Глава 2. Первая свадьба

Июньские розы у крыльца в это утро проснулись весело и рано, искренне радуясь безоблачному солнечному свету, как добрые маленькие соседи людей. Зардевшись, словно от волнения, они раскачивались на ветру, шепча друг другу о том, что видели в доме, потому что одни заглядывали в окна столовой, где был накрыт праздничный стол, другие взбирались повыше, чтобы кивнуть и улыбнуться сёстрам, когда те одевали невесту, третьи приветственно махали тем, кто приходил и уходил по разным поручениям в сад, на крыльцо и в переднюю, и все цветы, от ярко-розового, полностью распустившегося цветка до бледного бутона, дарили красоту и благоухание своей доброй хозяйке, которая любила их и заботилась о них так долго.

Мэг сама была очень похожа на розу, потому что всё самое лучшее и милое в её сердце и душе, казалось, отразилось в этот день на её лице, сделав его прекрасным и нежным, добавив очарования, более великолепного, чем красота. Ни шёлка, ни кружев, ни флёрдоранжа у неё не было.

«Я не хочу модной свадьбы, я соберу вокруг себя только тех, кого люблю, – для них мне хочется выглядеть и быть самой собой».

Поэтому она сшила свадебное платье своими руками, вложив в него нежные надежды и невинную романтику девичьего сердца. Сёстры заплели её красивые волосы в косы и уложили в красивую причёску, и единственным украшением её наряда были ландыши, которые «её Джон» любил больше всех цветов, растущих в саду.

«Ты выглядишь по-прежнему, как наша дорогая Мэг, только такая милая и прелестная, что я обняла бы тебя, если бы не боялась помять свадебное платье», – воскликнула Эми, с восторгом глядя на неё, когда приготовления были завершены.

«Тогда я довольна. Но, пожалуйста, обнимите и поцелуйте меня, все до единой, и не беспокойтесь о платье. Я хочу, чтобы сегодня на нём было очень много таких складок». – И Мэг раскрыла объятия сёстрам, которые на мгновение прижались к её щекам лицами, мокрыми от слёз счастья, и чувствуя, что новая любовь Мэг не заменила старую в её душе.

«Сейчас я завяжу Джону галстук, а потом побуду несколько минут с отцом в кабинете», – и Мэг побежала вниз, чтобы исполнить эти маленькие ритуалы, а затем сопровождать мать, куда бы та ни пошла, сознавая, что, несмотря на улыбающееся материнское лицо, её сердце скрывало тайную печаль, оттого что первый птенец покидает гнездо.

Пока младшие девочки стоят рядом друг с другом, придавая последние штрихи своим простеньким нарядам, возможно, настало время рассказать о некоторых переменах, которые привнесли в их внешность три года, потому что в этот день они все были при параде.

Угловатость Джо значительно смягчилась, она научилась вести себя непринуждённо, если не сказать изящно. Её кудряшки отросли и превратились в густые волнистые локоны, больше подходящие к маленькой головке, венчающей высокую фигуру. На её смуглых щеках играл здоровый румянец, в глазах появился мягкий блеск, и в этот день только нежные слова слетали с её обычно острого язычка.

Бет стала худой, бледной и ещё более тихой, чем раньше. Красивые, добрые глаза, казалось, стали больше, и в них появилось такое выражение, которое может огорчить окружающих, хотя само по себе оно не печально. Тень боли с таким трогательным терпением легла на юное лицо, хотя Бет редко жаловалась и всегда с надеждой говорила, что «скоро ей станет лучше».

