автордың кітабын онлайн тегін оқу  Всходы

Иероним Ясинский

I

Занималась заря. Сонная река зыблилась.

Молодой человек в соломенной шляпе вел под руку по отлогому берегу двух девушек. Одна была одета в кисейное платье с широкими немодными рукавами. Коса змеилась по ее спине. Другая, выше первой и стройнее, была в кофточке, расшитой серебряными шнурками. Черты лица у ней казались неопределенными, детскими, алый рот добродушно улыбался.

Впереди, по дороге, которая тянулась от пристани к городу, шли попарно еще молодые люди. Одни напевали, другие громко спорили.

Направо от них неподвижно лежал, дремля в сумраке рассвета, огромный сад. Налево, по ту сторону грязного канала, белели дома. В прозрачной тишине бледного утра странно звучали веселые голоса молодежи.

Начался город. Из окна двухэтажного дома высунулась старуха и опять спряталась. Улицы были пустынны.

Молодые люди мало-помалу разошлись в разные концы. Они кричали друг другу: «До завтра!», «до свидания!» и когда скрывались из виду, то некоторое время еще долетали до их слуха обрывки фраз, произносимых их удаляющимися товарищами.

Между тем группа из двух девушек и молодого человека в соломенной шляпе продолжала свой путь через весь город.

Они болтали неумолчно и фамильярно называли друг друга «Пьер», «Мэри», «Фаничка». Чувствовалась их взаимная близость. Молодой человек поворачивал свое красивое лицо то к одной спутнице, то к другой, и тогда они украдкой смотрели на него с загадочной тоской.

Небо алело.

На выезде, за городом, стоял каменный дом. Кругом высились старые тополи. Верхушки их золотило солнце, когда здесь остановились молодые люди.

Мэри и Фаничка крепко пожали руку Пьеру, и он приподнял шляпу. Он стоял все время возле них, пока, в ответ на звонок, не раздались на дворе тяжелые шаги. Девушки торопливо оглянулись на него и исчезли в раскрывшейся калитке, вдруг бросившей на него ослепительный луч. Когда калитка захлопнулась и тень снова окутала Пьера, он побрел назад.

Город между, тем просыпался, и дома, улицы, сады, церкви утопали в блеске золотого утра; дул свежий ветерок, пастух резал воздух звуками своего рожка.

II

Пьер шел. У крылечка маленького домика, выкрашенного светлой краской, он остановился и постучал в дверь, сначала робко, потом смелее. Наконец стал барабанить и кричать: «эй, вы, проснитесь!» и постепенно терял терпение.

Минут через пять, занавеска у окна заколыхалась, и из форточки выглянула его сестра, молодая женщина, в ночном чепчике, из-под которого на бледные щеки ползли темно-русые локончики.

— Ты, Пьер? — спросила она тихим голосом. — Что ты так стучишь! Мы всю ночь промучились с Шурочкой. Сейчас отворю.

Она скрылась и, громыхнув осторожно железным болтом, впустила брата в узенькую галерейку.

Он улыбнулся приветливо, чтоб загладить свою вину, и участливым шепотом спросил:

— Шурочке хуже?

— Да, отвечала молодая женщина, вздохнув. — Мы боимся, Пьер. Конечно, бедная девочка больна, но теперь что-то уж очень… Сеня вчера даже гимнастикой с ней не занимался. Пьер, если она умрет, я с ума сойду!

Губы у ней задрожали.

— Полно, Маша, — произнес Пьер.

Он пошел на цыпочках, точно хотел этим показать, что не всегда бывает груб и стучал по необходимости.

В конце галерейки была дверь, обитая клеенкой. Молодая женщина остановилась тут и, готовясь проститься с братом, начала вдруг расспрашивать его, было ли ему весело… Она всегда расспрашивала его; ей хотелось знать, что делается на белом свете. Пьер отвечал, держась за ручку двери, что да, было весело.

— Кто был да кто? — спросила она.

Он назвал имена.

