что была отброшена в море тысячи лет назад во время извержения.

– А нельзя ее обратно пристроить?

Леонардо улыбается, покачивая головой.

– А что там на вершине, маяк? – спрашиваю, прищурив глаза.

– Да. До 50-х годов им управлял смотритель. Теперь маяк работает на солнечной энергии.

– И можно подняться на него и посмотреть оттуда на окрестности?

– Тебе бы очень этого хотелось, правда? – поддразнивает он.

– Еще как! – киваю.

– Там есть небольшая каменная лестница, с более чем двумястами ступеньками, она ведет от моря наверх, – объясняет Леонардо, затем придвигает лицо ближе к моему, и я чувствую, как внутри все сжимается, – если ты чувствуешь, что сможешь…

– А я-то надеялась, что ты отнесешь меня на руках, – я провоцирующе улыбаюсь.

Его глаза на мгновение смотрят прямо в мои:

– Даже и не мечтай.

Затем, без предупреждения, он обнимает меня своими мощными руками, и я оказываюсь прижатой к его груди. Его руки – в моих волосах, я чувствую на себе его горячее дыхание. Мы еще не были настолько близки после встречи. Я сразу же понимаю, что ничего не изменилось, что мне здесь так хорошо, как нигде. Расслабляюсь и наслаждаюсь его ароматом. Люблю его запах.

Леонардо поглаживает меня по затылку, слегка касаясь пальцами.

– Я хотел поцеловать тебя с тех пор, как снова увидел в госпитале, – шепчет мне на ухо, – и сейчас я сделаю это, предупреждаю тебя. – Он берет мое лицо в ладони. – Если ты против, скажи, – он приближается к моим губам, – но не думаю, что это меня остановит.

Его губы неслышно касаются моих, как бы случайно. Я не смогла бы противиться даже при желании, я парализована страстью. Леонардо ладонями поддерживает мой подбородок, как фрукт, который собирается попробовать, затем начинает легонько покусывать мои губы и приоткрывает свои, позволяя мне почувствовать язык. И под конец, захватывает мой рот, заполняя его своим горячим и влажным вкусом. Я принимаю его и следую его примеру: языком, губами и зубами.

Я всей душой ждала этого поцелуя, просто не хотела признавать этого. Он слегка отстраняет меня, ища мой взгляд, затем проводит большим пальцем по моим губам.

– Элена, я до смерти скучал.

Затем целует меня в нос, в шею, в плечи. Я чувствую его бороду на щеках, ощущаю его серьгу на своей шее, его аромат в ноздрях, густые волосы на моей коже: новые и уже знакомые ощущения, касания, которые пробуждают меня.

– Пойдем внутрь, – он подает мне руку. И я никак не могу отказаться.

В этот момент солнце касается поверхности моря, зажигает небо всеми оттенками красного и розового. У нас за спиной последний луч солнца тонет в море, а мы в этот момент, обнявшись, мелкими шагами идем навстречу нашей первой совместной ночи.

* * *

Я жду его, сидя на том же самом стуле, пока он в душе. Я не могу принимать душ, пока у меня перевязки, и вынуждена мыться по частям, выделывая чудеса акробатики. И сейчас мечтаю снять с себя эту пропотевшую одежду и оказаться в постели вместе с Леонардо. Это ожидание возбуждает и томит.

Наконец-то. Шум воды больше не слышен. Леонардо, наверное, вышел из душа и вытирается полотенцем, встряхивая волосами и бородой, а затем обвяжет его вокруг талии, посмотрится в зеркало, уверенно улыбнувшись, и надушится капелькой парфюма с запахом амбры. Затем наденет кожаные шлепанцы и, насвистывая, пойдет по коридору.

Леонардо появляется в проеме, греческая статуя во плоти и крови. Идет ко мне и, не говоря не слова, берет на руки.

– Куда ты меня несешь? – спрашиваю.

– В ванную, твоя очередь, – отвечает очень естественно.

– Я и сама справлюсь, – протестую.

– Я знаю, но если я тебе помогу, это будет интересней.

Он опускает меня прямо на пол и включает воду, ожидая, пока старая ванна заполнится. Тем временем через голову снимает с меня хлопковое платье. Я остаюсь в лифчике и трусиках и немного стесняюсь: мое тело кажется мне странным, непропорциональным – одна нога отличается от другой – я чувствую себя скованно.

– Элена, ты прекрасна, – шепчет он, лаская меня взглядом.

Целует в губы и, скользя руками вдоль спины, расстегивает лифчик, затем кладет руки на ягодицы и медленно снимает трусики. Пальцем пробует воду, осторожно приподнимает меня и опускает в наполненную ванну, оставив снаружи ногу в перевязках. Как только погружаюсь в воду, все напряжение мгновенно исчезает.

Леонардо закрывает кран и натуральной мочалкой, пропитанной ароматным маслом, начинает легко массировать шею, грудь и спину. Закрываю глаза и чувствую только его руки на себе, его ладони, которые ласкают меня. Я сижу в этой ванне и целиком отдаюсь своим ощущениям. Больше не существует боли, кончились мучения, и мое изможденное тело начинает снова вибрировать.

Ароматная вода легко скользит по коже. Мочалка в его опытных руках останавливается на груди, рисует спирали вокруг сосков, затем продвигается вдоль живота, по ногам и в конце концов достигает самого интимного места. Леонардо продолжает проводить мочалкой по моим ногам, это нежное, легкое касание разжигает огонь. Раскрываю пошире глаза и встречаюсь с его взглядом, узнавая желание на его лице: расширенные зрачки, хищный взгляд и чувственную улыбку. Он перекладывает мочалку мне в руку и подвигает ее к моей груди, предлагая продолжить массаж. Затем его пальцы следуют промеж моих ног, лаская и ища, до тех пор, пока волна не растекается по моему чреву и его наполненные желанием пальцы не проникают внутрь, описывая круги и эллипсы. Только Леонардо знает, как доставить мне удовольствие.

Руками я вцепляюсь в края ванны, наполненная этим всепроникающим наслаждением, и наши взгляды не отрываются друг от друга в крещендо возбуждения.

Леонардо покусывает губы, в его глазах читается чистое желание, затем наклоняется ко мне, чтобы поцеловать, и помогает мне выбраться из ванны.

Он закутывает меня в полотенце, относит на руках в комнату и кладет на кровать. Обеими руками обхватываю его за талию и, сместив полотенце, начинаю целовать область вокруг промежности, где вся кожа уже натянутая и затвердевшая. Затем решительным жестом срываю полотенце, открывая эрекцию. Начинаю целовать и облизывать самый кончик – с той же привычной естественностью, с какой он поцеловал меня недавно на террасе. Мышцы его ягодиц и ног напрягаются. Он – комок нервов. Наконец-то приоткрываю губы и беру его жезл в рот, наслаждаясь его приятным вкусом диких цветов и… моря. Мои губы приникают к его коже, двигаются вперед-назад, язык обласкивает головку и затем лижет по всей длине его член.

Леонардо издает глубокий стон, изгибает спину и толчком полностью входит в меня. Затем резко отдаляется.

Он помогает мне прилечь, и только сейчас я замечаю на потолке подвеску из ракушек, которая наполняет комнату звоном, колышась на ветру.