Эми по праву считалась «цветком семьи», потому что в шестнадцать лет у неё были вид и осанка взрослой женщины, хотя она не была красавицей, но обладала тем неописуемым очарованием, которое называется грацией. Это чувствовалось в линиях её фигуры, в движениях рук, в форме складок на платье, в волнах её волос, – её изящество было неосознанным, но гармоничным и столь же притягательным для многих, как истинная красота. Нос Эми всё еще огорчал её, так как было очевидно, что он никогда не станет греческим, как и рот, – он был слишком широким, а подбородок – волевым. Эти обидные черты придавали изюминку всему её лицу, но она никогда не могла этого оценить и утешала себя тем, что обладала удивительно белой кожей, проницательными голубыми глазами и кудрями, которые стали более золотыми и пышными, чем раньше.

Все три сестры были в тонких серебристо-серых костюмах (своих лучших летних нарядах), с алеющими розами в волосах и на груди, и все они выглядели именно такими, какими были на самом деле, – румяными, счастливыми девушками, которые на мгновение оторвались от своих напряжённых занятий, чтобы задумчиво прочесть самую милую главу в романе о женственности.

Свадьба планировалась без каких-либо пышных церемоний, всё должно было проходить как можно более естественно и по-домашнему, поэтому, когда приехала тётушка Марч, она была шокирована, увидев, как невеста сама бежит приветствовать её и ведёт в дом, как жених самостоятельно закрепляет упавшую гирлянду, и краем глаза заметила отца-священника, чинно шествующего вверх по лестнице с серьёзным выражением лица, неся по бутылке вина под мышками.

«Бог мой, что же тут творится! – воскликнула старая леди, усаживаясь на приготовленное для неё почётное место и с громким шорохом расправляя складки своего платья из лилового муара. – Тебя не должны видеть до последней минуты, дитя моё».

«Я не позёрка, тётушка, и сюда не придут те, кто станет разглядывать меня, критиковать моё платье или подсчитывать стоимость моего свадебного обеда. Я слишком счастлива, чтобы беспокоиться о том, что кто-то скажет или подумает, и я собираюсь устроить свою маленькую свадьбу так, как мне нравится. Джон, дорогой, вот твой молоток», – и Мэг отправилась помогать «этому человеку» в его крайне неподобающем жениху занятии.

Мистер Брук даже не сказал «спасибо», но, наклонившись, чтобы забрать этот неромантичный инструмент, поцеловал свою невестушку за складывающейся дверью и так посмотрел на неё, что тётя Марч внезапно выхватила из кармана носовой платок и на острые глаза старушки навернулись слёзы.

Грохот, крик и смех Лори, сопровождавшиеся неблагопристойным восклицанием: «Юпитер Амон[4]! Джо опять опрокинула торт!» – мгновенно вызвали переполох, который едва успел улечься, как явилась стайка кузин и «вечеринка пришла», как в детстве говорила Бет.

«Пускай этот юный великан держится от меня подальше, он беспокоит меня больше, чем комары», – прошептала старая леди Эми, когда комнаты заполнились гостями, над которыми возвышалась чёрная голова Лори.

«Он обещал сегодня очень хорошо себя вести, ведь он, если захочет, может быть очень галантным», – ответила Эми и ускользнула, чтобы предупредить Геркулеса не приближаться к дракону. Вопреки этому напутствию он стал неотступно преследовать старую леди, что почти сводило её с ума.

Свадебной процессии не было, но когда мистер Марч и молодая пара заняли свои места под свадебной зелёной аркой, в комнате воцарилась внезапная тишина. Мать и сёстры придвинулись друг к другу, словно не желая расставаться с Мэг. Отеческий голос не раз срывался, что, казалось, только делало церемонию ещё прекраснее и торжественнее. Руки жениха заметно дрожали, и никто не расслышал его ответа. Но Мэг посмотрела прямо в глаза мужу и сказала: «Я согласна!» с таким нежным доверием в лице и голосе, что сердце её матери возрадовалось, а тётушка Марч громко шмыгнула носом.

Джо не плакала, хотя один раз была очень близка к этому, и от проявления эмоций её спасло только сознание, что Лори пристально смотрит на неё с забавной смесью веселья и волнения в озорных чёрных глазах. Бет прятала лицо на плече матери, а Эми стояла, как грациозная статуя, и солнечный лучик, который был ей очень к лицу, касался её белого лба и цветка в волосах.

