Глаза Эгисфа засверкали.
— Ты ведь не это имеешь в виду. Он заслуживает смерти.
— Ты думаешь, я этого не понимаю? Но если я его уничтожу, то уничтожу и последних оставшихся у меня детей. Да, да, они должны узнать правду. Я должна им сказать. Но если я казню их отца, на меня посыплются их проклятия. Ему они простят что угодно, даже это. А меня не простят никогда. Они и так меня уже не слишком-то любят, мне прекрасно это известно.
— Ты знаешь, что это не… — он не закончил свою лживую фразу.
— Если они будут презирать меня, что мне останется? — я проигнорировала мелькнувшее на его лице страдание. Я достаточно сильно его любила, но ни один мужчина не имеет тех же притязаний на женщину, что ее дети. — Они будут возмущены мною, если мы его изгоним, это правда, но даже они не могут ждать от меня прощения. — Я засмеялась, внезапно оживившись. — Как же ему понравится изгнание! Разве ты не понимаешь? Потеря трона будет для него самой медленной пыткой, как это уже было с ним однажды, хуже всех мучений грешников у Аида. Вспомни, сколько раз он причитал о тех годах, когда был ничем и никем, без царства, никому не нужным.
— Если бы мы убили его много лет назад, Ифигения была бы сейчас жива.
Я могла бы броситься на него, но силы оставили мои члены. Я упала на стул у окна. Ко мне вернулись воспоминания о том, как Агамемнон тайком пробрался в детскую к Ифигении в ночь перед церемонией имянаречения, склонился над колыбелью и пробормотал: «Слишком рано».
Еще одно воспоминание, резанувшее, как обсидиановый осколок: вечер возвращения Агамемнона из цитадели моего отца, когда он отдал мою сестру за Менелая. Агамемнон поссорился с Эгисфом. В гневе он затащил меня в комнату. Я умоляла его не забывать о ребенке в моем чреве, и он поклялся принести Артемиде прекраснейшее создание из всех, что родится весной, если богиня даст мне здорового ребенка. Я забыла об этом его обещании, полагая, что оно выполнено.
1 Ұнайды
открывала глаза, то видела лишь Электру и горестно стенала. Как-то раз я
1 Ұнайды
Возможно, это был подарок от второго просителя, рыжеватого мужичка. Сидевшие в зале седобородые не обращали на эту пару никакого внимания, переговаривались между собой и бросали унылые взгляды в мою сторону. Эгисф поставил рядом с троном стул для меня и остался стоять.
— Расскажите свою историю царице, — приказал он просителям.
Крестьяне от удивления на мгновение замешкались, а потом с азартом аэдов, соревнующихся за оливковый венок, пустились в совместное повествование.
Их вражда началась с двух братьев — прадедов этих крестьян — из-за права владения ценной овцой. Прадед Луция, того, что со шрамом, попытался забрать животное из стада брата, убежденный, что это его давно потерявшаяся овца, но столкнулся с принесшим ему погибель сопротивлением прадеда Элата, рыжеватого парня. Дед Луция, разумеется, отомстил, убив прадеда Элата. В свою очередь дед Элата убил деда Луция; потом подключились все сыновья, дяди, племянники и двоюродные братья. Так продолжалась и продолжалась вражда.
— И вы хотите остановить кровопролитие? — спросила я их.
Элат заломил руки, как обычно выжимает белье прачка.
— Госпожа, я последний в своем роду, и он тоже. Кто будет совершать либации моим предкам, если Луций меня убьет? Кто сделает возлияние за меня?
Эгисф строго посмотрел на обоих.
— Перед вами есть долг отомстить за своих мертвых. Или вы считаете, что можете себя от него избавить?
— Есть другой способ, — сказала я. — Приведите на ферму того, кто последним пролил родную кровь, овцу. Выговорите на ее голову все накопленные обиды и принесите в жертву Аластору, демону, разжигающему кровавую вражду на многие поколения. Закопайте ее подальше от ваших ферм и не пытайтесь сохранить часть для себя. Сделайте так, и преступления вашей семьи вместе с вытекающими из них обязательствами будут с вас сняты. Проклятие падет.
— Неужели так в самом деле можно? — не поверил Луций.
— Если говорит сама царица, значит… — пробормотал Элат, бросая косой взгляд на своего врага.
1 Ұнайды
— Ну что, красавчик ваш братец? — спросил Агамемнон у девочек, надев шлем на головку Ореста. Смущенный и гордый мальчик попытался разглядеть изогнутые рога.
1 Ұнайды
Следующим подарком Агамемнона Оресту стал деревянный меч. Затем нагрудник и ножные латы. Игрушечный топор. Рогатка. Все возможное оружие в миниатюре, кроме лука и стрел — оружия трусов. Он вооружал сына в поход, для которого тот был еще слишком мал.
Агамемнону был необходим мой сын, зато наши дочери были моими. Наши дети знали некое подобие защищенности, и так будет до тех пор, пока я смогу этому способствовать.
— Ты не знаешь, почему он не продал меня в рабство? — спросила я.
— Царь? Но зачем, госпожа?
С ясного неба Зевса мой взгляд опустился на пик Арахны и обширные выжженные солнцем владения двух щедрых и ужасных цариц: Матери Тейи и ее дочери, чье имя не произносят вслух, — Той, что правит во чреве Матери.
— Победитель женится на царице и усиливает свои притязания на территорию. Мы, женщины, обладаем столь малым, но можем дать очень многое.
Гармония ждала, что я скажу что-нибудь еще, о чем она, несомненно, собиралась доложить своему хозяину. Так пусть услышит то, что нужно.
— Женщины дают царства и царей, — произнесла я, — отвергнет ли мое лоно семя Агамемнона или даст ему жизнь, он хочет быть уверен, что никакой мой сын не свергнет его с трона Тантала. Но для некоторых людей кровные узы не препятствие, и скипетры могут вырываться из алчных рук теми, у кого кулаки посильней.
— Тантал? — услышала я собственный голос.
— Мертв, — его мускулистые руки протянулись ко мне. Он оторвал от моей груди Ифита. Его голос, заглушаемый моими воплями, прозвучал хрипло. — У меня не было выбора.
Не было выбора. Время и мое сердце остановились.
Он взял моего малыша за спеленутые ножки. Ифит задохнулся в неистовых рыданиях. Я бросилась на мужчину. Он, наверное, был из гранита. Каменной ладонью он толкнул меня в лицо и швырнул на пол.
— Отвернись, — велел незнакомец.
Он замахнулся моим ребенком, будто тот был метательным снарядом, а несокрушимая стена — бескрайним, пустым небом. Я попыталась встать. Руки и ноги не слушались, я повалилась вперед.
Не стану описывать звук, который я услышала потом, хотя во сне я постоянно слышу его снова и снова. А дальше остались только женские крики, мои.