Леонардо ложится рядом со мной, целует мои волосы, лицо, грудь. Его борода щекочет мою кожу, ему удается отвлечь меня от моих мыслей. Не была уверена, что смогу забыться снова в его объятиях, как в прошлом: но сейчас на сомнения нет времени, сейчас я чувствую только его губы на своих сосках, которые действуют так страстно, будто желают выпить из них ценный нектар. Затем Леонардо находит родинку в форме сердца под моей левой грудью.

– Вот она, по-прежнему здесь, – говорит, накрывая ее легким поцелуем. Продолжает целовать вдоль линии живота и заканчивающейся в промежности. Я раскрываюсь, чтобы дать волю его губам и языку, которые, как всегда, зажигают мою кровь, убыстряют сердцебиение и увлажняют меня желанием. Леонардо стонет, его тело передает мне нечто вроде легкой вибрации, она отзывается во мне наслаждением.

Затем снова целует меня в губы – у него вкус моего желания. Располагается промеж моих ног, стягивая их вокруг своей талии. Чувствую, как его гениталии задевают мои.

– А сейчас, Элена, я займусь с тобой любовью, – шепчет и в этот момент медленно проникает в меня. – Я хочу тебя. Все остальное не имеет значения.

Возвышенное ощущение, которое я почти позабыла. Наши тела соединяются воедино. Леонардо проникает внутрь и выходит наружу – сначала медленно, затем быстрее. Тишину в комнате нарушает наше возбужденное дыхание. Оно все заглушает: звук ветра, шум моря, бормотание вулкана, позвякивание подвески на потолке.

Леонардо внутри меня – это все, что мне было нужно, но в то же время я осознаю, что достичь оргазма будет не так просто. Мое дыхание учащается, тело вздрагивает, но я не могу снова найти то глубокое наслаждение, потерянное много месяцев назад.

– Элена, расслабься ради меня. Не думай ни о чем…

Я пытаюсь, но не получается. Я блокирована, зажата телом и душой, они не в состоянии реагировать так, как мне хотелось бы. Есть еще остаточная боль, которая пока не ушла из моего сердца, и она калечит меня больше, чем эта больная нога, подавляет мои чувства и не дает мне достичь оргазма.

Все эти случайные любовники, все приключения на одну ночь ни к чему не привели, они только научили меня притворяться. И именно это я собираюсь сделать, уже смирившись. Притворяюсь ради него, ради его удовольствия, чтобы подарить ему то, что я больше не в состоянии пережить. Чувствую, как подступает его оргазм. Он сейчас кончит. Его руки с силой сжимаются вокруг моих, и движения убыстряются. Делает последний мощный толчок, затем резко выходит и кончает у меня на груди, издав хриплый стон. Затем падает рядом со мной.

Я глубоко дышу, чтобы растопить комок в горле. У меня нет сил что-нибудь сказать, голова распухла от мыслей. Возможно, мне удалось притвориться: он не понял, или я заставила его поверить, что я была вместе с ним.

Леонардо поворачивается ко мне и смотрит на меня, словно пытаясь понять до конца.

– У тебя не было оргазма, – выдает он таким уверенным тоном, будто бы объявляет мой цвет глаз.

– Да нет, что ты такое говоришь?

– Элена, я знаю твои оргазмы, – заявляет, проводя пальцем по моим щекам. – И этот не был настоящим.

В его словах нет упрека, но они заставляют мои щеки воспламениться. Леонардо не такой, как другие. Я должна была знать это. С ним нельзя притворяться.

– Наверное, просто устала, – я стараюсь оправдаться. – Наверное, дело в поездке или этих бинтах, которые заставляют меня чувствовать себя такой неловкой…

Мне хочется продолжать дальше, найти новые объяснения, чтобы скрыть правду, которую слишком тяжело признать. Но Леонардо заставляет меня умолкнуть.

– Т-с-с. Иди сюда, – притягивает меня к себе и, развернув, прислоняется грудью к моей спине. – Все в порядке. Ты не должна ничего объяснять.

Я с благодарностью забываюсь в его объятиях и закрываю глаза. Чувствую его дыхание на затылке, тепло его тела сливается с моим. Так и замираю в тишине, позволяя укачивать себя мелодии ракушек, которые касаются друг друга над нашими головами, ожидая, пока сон придет за мной.

Ничего не в порядке. Почти совсем ничего, кроме этого объятия.

Глава 8

Стромболи – это природа и первичные цвета. Если бы у меня были с собой мои рабочие инструменты, я бы сошла с ума, пытаясь воссоздать полноценный черный цвет земли, наполненный светом оттенок синего моря, абсолютный белый цвет домов. Этот остров уже совершил свое первое чудо: он вернул мне желание рисовать, непреодолимое желание играть с помощью взгляда и рук, испачкать одежду и кожу темперой, почувствовать запах свежей краски. Я думала, что потеряла это желание навсегда, но сейчас оно снова возродилось во мне сильнее прежнего.

Мы здесь уже неделю. День за днем я узнаю остров: ворчание земли, аромат цветов, полная тишина, отсутствие электрического света на улицах… Это неповторимый опыт – шагать вечером в темноте по улицам, едва освещенным светом луны и отблесками пламени вулкана. Стромболи – это другой мир. Мир, который привлекает и постоянно удивляет меня, в точности как Леонардо.

Сейчас я жду его на террасе.

Солнце высоко, и поверхность моря являет собой потрясающий узор из позолоченных чешуек. На улице довольно жарко, но это приятное тепло, а не та жарища, от которой, думаю, здесь страдают в августе, легкий ветерок щекочет мою кожу.

Леонардо ушел на рассвете. «Пойду проведаю рыбаков в порту», – прошептал он мне на ухо, а я была в полусне.

Не помню, чтобы он поцеловал меня, но если он даже это и сделал, то только в щеку. Теперь это так: Леонардо меня избегает после нашей первой и единственной ночи любви. На следующий день, немного стесняясь, я поведала ему, что мои трудности в достижении оргазма не были эпизодическими и что это продолжается уже довольно долгое время – по правде говоря, с того момента, как мы расстались. Он не показался мне слишком обеспокоенным и ограничился тем, что заверил меня, поцеловав в лоб: «Не думай об этом, все наладится». А потом заговорил о другом.

С тех пор мы не только ни разу не занялись сексом, но у меня такое ощущение, что он стал равнодушным ко мне: он больше не притрагивается ко мне, разве что почти братскими жестами, и остается невосприимчивым к моим попыткам соблазнить его. Может, я ему внезапно разонравилась? Или моя неспособность получить удовольствие отбивает у него всякое желание?

У меня не хватает смелости спросить его, прежде мне надо изучить его, чтобы понять, действительно ли я привлекаю его или это одна из его безжалостных игр, в которых я, как обычно, являюсь просто пешкой. И это странное равнодушие между нами превратилось в нечто вроде молчаливого соперничества, которое я приняла, хотя и не понимаю его смысла.

Единственное, в чем я уверена, – я совсем не устала от него. Я хочу его все больше с каждым днем. И Леонардо словно нарочно провоцирует меня, болтаясь по дому с обнаженным торсом, напоминая Нептуна в бермудах и шлепанцах, с кожей, позолоченной солнцем, встрепанными, пахнущими морем бородой и волосами и этими глазами, которые кажутся бездной. Остров с бесстыдством обнажил всю его сексуальность, и мне постоянно приходится подавлять безудержное инстинктивное желание обнять его, потрогать и овладеть им. Если бы на его месте был другой, я бы так и сделала: я научилась быть очень прямолинейной с мужчинами, брать инициативу на себя, не задумываясь и не мучаясь вопросом, кто сделает первый шаг. Но с ним все не так просто: язык обольщения между нами более сложный, как зашифрованные стратегические послания.