Боюсь, это было не к месту, но в тот момент, когда Мэг была обвенчана, она воскликнула: «Первый поцелуй мамочке!» – и, повернувшись к матери, от всего сердца поцеловала её. В течение следующих пятнадцати минут она выглядела ещё более похожей на розу, чем когда-либо, потому что все в полной мере воспользовались привилегией поздравить невесту, от мистера Лоуренса до старой Ханны, которая, украшенная дивным головным убором, накинулась на неё в холле, рыдая и восклицая: «Благослови тебя Господи, голубушка, сто раз! Торт нисколечко не пострадал, и всё выглядит прекрасно».

Затем все успокоились и сказали что-то искромётное, или попытались сказать, что было очень кстати, потому что смех не заставит себя ждать, когда на сердце светло. Не было никакого смотра подарков, потому что их все уже отнесли в маленький домик, не было и изысканного обеда, только обильный завтрак, состоявший из торта и фруктов, украшенных цветами. Мистер Лоуренс и тётя Марч пожали плечами и улыбнулись друг другу, когда оказалось, что вода, лимонад и кофе – это единственные виды нектара, которые подавали гостям три Гебы[5]. Никто не сказал ни слова, пока Лори, настоявший на том, чтобы обслужить невесту, не появился перед ней с полным подносом в руке и озадаченным выражением лица.

«Джо, случайно, не разбила все бутылки? – прошептал он, – Или я просто пребываю в заблуждении, что сегодня утром видел пропавшие бутылки лежавшими без присмотра?»

«Нет, твой дедушка действительно любезно предоставил нам своё самое лучшее вино, и тётя Марч прислала несколько бутылок, но отец отложил немного для Бет, а всё остальное отправил в солдатский госпиталь. Ты же знаешь, он считает, что вино следует употреблять только во время болезни, а мама говорит, что ни она, ни её дочери никогда не предложат его ни одному молодому человеку под крышей нашего дома».

Мэг говорила серьёзно и ожидала, что Лори нахмурится или рассмеётся, но он не сделал ни того, ни другого, потому что, бросив на неё быстрый взгляд, сказал в своей порывистой манере: «Мне это по душе! Потому что я видел достаточно зла от вина, и хочу, чтобы другие женщины думали так же, как вы».

«Надеюсь, ты научен не личным опытом?» – и в голосе Мэг послышались тревожные нотки.

«Нет. Даю тебе слово. Не нужно думать обо мне слишком хорошо, однако вино не является одной из моих слабостей. Я жил в стране, где вино пьют, как воду, и оно почти так же безвредно, но мне оно не нравится, хотя когда хорошенькая девушка предлагает выпить, не хочется отказываться».

«Но откажись – ради других, если не ради себя. Ну же, Лори, обещай мне это и дай мне ещё один повод назвать этот день самым счастливым в моей жизни».

Столь внезапное и серьёзное требование заставило молодого человека на мгновение заколебаться, ибо добровольно от чего-то отказаться часто легче, чем терпеть насмешки окружающих. Мэг знала, что если он даст слово, то сдержит его во что бы то ни стало, и, чувствуя свою власть, воспользовалась ею, как истинная женщина, во благо своего друга. Она молчала и выразительно смотрела на него со счастливым видом и улыбкой, словно говоря: «Сегодня мне никто ни в чём не может отказать».

Лори, конечно, не мог отказать, и, улыбаясь в ответ, протянул ей руку, сердечно сказав: «Спасибо тебе, большое-большое спасибо».

«А я подниму тост за долговечность твоего решения, Тедди», – воскликнула Джо, взмахнув бокалом и одобрительно улыбаясь ему, и окропила его брызгами лимонада, словно производя обряд крещения.