— А Мэри и Фаничка были? — продолжала она допрашивать брата и, сквозь слезы — след недавнего горестного волнения — бросила на него лукавый взгляд, который раздражил его.

— Были.

Сестра печально вздохнула и прекратила допрос.

— Ну, спи, не сердись.

Он торопливо пожал ее горячие худые пальцы и вошел к себе, жмурясь от солнечных лучей, заливавших комнату, и чувствуя головокружение, боль в ногах и неодолимое желание лечь.

Он едва мог опустить штору и откинуть одеяло. Еще труднее было раздеться. Когда же он лег, то ему показалось, что его несет волна. Ему чудился лес, озаренный огнем костра, блеск реки; сквозь синий дым мелькали смеющиеся лица девушек, друзей, все куда-то плыло, быстрее и быстрее, и наконец Пьер заснул.

III

К двенадцати часам дня почти все обитатели каменного дома, что на выезде, собрались на террасе с трельяжем из дикого винограда. Солнце лишь там и сям пронизывало этот зеленый свод. Прямо виднелись клумбы с настурциями и георгинами, группы деревьев. Позади, в глубине — через отворенные настежь стеклянные двери — в полусумраке обрисовывалась массивная мебель гостиной и тускло сияла бронзовая люстра.

Полная дама лет пятидесяти, с мясистой шеей, с глубокими бороздами по обеим сторонам небольшого носа, румяными щеками и резко обозначенными мешками под глазами на выкате, осанисто сидела в креслах старинного фасона и курила из чубука. Свинцовый взгляд ее был устремлен в сад.

Старушонка, почти карлица, с желтым лицом, суетилась возле этой дамы. Когда трубка гасла, она торопливо наклонялась и подносила к ней зажженную спичку.

Кошки, серые, белые, черные, пестрые, равных возрастов, наполняли террасу. Иные грелись на солнце, полузажмурившись, иные играли, опрокидываясь грациозно на спину, или ласково следили за серенькими птичками, порхавшими в саду. Большой жирный кот терся у ног полной дамы.

Эта дама была Нина Сергеевна Лоскотина, мать Мэри и Фанички, которые еще не выходили. Она поджидала их к чаю и завтраку.

— Антипьевна, ступай, узнай о здоровье барышень! — сказала она, нетерпеливо поворачиваясь в креслах.

Антипьевна ушла. Нина Сергеевна, оставшись одна, скорбно потрясла головой. Будущее дочерей, непокорных и своенравных, представилось ей в печальном свете. Она искренно жалела их, потому что любила. Одну, старшую дочь, она уж потеряла. Она хотела, чтобы, по крайней мере, эти не погибли. Но она была убеждена, что они погибнут — и именно от того, что пренебрегают заведенным в доме порядком. Разве Лиза, не от этого погибла?

Размышляя, Нина Сергеевна все продолжала курить. Синий дым прозрачными клубами улетал в сад.

Антипьевна вернулась, и вслед за нею на террасу вбежали обе девушки. На них были свежие шумящие платья из розовой батистовки и гладкие воротнички. Девушки обратились к матери с громким восклицанием. Никогда они этого не делали, а теперь почему-то обрадовались, увидев ее. Им захотелось также поцеловать у ней руку. Но Нина Сергеевна уклонилась от поцелуев и холодно посмотрела на них. Девушки смутились и заговорили о том, «какой, maman, этот лес за Десной — прелесть!» Нина Сергеевна опять холодно посмотрела на них, и они замолчали. Мэри, отойдя к чайному столу, где блестели стаканы и серебряные ложечки, бросила сестре серьезный взгляд. Она боялась матери. Фаничка в ответ беспечно улыбнулась, подняв черную бровь и опустив сияющие лукавые глаза.

IV

Пьер — фамилия его была Рубанский — проснулся в час. В комнате царил полусумрак жаркий и душный. Молодой человек пытливо посмотрел на кругленький столик у изголовья. Там стоял стакан молока, стакан холодного чая и лежала на тарелочке куча сдобных крендельков. Он откинул назад свои длинные каштановые волосы и, приняв позу поудобнее, протянул к столику руку.