Самое парадоксальное – хотя Леонардо избегает физической близости, в эти дни он стал заботливее обычного. Он готовит мне разнообразные вкусности из плодов этой земли, уделяет мне все свое внимание, как важной гостье. Вчера, например, он вернулся из очередного ежедневного путешествия в поисках кулинарных открытий с подарком для меня. Я этого не ожидала, Леонардо вовсе не тот тип мужчины, который, выходя из дома, возвращается с сюрпризом. Я открыла пакетик из белого шелка, в нем был прекрасный серебряный браслет для щиколотки.

– Его сделал Альфио, местный ремесленник. Мы с ним знакомы с детства, – объяснил Леонардо с удовлетворенной улыбкой, надевая мне браслет на левую щиколотку.

В этот момент я почувствовала, как внутри меня разгорается огонь. А Леонардо погладил меня по щиколотке и нагнулся, чтобы поцеловать изгиб ступни. Я была вне себя: рой горячих мурашек поднялся промеж ног, зажигая меня влажным бесконтрольным желанием. Я думала, что Леонардо продолжит, что этот поцелуй станет прелюдией к чему-то большему, но нет, он отодвинулся, оставив меня в замешательстве и неудовлетворенности. Почему он развлекается тем, что мучает меня подобным образом?

«Не знаю, сколько я еще смогу выдержать», – думаю, снимая пляжное полотенце с вешалки. Затем иду на кухню и готовлю себе свежевыжатый сок из апельсинов и лимонов. Только что сорванные цитрусовые имеют восхитительный вкус. Раньше я всегда относилась к ним с предубеждением, а теперь не могу жить без них.

Вскоре приходит Леонардо, в руках сетка, из которой торчит бесформенная масса иголок и водорослей.

– Только что выловленные морские ежи, – заявляет он, довольный, опуская добычу в мойку.

Я приближаюсь, с любопытством разглядываю его улов.

– Они свежайшие, – продолжает с гордостью, перемешивая их в воде мойки, – мне их дал Гаэтано.

– Тот, который приходил недавно? – я вспоминаю встречу с мужчиной с седеющими волосами до плеч, курчавой бородой и крупными руками, привычными плести рыболовные сети.

– Именно он, – кивает Леонардо с улыбкой, – Гаэтано – сын Нины, он рыбачит с десятилетнего возраста.

– На первый взгляд вид у них совсем не располагающий, – говорю, осматривая ежей с недоверием. Они размером с теннисный мячик и покрыты неисчислимым количеством угрожающих иголок.

Леонардо с удивлением смотрит на меня:

– Ты что, никогда их не пробовала? Не могу поверить!

Качаю головой.

– Но зато как-то один морской еж попробовал меня. В Лигурии[42], мне было лет четырнадцать. Боль была адская!

Леонардо улыбается:

– Сегодня вечером у тебя наверняка создастся гораздо более приятное впечатление о морских ежах.

Это объявление звучит нескромно, как мне кажется.

– Жду не дождусь, – выдавливаю из себя в ответ и чувствую, как его рука скользит по моей спине до парео из шелка и останавливается, не дойдя до ягодиц. Моя кровь бурлит. Боже, я хочу поцеловать его, прямо сейчас. И хочу сделать с ним все остальное.

Но Леонардо сразу же отодвигается и начинает очищать апельсин.

– Тебе очень идет браслет на щиколотке, – замечает он, как ни в чем не бывало, – но лучше бы надеть его на правую ногу.

– Ты что, издеваешься?

Моя правая нога по-прежнему затянута перевязкой.

– Я имел в виду, когда поправишься.

– И почему на правой?

– Носить браслет на правой щиколотке – знак верности любимому человеку, – объясняет насмешливым тоном.

К чему это он? Приподнимаю вопросительно бровь:

– Ты что-то пытаешься мне сказать?

– Я думал и так понятно, что с этого момента ты моя и больше ничья, – говорит Леонардо совершенно естественно и забрасывает в рот дольку апельсина. Он так устроен: всегда произносит самые важные слова – те, что все меняют, – так, словно они ничего не значат. Неожиданно делает ход конем, а я каждый раз чувствую себя оглушенной, но стараюсь сохранять отрешенный вид.

– Ну, значит, и ты только мой и ничей больше, – забрасываю удочку и, скрестив руки на груди, пытаюсь изобразить ту же непринужденность.

Пухлые губы Леонардо складываются в улыбку, он по-прежнему жует апельсин. Боже, это уже слишком: чувствую внезапное желание укусить их. Не знаю, смогу ли я удержаться. Делаю шаг к нему, но он снова отодвигается, поворачиваясь к мойке. Оставляя меня, как дуру, смотреть на его спину и спрашивать саму себя, что мне с этим делать.

Ну хватит, наступил момент действовать. Начинаю маневр соблазнения – прислоняюсь спиной к столу, упираясь руками в край:

– А ты мне не поправишь застежку на браслете? У меня не получается… – говорю самым сексуальным тоном, на который только способна.

Леонардо поворачивается ко мне и приближается. Я приподнимаю ступню, касаясь его бедра, и он берет ее руками. Затем быстрым точным жестом стягивает застежку браслета на щиколотке:

– Ну вот, все в порядке, – говорит мягким уверенным голосом.

Похоже, он усмехается? Его дыхание еще ласкает мою лодыжку. Ну же, почему ты меня не поцелуешь? Я снова хочу почувствовать твой язык…

Леонардо обращает ко мне взгляд, полный обещаний, но в следующий момент отпускает мою ступню, заботливо ставя ее на землю.

– Пойдем прогуляемся по пляжу, – предлагает, потирая подбородок.

Вот черт, этот жест будто обжигает меня. Почему бы нам не пойти в спальню и не заняться любовью? Но ни одно из этих слов не сорвется с моих губ.

– Хорошо, – отвечаю вместо этого с натянутой улыбкой. Беру сумку и с раздражением забрасываю ее на плечо. – Пойдем!

* * *

Пляж Спьяджа Лунга[43] прекрасен. Вероятно, он самый красивый на острове: ковер из блестящих черных камушков у прозрачного синего моря. Сегодня утром здесь почти никого нет, кроме компании молодежи да пары нудистов, укрывшейся в отдалении.

Я уже, хоть и с трудом могу ходить без костылей. Конечно, двигаюсь я очень медленно и, преодолев сто метров, останавливаюсь отдохнуть, но все же делаю значительные успехи. Возможно, благодаря климату или энергии этих мест, или благодаря Леонардо, но с каждым днем мое состояние улучшается.

Черный песок выделяет потрясающее тепло, и, соприкасаясь с этими камушками, разогретыми солнцем, я почти не чувствую боли в ноге. Леонардо ныряет в море. Затем, поплавав некоторое время, возвращается и растягивается рядом со мной, загадочный и красивый, как древний грек. Мокрая кожа, взъерошенные волосы, рука, рассеянно пробегающая по темным камням. Каждая деталь вызывает во мне трепет.

– Как продвигаются поиски для книги? – спрашиваю внезапно, стремясь облегчить это сексуальное напряжение, которое будоражит меня уже несколько дней.

– Хорошо! – он улыбается, довольный. – Сегодня утром я встретил знакомых в порту и за разговорами получил новый рецепт: ла паста аль фуоко[44], я такой версии рецепта никогда не слышал.