Итак, они выпили за это, клятва была произнесена и неукоснительно исполнена, несмотря на множество соблазнов, ибо девушки воспользовались счастливой минутой с присущей им мудростью, чтобы оказать своему другу услугу, за которую он благодарил их потом всю свою жизнь.

После обеда гости прогуливались по двое и по трое по дому и саду, наслаждаясь солнечным светом внутри и снаружи дома. Мэг и Джон стояли вместе посреди лужайки, когда Лори охватило вдохновение, придавшее последний штрих этой немодной свадьбе.

«Все женатые люди, возьмитесь за руки и танцуйте вокруг молодожёнов, как это делают немцы, а мы, холостяки и незамужние девицы, будем парами плясать по внешнему кругу!» – воскликнул Лори, прохаживаясь по дорожке с Эми, и затем пустился с ней в пляс так заразительно и ловко, что все остальные безропотно последовали их примеру. Мистер и миссис Марч, тётя и дядя Кэррол начали первыми, остальные быстро к ним присоединились, даже Салли Моффат, после минутного колебания, перебросила свой шлейф через руку и увлекла Неда в круг. Но кульминацией танца стал выход мистера Лоуренса и тёти Марч: когда статный пожилой джентльмен торжественно подошёл к старой леди скользящим шагом, она сунула трость под мышку и проворно ускакала, чтобы взяться за руки с остальными и танцевать вокруг новобрачных, в то время как молодые люди заполнили сад, как бабочки в летний день.

Когда гости запыхались, импровизированный бал подошёл к концу, и все начали расходиться.

«Я желаю тебе добра, моя дорогая, от всего сердца желаю, но думаю, что ты пожалеешь об этом, – сказала тётя Марч Мэг и добавила, обращаясь к жениху, когда он вёл её к экипажу: – У вас есть сокровище, молодой человек, смотрите, будьте достойны его».

«Это самая прелестная свадьба, на которой я была за целую вечность, Нед, и я не понимаю почему, ведь в ней не было ни капли шика», – заметила миссис Моффат мужу, когда они отъезжали.

«Лори, мой мальчик, если ты когда-нибудь надумаешь сделать что-то подобное, обратись за помощью к одной из этих девчушек, и я буду чрезвычайно рад», – сказал мистер Лоуренс, усаживаясь в своё мягкое кресло, чтобы отдохнуть после утренних волнений.

«Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы угодить вам, сэр», – ответил Лори с необычной сговорчивостью, осторожно отстёгивая букетик, который Джо вставила ему в петлицу.

Маленький домик находился рядом с домом Марчей, и единственным свадебным путешествием Мэг была тихая прогулка с Джоном от старого дома к новому. Когда она спустилась вниз, похожая на хорошенькую квакершу[6] в своём сизом костюме и соломенной шляпке, перевязанной белой лентой, все близкие собрались вокруг неё, чтобы попрощаться так нежно, как будто она собиралась отправиться в далёкое путешествие.

«Не думай, что мы разлучаемся с тобой, дорогая мамочка, или что я стала любить тебя меньше из-за того, что так сильно полюбила Джона, – сказала она, прильнув к матери, и на глаза её моментально навернулись слёзы. – Я буду приходить каждый день, отец, и надеюсь сохранить своё прежнее место в ваших сердцах, хотя я и вышла замуж. Бет собирается проводить со мной много времени, и другие девочки будут иногда заглядывать ко мне, чтобы пошутить над моими попытками вести домашнее хозяйство. Спасибо вам всем за этот счастливый день моей свадьбы. До свидания, до свидания!»

Они стояли и смотрели на неё глазами, полными любви, надежды и нежной гордости, когда она уходила, опираясь на руку мужа, держа охапку цветов, и июньское солнце освещало её счастливое лицо – и так началась замужняя жизнь Мэг.