«Маша-таки не забывает меня!» — подумал он о сестре и выпил молоко, чай и съел почти все крендельки.

Полежав несколько минут, он пробовал еще заснуть, но безуспешно; некоторое время он мечтал о Мэри, о Фаничке, о красивой девушке вообще, наконец, решил встать.

Сунув ноги в старые летние ботинки, которые служили ему вместо туфель, он подошел к столу, взял стклянку с одеколоном и влил часть его в механический умывальник. Пьеру казалось, что без этой эссенции вода действует слишком грубо на кожу.

Умывшись, он поднял штору, расчесал волосы, сильно смачивая их афинской водой, набросил на плечи шелковый бухарский халат с изорванными на локтях рукавами и стал чистить ногти маленьким стальным инструментиком. В заключение, весело насвистывая, отшлифовал он их замшевым полиссуаром и пудрой. Руки у него были белые и узкие, и длинные ногти на пальцах имели блеск розового жемчуга, как он сам это заметил, самодовольно улыбнувшись.

На туалет он употребил почти час.

V

Одевшись он явился на половину сестры. Мужа Маши, Семена Семеныча Линина, еще не было. Но он сейчас должен прийти со службы, и в маленькой ситцевой гостиной, служившей разом и столовой, были уже сделаны приготовления к обеду.

Маша сидела на диване, поставленном в углу комнаты, и вязала носки мужу. Возле нее неподвижно полулежал ребенок, упершись затылком в подушку, закутанный в розовое пикейное одеяльце. Его ручки, беспомощно повисшие по сторонам, казались восковыми. Не было ни кровинки в крошечном желтоватом личике, с мелкими красивыми чертами. На лоб спускалась жиденькая прядь темных волос. И черные глаза ребенка, широко раскрытые, смотрели с странной серьезностью.

— Агу, Шурочка, агу! — сказал Пьер, глядя ласково на девочку и дотрагиваясь до ее подбородка своими душистыми и блестящими пальцами, между тем, как другую руку он протянул сестре, любезно бросив ей: «Bonjour, Маша!»

Девочка не обратила на него внимания. Маша поздоровалась с братом и сказала:

— Ей сегодня лучше. Животик, кажется, не болит. Тебе лучше, Шурочка? — спросила она, наклоняясь к девочке; но та и на нее не обратила внимания. — Совсем как старушка! — произнесла она, улыбнувшись брату.

Стальные спицы снова заходили в ее худых руках.

Пьер пристально посмотрел на диван, подозревая там грязь, но сел, скрепя сердце. Взгляд его затем устремился на стол. «Скатерть вся в пятнах», — подумал он брезгливо. Чрез минуту он сообразил, что хорошо было бы пообедать в трактире. Поговорив с сестрой даже о погоде, он вдруг, как бы вспомнив что-то, спросил небрежно, не может ли она дать ему взаймы два рубля. Маша покраснела, засуетилась и достала из кармана своего платья смятую трехрублевку.

— Вот весь мой капитал! — сказала она робко.

Пьер взял деньги и сунул их к себе в жилет.

Посидев еще несколько минут, пощелкав пальцами перед носом Шурочки, взглянув из окна на небо, сделав предположение, что вечером будет дождь, он решительно встал и ушел, как его ни упрашивала сестра остаться.

VI

Между тем Мэри и Фаничка, с которыми Нина Сергеевна упорно молчала весь день, гуляли по саду. Жара спадала. Но косые лучи солнца еще ярко горели на зеленой листве дерев, на пиониях, гвоздиках, на желтых дорожках; небесная лазурь была ослепительна.

Мэри, чтоб не загореть, накинула на голову белый платочек. Фаничка шла в клеенчатой матроске, горячей от солнца.

Сестрам хотелось поговорить о Пьере. Прежде — вчера и даже утром — им это было бы легко сделать. Теперь их что-то стесняло. Они молчали, и каждая ждала удобного предлога. Но предлога все не было.

Мэри Пьер представлялся