– Название многообещающее, – делаю паузу, представляя себе его за приготовлением пасты. – Знаешь, мне в голову пришла одна мысль…

– Ну? – Леонардо приподнимается, заинтересовавшись.

– Мне хотелось бы проиллюстрировать твои рецепты, – заявляю с уверенностью. – Может быть, акварельными рисунками. В общем, в манере, отличающейся от обычных кулинарных книг с фотографиями.

– Элена, да это потрясающая идея! – Его глаза загораются.

– Жаль, что не могу начать сразу же. Я ничего с собой не взяла для рисования, – изображаю грустную гримасу. – А здесь нет магазина, где продают краски?

– Не думаю, – Лео разводит руками, – боюсь, что найти то, что тебе нужно, можно только в Мессине, – он как будто раздумывает над чем-то.

– Неважно, я пока могу сделать карандашные наброски, а потом в Риме доделаю все остальное.

– Ну, если мы еще вернемся в Рим.

– Что?

– Многие, приехав сюда, уже не смогли вернуться обратно.

– Ну да, конечно, героиня Ингрид Бергман, – подшучиваю над ним, – но это был просто фильм, к тому же снятый в 1949 году.

– А разве ты не хотела бы всегда так жить?

– Да нет, я совсем не против, – говорю, вздыхая и глядя прямо перед собой. Здесь я ни в чем не нуждаюсь, только бы снова почувствовать себя желанной для него.

* * *

Вечером, вернувшись домой после прекрасного дня, проведенного на море, Леонардо завладевает кухней, своим царством, и дает волю творческой энергии, которая с утра бурлит в нем.

– Ну что, как их есть, этих ежей? – спрашиваю, нагибаясь над мойкой, чтобы получше рассмотреть.

– Хочу сделать спагетти, как научила меня Нина, – говорит Леонардо, повязывая платок из черного льна вокруг головы. – Паста с ежами всегда была ее коронным блюдом. Сегодня, после уговоров, мне наконец-то удалось узнать у нее секрет этого рецепта. Ты можешь себе представить? Я уже десять лет ее об этом прошу, и она всегда изображала таинственность. Нина решилась поделиться, лишь когда я сказал ей, что хотел приготовить это блюдо для тебя. – Леонардо громко смеется. – А вообще их можно есть прямо так, сырыми.

Он бросает на меня убийственный взгляд, затем голыми руками берет одного ежа и с чрезвычайной деликатностью раскрывает его на середине, обнажая рисунок в форме звезды.

– Какой он красивый внутри, – замечаю, любуясь оранжевыми дольками, расположенными по кругу. Леонардо тянет одну из них пальцами.

– Попробуй, – предлагает, приближая его к моему рту.

Мое сердце начинает биться быстрее. Раскрываю губы и вонзаю зубы в плоть, позволяю ей раствориться на языке. Это новый вкус, мясистый и соленый, который мгновенно завладевает моим небом.

– Вкуснятина, – бормочу, прикрыв глаза, и чувствую мягкий вкус морского ежа, скользящего по моему горлу.

Сразу же после этого наши взгляды встречаются, высвобождая дикую, наполненную ожиданием энергию. Аромат морского ежа достигает желудка и возрождает острое желание, пульсирующее в животе. Сегодня ночью этот мужчина снова станет моим, я клянусь себе в этом.

Леонардо заглатывает то, что осталось от морского ежа, а затем, с помощью ножа, открывает остальных и бросает содержимое в глубокую тарелку. Он делает это с такой естественностью, словно у него по рукам протекает магическая жидкость. Уверенным жестом берет оливковое масло и наливает немного на сковородку, рисуя двойное S. Он не просто готовит, он создает картину вкусов, образ которой держит у себя в голове: он художник, алхимик, маэстро кулинарии. Чем больше я смотрю на него, тем больше он меня завораживает. Леонардо зажигает огонь и, когда линия масла расширяется до круга, добавляет дольку чеснока, два острых перчика и несколько ложек ежовой икры. Затем поливает все белым вином, и воздух окрашивается сине-серебристым пламенем, которое растворяется со свистом в одно краткое мгновение.

– Ты приготовишь спагетти? – просит он, указывая на кастрюлю с кипящей водой на соседней конфорке.

– Ок. – Открываю упаковку, но у меня сразу же возникает сомнение, и я спрашиваю: – Их надо ломать пополам? – Если я правильно помню, моя мама всегда так делала, но кто знает, с шеф-поваром, знаменитым на весь мир, ты всегда на шаг от роковой ошибки.

– Нет, – отвечает Леонардо без тени укора, не акцентируя тот факт, что, вероятно, я сказала нечто чудовищное. Он забрасывает на плечо полотенце, которое держал в руке. – Возьми пучок и поставь его в центре кастрюли.

Я делаю, как он мне велел. Он сзади, его руки помогают мне, его член касается моих ягодиц, губы вблизи моего уха.

– А теперь отпусти его и оставь, – шепчет.

Исполняю. Спагетти, затянутые кипящей водой раскрываются, будто цветок.

– Прекрасно, – Леонардо касается губами моих волос, и я таю, огонь плавит меня изнутри. Затем он отдаляется и наполняет вином два бокала. – Немного мальвазии?

– Ок, спасибо, шеф, – делаю ударение на этом слове и взмахиваю ресницами – это намеренная провокация.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня:

– Ты случаем не пытаешься меня соблазнить?

– Да, шеф, – отвечаю сухо, как делают его помощники, но мне не удается оставаться при этом серьезной. – Тебе это нравится?

– Не знаю… – он вздыхает, скрывая улыбку. – Это значит, что мне нужно придумать что-нибудь особенное для тебя.

Дрожь возбуждения пробегает у меня по спине. Атмосфера начинает разогреваться. На сей раз, дорогой шеф, я не позволю тебе победить. Буду играть на опережение. У меня есть подходящая идея. Ставлю бокал на стол:

– Извини, мне надо на минуту в туалет.

– Через несколько минут все будет готово! – кричит, пробуя одну спагетти.

– Конечно, я сразу же вернусь.

Мне не нужно много времени, чтобы осуществить то, что у меня на уме.

Вхожу в туалет мелкими шажками, уже без костылей. Моя тень отражается на плитке из голубого гранита, возвращая мне другую часть меня, ту, которая долгое время оставалась в заточении: женщина, которая рискует и не спрашивает разрешения. Пришел момент представить ее Леонардо: уверена, что перед ней он не устоит. Опираюсь руками на раковину и смотрю на себя в зеркало: глаза блестят, легкий румянец окрашивает щеки. Это банальная игра, но мне она ужасно нравится. Делаю глубокий вдох и стягиваю трусики из-под платья. Мне не нужно трогать себя, чтобы понять, что я уже увлажнена от желания: никто, кроме него, не сможет удовлетворить его.

Затем, словно просто отошла помыть руки, возвращаюсь обратно. Леонардо уже накрыл стол на террасе со свечами и цветами бугенвиллеи, разбросанными по скатерти.

– Это просто чудо! – восклицаю, широко распахнув глаза.

– Лучшая часть еще впереди, – отвечает он. Через мгновение появляется из кухни с дымящимся блюдом пасты в руках, на лице удовлетворенная улыбка. Он снял повязку с волос, но белое полотенце по-прежнему свисает с плеча, касаясь скульптурных мышц. Опускает керамическое блюдо в центр стола и подает мне:

– Давай, Элена, приступай.

Я сажусь напротив него, уложив салфетку на колени.