Глава 3. Творческие поиски

Людям требуется много времени, чтобы научиться видеть разницу между талантом и гениальностью, особенно если это амбициозные молодые женщины или мужчины. Эми училась видеть эту разницу путём многих испытаний, потому что, ошибочно принимая энтузиазм за вдохновение, она с юношеской дерзостью бралась почти за все виды изобразительного искусства. Так как в лепке «куличиков» долгое время продолжалось затишье, Эми посвятила себя тончайшему рисунку пером и чернилами, в котором она проявила такой вкус и мастерство, что её изящные работы оказались и приятными и прибыльными. Но перенапряжение зрения заставило её отложить перо и чернила ради смелой попытки попробовать свои силы в выжигании по дереву.

Пока длился этот порыв, вся семья жила в постоянном страхе перед пожаром, потому что в любое время дня и ночи дом наполнялся запахом горящего дерева, с чердака и из сарая валил дым и распространялся с пугающей частотой; повсюду беспорядочно были разбросаны раскалённые докрасна покеры[7], и Ханна никогда не ложилась спать без обеденного колокольчика и не поставив у своей двери ведро с водой на случай пожара. Лицо Рафаэля было рельефно выжжено на обратной стороне разделочной доски, а на пивной бочке – Бахус. На крышке ведёрка с сахаром красовался поющий херувим, а попытки изобразить Ромео и Джульетту какое-то время служили щепками для растопки.

Переход от выжигания к масляным краскам был естественным для обожжённых пальцев, и Эми с неослабевающим рвением принялась за живопись.

Один знакомый художник снабдил её своими палитрами, кистями и красками, и она малевала не покладая рук, изображая пасторальные и морские виды, которых доселе свет не видывал ни на суше, ни на море. Монстры, которые у неё получались вместо домашнего скота, могли бы занять призовые места на сельскохозяйственной ярмарке, а смертельная качка её кораблей вызвала бы морскую болезнь даже у самого опытного в мореплавании зрителя, если бы полное пренебрежение всеми известными правилами судостроения и оснастки не заставило бы его задрожать от смеха с первого же взгляда на картины Эми. Смуглые мальчики и темноглазые Мадонны, уставившиеся на вас из угла студии, напоминали манеру Мурильо[8]. Маслянисто-коричневые тени на лицах с яркой полосой света в неправильных местах походили на Рембрандта. Пышногрудые дамы и младенцы, явно страдающие водянкой, – на Рубенса, а стиль Тёрнера[9] появлялся в шквалах голубых бурь, оранжевых молний, коричневого дождя и пурпурных облаков, с пятном томатного цвета посередине, которое могло быть как солнцем, так и буем, бушлатом матроса или королевской мантией, как угодно зрителю.

Затем последовали портреты углем, и лица всех членов семьи висели на стене в ряд, выглядя такими взъерошенными и покрытыми сажей, как будто их только что достали из угольного ящика. Их черты на карандашных набросках смягчились, и они выглядели лучше, потому что сходство было очевидным, а волосы Эми, нос Джо, рот Мэг и глаза Лори были объявлены «особенно удавшимися». Затем последовало возвращение к глине и гипсу, и слепки её знакомых, подобно привидениям, наполняли углы дома или падали с полок шкафов людям на головы. В качестве моделей привлекались соседские дети, пока после их бессвязных рассказов о её таинственных деяниях мисс Эми не стали считать чуть ли не юной людоедкой. Однако её творческие поиски в этом направлении внезапно прекратились из-за одного несчастного случая, который охладил её пыл. Так как другие модели некоторое время отсутствовали, она решила сделать слепок своей прелестной ножки, и однажды все члены семьи перепугалась из-за страшного шума и визга и, прибежав на помощь, обнаружили, что юная энтузиастка отчаянно прыгает по сараю с ногой, крепко застрявшей в кастрюле с гипсом, который неожиданно быстро затвердел. Её извлекли с большим трудом и некоторым риском для здоровья Эми, потому что Джо так смеялась, пока пыталась расковырять гипс, что её нож зашёл слишком глубоко, порезал бедную ногу и надолго оставил память, по крайней мере, об одном из творческих начинаний юной художницы.

После этого Эми успокоилась, пока мания рисовать эскизы с натуры не заставила её бродить вдоль реки, в лесу и по полю, чтобы заниматься живописью на пленэре и тосковать по возможности нарисовать руины с натуры. Она постоянно подхватывала простуду, сидя на влажной траве, чтобы сделать набросок какого-нибудь «лакомого кусочка», состоявшего из камня, пня, гриба и сломанного стебля коровяка, или «изумительную груду облаков», которые выглядели в её исполнении как перины, выставленные на продажу в витрине. Она жертвовала своим безукоризненным цветом лица, плавая по реке в лодке под летним солнцем, чтобы научиться искусству светотени, и у неё появилась морщинка меж бровей из-за попыток найти нужный «угол зрения», или как там называется эта тренировка для глаз с приближением и удалением объекта.

Если «гений – это вечное терпение», как утверждает Микеланджело, то Эми вполне могла претендовать на обладание этим божественным качеством, поскольку она, несмотря на все препятствия, неудачи и разочарования, твёрдо верила, что со временем она просто обязана создать нечто, что можно было бы назвать «высоким искусством».

Тем временем она училась, занималась и наслаждалась другими вещами, потому что решила стать привлекательной и образованной женщиной, даже если никогда не станет великой художницей. И здесь она больше преуспела, потому что была из тех счастливых созданий, которые могут нравиться, не прилагая к этому усилий, везде заводят друзей и принимают жизнь так изящно и легко, что менее удачливые люди склонны полагать, будто такие счастливчики рождены в рубашке. Её все любили, потому что одним из её лучших достоинств было чувство такта. Благодаря внутреннему чутью она знала, что может быть приятным и правильным, так как она всегда говорила то, что нужно и кому нужно, делала то, что было своевременным и уместным, и она была так уверена в себе, что её сёстры обычно говорили: «Если бы Эми пришлось явиться в суд без всякой подготовки, она бы и тогда точно знала, как себя вести».

Одной из её слабостей было желание вращаться в «нашем лучшем обществе», не будучи до конца уверенной в том, какое общество на самом деле является лучшим. Деньги, высокое положение, светское воспитание и изысканные манеры были пределом её мечтаний, и ей нравилось общаться с теми, кто обладал всем этим, хотя она часто ошибочно принимала ложное за истинное и восхищалась тем, что недостойно восхищения. Всегда помня о своём благородном происхождении, она воспитывала в себе аристократические вкусы и чувства, чтобы, когда представится возможность, быть готовой занять место, сейчас недоступное из-за бедности. «Миледи», как называли её подруги, искренне желала стать настоящей леди и была таковой в глубине души, но ей ещё только предстояло узнать, что за деньги нельзя купить утончённость натуры, что высокое положение не всегда обеспечивает благородство души, а истинное воспитание даёт о себе знать, даже несмотря на внешние недостатки.

«Я хочу попросить вас об одолжении, мама», – сказала Эми, войдя однажды в комнату с важным видом.

«Да, девочка моя, в чём дело?» – спросила её мать, в чьих глазах эта статная барышня по-прежнему оставалась «малышкой».

«Наш курс рисования заканчивается на следующей неделе, и, прежде чем девочки разъедутся на летние каникулы, я хочу пригласить их сюда на денёк. Им не терпится увидеть реку, сделать эскизы развалин моста и скопировать некоторые наброски, которые им понравились в моём альбоме. Они были очень добры ко мне во многих отношениях, и я благодарна им за это, потому что все они богаты, а я знаю, что бедна, но это никогда не имело для них значения».

«А разве это должно иметь для них значение?» – Этот вопрос миссис Марч задала с выражением лица, который дочери называли «вид Марии-Терезии[10]».