– Мне немножко, – говорю (сейчас мне хочется совсем не спагетти).

Но он ставит передо мной полную доверху тарелку. Я изображаю на лице выражение покорности:

– Так и скажи, что решил убить меня передозировкой углеводов! (Помимо воздержания от секса…)

– Вот увидишь, тебе понравится, и ты попросишь добавки. – Тон его голоса – низкий, соблазняющий.

Леонардо снимает полотенце с плеча и бросает на скамеечку. Потом садится и, разглядывая меня в упор, наливает вина. Под его горящим взглядом я таю, инстинктивно прикрывая ноги салфеткой. Мне бы не хотелось, чтобы он сразу же заметил, что под платьем я обнажена.

– Ну как? – спрашивает, когда я пробую. – Вкусно?

Я концентрируюсь на еде, медленно жую, проглатываю.

– Хочешь правду?

– Ты же знаешь, врать запрещено.

– Это… – Я прикрываю глаза, с губ срывается легкий стон, – это оргазм. – Я произношу это так, словно только что почувствовала его.

Леонардо откидывает голову, взрываясь громким смехом. Обожаю, когда он смеется.

– Секрет Нины – каперсы, – объясняет. Берет один с тарелки и приближает его к моим губам, просовывая его мне в рот. Ощущаю, что щеки у меня горят.

Я наслаждаюсь зрелым вкусом каперса, ерзая на стуле. Хочу, чтобы Леонардо притронулся ко мне, хочу его до умопомрачения, схожу с ума…

Но он с равнодушным видом возвращается к своей тарелке и спокойно наворачивает спагетти на вилку. Я решаю, что наступил момент действовать. Стараюсь сосредоточиться и продуманным жестом роняю на пол салфетку, рядом с его ногами.

Делаю вид, что пытаюсь поднять ее, но Леонардо упреждает меня:

– Оставь, я подниму, – говорит он.

Хорошо. Попался. Я в спешке приподнимаю платье на бедрах, затем слегка раздвигаю ноги. Я вся вспотела, даже сидя, чувствую пульсацию моей влажной вульвы.

Леонардо поднимается с неподдающимся расшифровке выражением лица.

– Держи.

Он с любезностью подает мне салфетку. Он удивлен? Возбужден? Ему понравилось? Даже и не знаю. Он продолжает есть.

– Значит, ты решила провоцировать меня, – произносит некоторое время спустя, словно разговаривая сам с собой.

– Да, и собираюсь продолжать дальше, – отвечаю с вызовом. Протягиваю под столом ступню и касаюсь его ноги. Затем поднимаюсь, забираясь ему в промежность. Член такой твердый, что я чувствую его даже сквозь ткань брюк. Отпиваю еще глоток вина и провожу языком по верхней губе.

Наши взгляды встречаются почти в открытом вызове. Слышу его тяжелое дыхание. Он закрывает глаза, а когда снова открывает их, зрачки расширены. Прекрасно, получается: он тоже не так уж неуязвим… Наслаждаюсь эффектом, который оказываю на него, и в ответ мое возбуждение тоже нарастает. Я хочу этого мужчину, и скоро он станет моим… Но в этот момент он берет мою ступню и отдаляет ее от себя.

– Довольно, Элена, – предостерегает меня, со строгим и одновременно полным желания лицом. Никогда не видела у него такой взгляд.

– Я хочу заняться с тобой любовью, – заявляю, открывая карты.

– Я тоже.

– Ну и почему ты тогда избегаешь меня в последние дни?

– Потому что не хочу достигать оргазма в одиночку.

– Что? – распахиваю глаза, подпрыгнув на стуле. – Ты хочешь сказать, что больше не хочешь меня просто потому, что я не могу получить оргазм? – Взрываюсь, и слова вырываются на одном дыхании.

– Элена, я пытаюсь сделать все, чтобы и ты тоже смогла вновь получить удовольствие.

– Ах, вот что? И поэтому ты держишь меня на сухом пайке? – я готова поспорить.

– Именно так, – подтверждает он, убежденный. – Ты сама сказала, что в последнее время у тебя была передозировка секса. Думаю, что сейчас твоему телу нужно прийти в себя.

Опускаю взгляд. Мне хочется заткнуть уши. Ненавижу, когда он прав.

Он продолжает, голос все мягче, с оттенком нежности:

– Если безудержно заниматься сексом, это не позволит тебе ощутить удовольствие.

– Видимо, доктор Ферранте нашел рецепт для меня, – отвечаю с сарказмом.

– Нет никакого рецепта, это просто попытка помочь тебе.

– Мне это кажется глупым наказанием. Ты поставил меня в угол, как непослушную девочку.

– Это не наказание, а освобождение, – продолжает он. – Постоянно потворствовать своему аппетиту совсем не значит ощущать удовольствие. Иногда нам необходимо пройти через отстранение или даже через боль, чтобы снова почувствовать оргазм.

Я колеблюсь между потребностью довериться ему и желанием взбунтоваться. В глубине души надеюсь, что Леонардо действительно найдет способ исцелить меня, но то, что я предстала перед ним такой уязвимой, унижает меня и заполняет неудовлетворенностью.

– В полном соответствии со стилем Леонардо, ты решил все сам, словно мое мнение ничего не значит, – говорю я под конец, скрестив руки.

– Возможно, я слегка заигрался, увлекся, это да… ты же знаешь, что мне нравится провоцировать тебя.

Он старается смягчить тон с помощью одной из своих дьявольских улыбок. Затем приближается и пальцем проводит по моей щеке.

– Ты не обижайся, мне тоже сложно устоять. – Он прикусывает губу, пронизывая меня взглядом.

– А если я скажу тебе, что абсолютно не согласна? – бросаю в ответ, выпрямляя спину и делая воинственное выражение лица.

– Прекрасно, – одобряет, разводя руками. – Принимаю вызов!

Я смотрю на него без слов некоторое время и затем осознаю, что у меня нет особого выбора: я не могу заставить его заняться со мной любовью, если он не хочет.

– Не стоит меня недооценивать! – угрожаю, просто чтобы выиграть время. – Сейчас я не была готова, но вот увидишь… – хорохорюсь, но сдуваюсь, как неудачно сделанное суфле. Вздыхаю, смирившись. – Слушай… скажи мне хотя бы, как долго будет продолжаться это мучение.

– Кто знает? Посмотрим. На самом деле все зависит только от тебя.

– Можно мне хотя бы обнять тебя? – спрашиваю с понурым выражением лица. (На пределе разочарования всегда проглядывает моя комичная сторона.)

Леонардо смеется и прижимает меня к себе, укачивая в сильных руках. Усиленно вдыхаю его запах и наслаждаюсь контактом с его телом. Я в молчании ждала его целый год и теперь, когда он передо мной, не могу получить его. Ненавижу его, но очень люблю. И должна признать, никогда не переставала любить.

Он склоняется к моему уху, сдвигает волосы и шепчет:

– Теперь тебе лучше?

– Просто я так сильно тебя хочу! – отвечаю, упираясь лбом в его плечо.

– Я тоже тебя хочу, но могу подождать столько, сколько потребуется. – Он приподнимает мое лицо и нежно целует. – Прежде чем встретить тебя, я всегда был в борьбе с самим собой. Думал, что обязан вырвать у жизни все то, что она может предложить мне: самое экстремальное удовольствие, профессиональное удовлетворение, любой шанс сиюминутного счастья. А потом появилась ты, и я понял, что надо уметь ждать, тогда жизнь сама делает подарки.

Я чувствую себя уничтоженной и реабилитированной одновременно, как во время алхимического превращения. Забываюсь в его объятиях, вдыхая аромат его кожи, но теперь знаю, что я не проиграла.

Луна улыбается нам, отражая в море свой светящийся профиль, и маяк на Стромболиккио в ответ загорается белым светом.

Мы принадлежим этому острову, я и Леонардо.

Глава 9

Как обычно, с тех пор как мы приехали, утром Леонардо вышел рано в поисках гастрономических секретов. Его кулинарная книга постепенно обретает форму, я понимаю это по количеству листков, полных заметок, оставленных по всему дому. С маниакальной точностью он записывает каждую мелочь, которую удается узнать: качество ингредиентов, методы приготовления, презентация блюда на тарелке. Все это снабжено специальными терминами, о значении которых я могу только догадываться: «вспенить», «украшать», «разделать», «курт-бульон»[45], «канапе». Иногда я подглядываю, когда Леонардо пишет, и мое любопытство и вопросительное выражение лица вызывают у него улыбку. Это правда, в кулинарии я никогда ничего не понимала (и пожалуй, меня это никогда особенно и не интересовало), но теперь я решила, что хочу приложить усилия и получить хотя бы базовые навыки: я не могу иллюстрировать его рецепты, не имея даже приблизительной идеи о том, как их воплощают!

И мои усилия были вознаграждены результатами – мне уже удалось сделать два карандашных наброска: спагетти с морскими ежами и рыбный суп, который здесь называют ‘gnotta.

Неплохо для начала, даже я (требующая всегда по максимуму от себя самой) вполне удовлетворена результатом. Конечно, если бы у меня были акварельные краски, все было бы иначе, но жизнь на этом острове дает мне важный урок: нет смысла хотеть все и сразу, нужно уметь ждать, потому что ожидание – это не потерянное время, а ценная возможность подготовиться к грядущему. Здесь, на Стромболи, я поняла, что ничего нельзя считать само собой разумеющимся, каждая вещь ограничена до минимума, и на все требуется время: плоды земли, корабли с континента с грузом товаров и людей, извержения вулкана.

А теперь кто-то даже ожидает меня: Леонардо. В этом зачарованном месте, только здесь, мы сможем полностью воссоединиться. Но как, если он будет продолжать выдерживать дистанцию?

Этот вопрос постоянно терзает меня и не оставляет в покое даже сейчас, когда я завтракаю на террасе. С вечера, когда Леонардо заговорил со мной о воздержании, между нами установилось молчаливое соглашение: мы хотим друг друга, но сдерживаемся. Проблема в том, что чем больше мы воздерживаемся, тем больше хотим. Мы изучаем границы нашего желания, натягивая до бесконечности нить, которая рано или поздно порвется. Нам остается только ждать, чтобы узнать, когда и каким образом.

Отпиваю глоток сока и откусываю еще один кусочек от nacatuli, от которого не могу отказаться: суперкалорийное печенье, традиционное для Эолийских островов, с начинкой из миндаля, апельсиновой кожуры и корицы, – оно такое вкусное, что ела бы его тоннами.

– Можно войти? – женский голос мягко доносится от входа. Леонардо всегда оставляет дверь открытой, не закрывая ее на ключ даже ночью, впрочем, как и все местные жители.

Я приподнимаюсь неспешно (здешнее отсутствие суетливости уже становится неотъемлемой частью меня) и замечаю, что в комнату вошла Нина. В одной руке у нее плетеная корзинка с чистыми полотенцами, в другой – бутылка с загадочным содержимым.

– Добрый день, – сердечно приветствую ее. Эта замечательная синьора мне очень нравится.

– Чао, Элена, – она улыбается и ставит корзинку на пол. – Вот, свежевыстиранные.

– Спасибо, вы не должны были.

С тех пор как мы приехали, Нина только и делает, что работает на нас. Ее доброта ставит меня в неловкое положение.

– Не волнуйся, мне приятно делать это, правда, – заверяет она, сверкая живыми голубыми глазами. – Еще я принесла вот это, – она ставит бутылку на стол, – ты обязательно должна попробовать.

– Что это? – спрашиваю.

– Ликер из гранатов.

– Замечательно, – улыбаюсь, даже глазами. – Так, значит, это тот самый знаменитый ликер, который делаете только вы? По секретному рецепту? Леонардо рассказывал мне о нем, как о диковинном эликсире…

– Лео всегда преувеличивает. – Она качает головой и смеется.

У меня вызывает нежность ее манера называть так Леонардо. Ее лицо сияет, когда она произносит его имя.

– Нисколько он не преувеличивает, – отвечаю с убеждением, – недавно Леонардо приготовил на вечер пасту с морскими ежами по вашему рецепту, она была потрясающая.

– Спасибо, дорогая, – она широко улыбается, – но он уже давно перегнал меня по кулинарному мастерству.

– Леонардо также признался мне, что без вас никогда не стал бы знаменитым поваром. Он рассказал мне многое о своем детстве и о том, насколько вы были важны для него.

Нина вздыхает и покачивает головой, словно думая о чем-то своем.

– Ты не можешь себе представить, как я счастлива, что он снова здесь. Он уже много лет не возвращался и в последнее время был мрачным, беспокойным. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Можно я признаюсь тебе кое в чем? – Нина кладет мне руку на плечо и, не давая мне ответить, продолжает: – Мне Лукреция совсем не нравилась. Она была одержимой дьяволом, бедняжка. – Нина поднимает глаза к небу, с легким отчаянием: – Леонардо очень ее любил, но они не были счастливы вместе, не судьба, – затем с нежностью проводит грубой рукой по моей щеке. – А ты такая хорошая… с тобой он спокоен, счастлив, как когда был ребенком.

Я улыбаюсь ей, завороженная и смущенная, надеясь всей душой, что она права.

– Но позволь мне дать тебе совет, – продолжает Нина, внезапно принимая серьезный и мудрый вид. – Не позволяй его характеру подавить тебя. Лео крушит и ломает, как хочет, он капризный и деспотичный, но в глубине души не хочет, чтобы ему повиновались, ему не нужна рядом женщина, которой он может манипулировать в свое удовольствие. Чтобы удержать его, ты должна показать, что у тебя есть характер, что ты можешь сделать свой выбор и без него!

Этот момент женского сообщничества внезапно позволяет мне почувствовать себя как дома, я буквально ловлю каждое слово Нины.

– Леонардо всегда был таким, с детства, – продолжает она. – Он любыми средствами должен получить то, чего хочет, упрямый, как осел, но больше всего на свете он обожает, чтобы его удивляли. Потому что, хотя он прекрасно знает, чего хочет, на самом деле его покоряет все неожиданное.

Я – без слов. Нина описала натуру Леонардо с той ясностью, какой мне не удалось достичь за многие месяцы страданий по его вине.

– Спасибо за совет, – говорю, и в голове рождается план.

Вот что мне нужно делать: единственный способ победить в игре с Леонардо – не следовать его правилам.

Нина собирается уходить. Опускает взгляд на мою ногу, уже без перевязки.

– Я смотрю, тебе уже лучше, – замечает с радостью.

– Да, слава богу, – отвечаю со вздохом облегчения. – Сегодня последний день с бинтами… мне сказал это доктор Кризафулли.

– О, доктор Кризафулли очень хороший! – уверяет меня Нина. – Он сам делает лекарственные снадобья из местных трав. Ты – в надежных руках.

Она прощается и уходит, а я остаюсь думать в одиночестве. Наставления Нины очень ценны, мне теперь нужно лишь понять, как применить их на практике.

* * *

Вечером я жду с нетерпением, когда Леонардо вернется: это он снимет с меня последнюю повязку. Доктор Кризафулли объяснил ему детали этой операции и посоветовал срезать несколько листьев алоэ, растущего в саду, чтобы сделать освежающую примочку. Затем он рекомендовал мне не очень напрягать мышцы как минимум неделю, но это не столь важно: я действительно на седьмом небе оттого, что скоро освобожусь от этого чужеродного тела, которое таскаю за собой уже давно. И особенно потому, что смогу тогда искупаться в этом неповторимом море.

Я целиком доверяю рукам Леонардо – гораздо больше, чем его сердцу и голове…

Сижу на кухне на деревянном стуле, а он на коленях передо мной с добродушным и сосредоточенным взглядом начинает разматывать бинт от колена и спокойно спускается до лодыжки, касаясь меня костяшками пальцев. Это легкое, как щекотка, касание пробуждает кожу от спячки.

– Наконец-то свободна! – восклицает Леонардо. Кладет бинт на пол и начинает массировать меня обеими руками.

– Мне это кажется сном! – Не знаю, что меня больше радует: то, что я сняла с себя это мучение, или то, что он сейчас касается меня, после того как избегал этого так долго.

Мы смотрим друг на друга в молчании, и Леонардо продолжает этот волшебный массаж. Тот факт, что моя нога совсем не в лучшем виде (дряблые мышцы и отсутствие депиляции), как ни странно, совсем меня не смущает. Чувствую, как кровь начинает бежать по жилам и все тело снова дышит. Леонардо берет в руки лист алоэ размером с бифштекс, разрезает ножом и достает массу его желатинообразной ткани светло-зеленого цвета.

– Ты уверен, что это поможет? – спрашиваю с выражением отвращения.

– Как ты смеешь сомневаться в докторе Ферранте? – говорит он шутливо. – Моя мать всегда обращалась к нему, когда я возвращался домой с разбитыми коленками… то есть каждый божий день. Скажем так, я был очень подвижным ребенком.

Я улыбаюсь, представляя его в детстве. Воображаю, как он носится босиком по мощеным улочкам острова – вулкан энергии из крови и плоти.

Леонардо опускает алоэ на мое колено и растирает мякоть донизу, со сводящей с ума медлительностью. Чувствую приятную прохладу, которая достигает моего живота. Эта эротичная прохлада растекается по каждому сантиметру кожи, когда он проводит алоэ вдоль ноги, чуть не касаясь промежности.

Я напряжена, как сгусток энергии, готовый к взрыву. Мне хотелось бы взять Леонардо за волосы, притянуть его лицо к своему и поцеловать его со всей силой, на которую я только способна. Смотрю, как его руки двигаются вдоль моей ноги от щиколотки до колена, эти руки, настолько сексуальные и уверенные в себе. Слегка изгибаю спину и прислоняюсь к спинке стула, откидывая голову назад. Соски напряжены, на губах прилив крови. Мое тело извивается в сладкой агонии.

Он наблюдает за мной, как хищник из западни. Его пальцы постепенно увеличивают натиск на мою плоть, вниз-вверх по бедру и каждый раз касаются моего удовольствия. Я чувствую, как он задевает за ткань трусиков. Вот, говорю себе, сейчас это случится, сейчас он сделает кошачий бросок и овладеет мною… но нет. На пике возбуждения Леонардо убирает руки с моей ноги, словно обжегшись, поднимается и вытирает тряпкой руки от сока алоэ.

– А теперь отдохни. Я приготовлю ужин, – говорит мне. И удаляется, почти не глядя на меня.

* * *

Поужинав неторопливо, до наступления темноты мы сидим на террасе, попивая вкуснейший ликер из граната, приготовленный Ниной. У него насыщенный аромат, необычный на первый взгляд вкус, который притязает на то, чтобы завоевать тебя. Как это сделал Леонардо со мной. Мысли сразу же возвращаются к тому гранату, который он позволил мне познать, во всех смыслах этого слова, в Венеции, осенним днем. Тот день теперь представляется мне таким далеким. Видимо, именно тогда я начала, не отдавая себе в этом отчета, страстно желать его.

Леонардо тем временем зажег сигарету и сделал первую затяжку. Выпустил дым на протяжном выдохе, окрашивая воздух тающим белым облаком, которое растворяется при лунном свете. И этим горячим паром он словно бросает вызов вулкану – душе острова.

Очень жарко, это та самая жара, которая пробуждает чувства и воспламеняет страсть. Обычная пара сейчас уже, наверное, давно занималась бы сексом.

Мой взгляд скользит от его мягких губ до потной мускулистой груди, которая выступает, как щит, из расстегнутой рубахи. Мне хотелось бы иметь повязку на глазах, потому что я не могу устоять против его эротического заряда. Я по-прежнему чувствую возбуждение от того, что произошло раньше, и потушить огонь невозможно, продолжая поливать его бензином. Леонардо смотрит на меня как ни в чем не бывало, выдыхая дым с неспешностью, сводящей с ума.

Достаточно, мне нужно отдалиться от него. Сейчас.

– Я отойду, – говорю и встаю со скамейки босыми ногами на пол. Это потрясающее ощущение свежести немедленно возвращает меня к реальности.

Он смотрит на мою одежду, словно сквозь нее, и выдыхает очередной виток дыма, сжимая губы трубочкой вокруг сигареты. Лучше бы он так делал с моими губами, думаю про себя.

Я моментально ускользаю, проходя через комнаты довольно быстрым шагом. Вхожу в ванную, открываю кран мойки и неистово начинаю ополаскивать лицо. Вижу свое отражение в зеркале: мои ореховые глаза светятся желанием, губы припухли, кожа покраснела от солнца и жизненной силы. Вода стекает по лицу до самой шеи, намочив майку и позволяя увидеть грудь.

Впервые за долгое время я чувствую себя свободно. Без костылей, перевязок и бинтов. И наконец-то без страха. Я выздоравливаю, новая и легкая.

Я хочу Леонардо, хочу почувствовать то удовольствие, которое только он мне может подарить. Но Нина была права: настал момент получить то, чего желаю я. Возможно, ее слова значили именно это: чтобы удивить Леонардо, прежде всего я должна удивить саму себя.

И сейчас, впервые за все это время, я отключаю мозг и отдаюсь своим фантазиям.

Вхожу в комнату – в спальню, где столько ночей борюсь сама с собой, чтобы не прижаться к нему во сне, – и сажусь на край постели. Сижу так некоторое время, уставившись на надпись греческими буквами в центре стены: Panta rhei hos potamés – «все течет как река». С тех пор как я здесь, Гераклит стал моим гуру, если так можно выразиться. Но нынче во мне, мощное и неудержимое, течет желание.

Оставляю дверь открытой, с тем чтобы он услышал меня, понял, что я собираюсь делать. Прислонившись к изголовью из кованого железа, я растягиваюсь на льняных простынях. Все течет, как река: мое тело, мое желание, мои руки, пальцы, которые уже не могу остановить. Я должна трогать себя, я хочу этого. И я сделаю это сама. Без него. Всего мгновение, и я уже ласкаю себя промеж ног, ткань шорт напирает на влажные губы. Продолжаю так несколько секунд, как раз столько, чтобы не быть в состоянии остановиться, когда слышу, как Леонардо зовет меня.

– Элена? – Его голос спокоен, он не может вообразить себе то, что представится его глазам.

Не отвечаю и устраиваю поудобнее подушки под головой.

– Ты где? – его шаги раздаются в коридоре.

Я снова не отвечаю. Хочу, чтобы он нашел меня сквозь пламенное затишье моего желания.

Кладу руку на грудь и слушаю, как бьется сердце, не останавливая медленные и опасные ласки промеж бедер. Позволяю указательному пальцу почувствовать мокрое тепло внутри.

А потом внезапно появляется он, как раз в тот момент, когда я готова дать себе то удовольствие, которого жажду. Медленно отвожу руку от своих ног, а Леонардо останавливается на пороге, широко распахнув глаза. У него неведомое мне прежде ошеломленное выражение, которое волнует и меня тоже. Я удивила его, это уж точно.

Он опирается о дверной косяк и, взявшись руками за подбородок, выдает улыбку.

– Что ты делаешь, снова провоцируешь меня? – спрашивает, но его голос не такой уверенный, как всегда. В нем слышится что-то похожее на дрожь.

– Нет, я провоцирую саму себя, – отвечаю с дерзкой уверенностью.

Мои глаза в этот момент устремлены на него, со всем тем сексуальным зарядом, который я не могу больше сдержать и который выбивается из берегов. Затем внезапно закрываю их, не обращая внимания на его присутствие, запускаю руку в шорты, постепенно расстегивая молнию. Медленно провожу рукой по трусикам, по холмику Венеры, до того места, где чувствуется разгоряченная влажность, которая ждет только его.

Приоткрываю веки и встречаюсь взглядом с его глазами, темными, удивленными и горячими. Другой рукой ласкаю груди, выскользнувшие из майки. Чувствую, как соски твердеют под моими пальцами. Он неподвижен, ничего не говорит, но за него говорит его тело. Наши взгляды противоборствуют в тишине, повисшей над нами, разрываемой только звуком подвески из ракушек.

Снимаю шорты, но не трусики, потому что хочу почувствовать, как кружево скользит по моему телу, щекочет его, царапает губы, подготавливая их к удовлетворению. Снова закрываю глаза и, нажимая на ткань, сжимаю губы одну к другой, подталкивая внутрь решительным движением. Все набухает, расширяется, увлажняется. Я кончаю прямо перед ним, выставляя напоказ спектакль своих чувств, и хотя мне немного страшно, хотя бы раз я хочу полагаться только на саму себя. Сейчас я делаю что-то прежде всего ради себя, а не ради него.

Снимаю трусики, оставляя их среди простыней, теперь я полностью обнажена ниже талии, ласкаю ноги, раздвигаю их перед ним, затем медленно провожу руками вверх и кладу одну из них на половые губы, которые открываются под моим касанием. Другая рука продолжает подниматься по животу, по груди, до самого рта, который жадно принимает ее. На пальцах – мой вкус, и мне нравится это. Запускаю пальцы внутрь и двигаю ими вперед-назад, словно желая обнаружить точное расположение места, где таится мое удовольствие.

Вздрагиваю, но чувствую, что пальцев недостаточно, чтобы открыть врата оргазма. Мне хочется большего. Хочу почувствовать грешное ощущение заполненности. Леонардо продолжает наблюдать за мной, но не двигается. Он как окаменел: хочет меня, но знает, что сейчас он должен позволить мне сделать все самой. Протягиваю руку к тумбочке и ищу бутылочку его парфюма амбры. Вот она. Она в моей руке вместе с мыслью о нем. Маленькая изогнутая бутылочка из матового стекла в форме удлиненной капли, как в античные времена. Она гладкая и прохладная, твердая и полная сюрпризов. Скольжу ею вдоль живота, описывая окружность вокруг пупка, затем вниз, останавливаю с нетерпением на клиторе и продолжаю двигаться еще ниже. Я готова принять ее.

Медленно вталкиваю ее внутрь мягкими круговыми движениями, которые постепенно расширяют все во мне. Это несложно, она входит в меня, даря острое наслаждение. Затем начинаю двигать ею вперед и назад, вверх и вниз сначала медленно, затем все быстрее, до тех пор пока не чувствую ее глубоко внутри. Еще мгновение, и она становится каплей, переполняющей мою реку.

Я теряю контроль, забываю о нем и даже о себе самой. Сноп света взрывается, и я попадаю в затаенный уголок моей души, где боль и страх прошлого сливаются, уничтожаемые абсолютным удовольствием этого момента. Я наращиваю ритм толчков и полностью забываюсь. Стону и кричу, как никогда. Сжимаю бедра и напрягаю мышцы, чтобы получить все больше удовольствия, до предела. Я ощущаю всепоглощающий оргазм, тот самый, который все мужчины, бывшие со мной в течение всех этих месяцев, не смогли мне дать, тот самый, который я больше не в состоянии была чувствовать, который теперь вырвался без тормозов: изо рта, из моего лона, из глаз, из моей горячей кожи.

И все это происходит при немом присутствии Леонардо: перед его глазами в этот момент разворачивается извращенный и завораживающий спектакль. «Экстаз блаженной Людовики» возвращается в мои мысли, как пощечина, во всей своей волнующей красоте: тело, которое, казалось, вот-вот вырвется из мрамора, распахнутая одежда и лицо, поглощенное чем-то неуправляемым. Вот именно так я себя теперь чувствую: вне удовольствия и боли, словно в состоянии транса. Я словно парю над собой, оставив тело далеко отсюда. Все вокруг превращается в сон: постель, стены, перезвон ракушек, дыхание Леонардо, его аромат. Напряжение в мышцах спадает, и, потихоньку вытащив бутылочку с парфюмом из моей влажной вагины, я погружаюсь в пространство, где нет желаний и страхов, а только мистическое умиротворение.

Открываю глаза, промеж моих ног уже нет бутылочки с парфюмом. Сейчас там Леонардо: его волосы, мокрые от пота, его большие ладони, ласкающие меня, и его рот, покоящийся на моем холмике Венеры. Он собирает остатки моего удовольствия.

Я так и замираю, навзничь, молчаливая, и не чувствую неловкости за то, что только что сделала. Меня не смущают ни мое обнаженное тело, ни мои крики, ни полная поглощенность своими ощущениями.

Через мгновение Леонардо ложится рядом и нежно поглаживает мои волосы. Затем берет меня за подбородок и поворачивает мое по-прежнему ошеломленное лицо к своему.

– Тебе удалось это, Элена, – шепчет, со страстью глядя мне в глаза. – Это был самый прекрасный оргазм, который ты сама себе подарила.

Не знаю, что сказать и как продолжить, но улыбаюсь ему, потому что это он заставил меня осмелиться, превозмочь препятствие, найти ту часть самой себя, которая была мне незнакома.

Он позволил мне самой найти путь, и вот я наконец-то здесь, словно после долгого путешествия, уставшая, но счастливая.

Смотрю на Леонардо и понимаю, что по-прежнему чувствую потребность в нем. В нем внутри меня.

Хочу поцеловать его, но он уже целует меня первым. Поцелуй, который живет, вибрирует, пульсирует от желания. Наши горячие губы встречаются, обмениваясь энергией, скрытой в наших телах, как два соединяющихся сосуда.

Затем Леонардо срывает с меня майку, но я едва замечаю это, и скользит языком вдоль моих сосков.

Это случится снова.

И наконец-то я готова.