«Вы не хуже меня знаете, что это имеет значение почти для всех, так что не горячитесь, как любящая и заботливая наседка, когда её цыплят клюют птицы посильнее. Гадкий утёнок ещё превратится в лебедя, вы же знаете». – И Эми улыбнулась без горечи, потому что у неё был весёлый нрав и оптимистичная натура.

Миссис Марч рассмеялась и, подавив свою материнскую гордость, спросила: «Ну, мой лебедь, каков твой план?»

«Я хотела бы пригласить девочек на ланч на следующей неделе, чтобы отвезти их туда, где они хотят побывать, например, покататься на лодке по реке, и устроить для них небольшой творческий праздник».

«Это вполне осуществимо. Что ты хочешь на обед? Торт, бутерброды, фрукты и кофе – этого хватит, я полагаю?»

«О Боже, нет! Кроме этого, нам понадобятся холодный язык и курица, французский шоколад и мороженое. Девочки привыкли к таким блюдам, и я хочу, чтобы мой обед был приличным и изысканным, хотя я и зарабатываю себе на жизнь сама».

«Сколько же юных леди в вашей группе?» – спросила её мать, посерьёзнев.

«Двенадцать или четырнадцать человек в группе, но, думаю, приедут не все».

«Боже мой, детка, тебе придётся нанять омнибус, чтобы отвезти их на прогулку».

«Мама, как вы могли такое подумать? Скорее всего, приедет не больше шести-восьми человек, так что я найму открытую коляску или одолжу у мистера Лоуренса “шерри-бум”». – (Так Ханна произносила слово «шарабан».)

«Всё это будет дорого стоить, Эми».

«Не очень. Я прикинула расходы и заплачу за всё сама».

«Не кажется ли тебе, дорогая, что, поскольку эти девушки привыкли к подобным вещам и их не впечатлит даже лучшее из предложенного нами, какой-нибудь более скромный план понравился бы им больше – для разнообразия, и это было бы гораздо лучше для нас, чем покупать или нанимать то, что нам не нужно, и пытаться перенимать манеры, не соответствующие нашим возможностям?»

«Если я не смогу устроить всё так, как мне хочется, то я не хочу ничего устраивать вообще. Я уверена, что прекрасно осуществлю свой замысел, если вы с девочками мне немного поможете, и не вижу причин, почему мне нельзя этого сделать, ведь я готова заплатить за всё сама», – сказала Эми с решимостью, которую сопротивление могло превратить в упрямство.

Миссис Марч знала, что опыт – отличный учитель, и, если это было возможно, она предоставляла своим дочкам самим набивать шишки, и она с радостью облегчила бы этот процесс, если бы они не возражали против её советов так же, как против слабительного или сенны.

«Отлично, Эми, если тебе так хочется, и ты знаешь способ, как это сделать без чрезмерных затрат денег, времени и сил, я больше не скажу ни слова. Обсуди это с сёстрами, и какое бы решение вы ни приняли, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вам помочь».

«Спасибо, мама, вы всегда так добры». – И Эми ушла, чтобы изложить сёстрам свой план. Мэг тотчас согласилась и пообещала ей помочь, с радостью предлагая всё, что у неё есть, от самого её маленького домика до своих лучших ложечек для соли. Но Джо смотрела на весь этот проект неодобрительно и поначалу не хотела иметь ничего общего с этим предприятием.

«С какой стати ты собираешься тратить деньги, беспокоить семью и переворачивать весь дом вверх дном из-за кучки девчонок, которые на тебя плевать хотели? Я думала, что у тебя хватит гордости и здравого смысла, чтобы не заискивать перед каждой смертной только потому, что она носит французские сапожки и ездит в карете», – сказала Джо, которую только что оторвали от трагической кульминации её романа, и она была не в лучшем настроении для организации светских приёмов.

«Я ни перед кем не заискиваю и, как и ты, терпеть не могу, когда на меня смотрят свысока! – возразила Эми с негодованием, потому что две сестры всё ещё не упускали случая вступить между собой в перебранку, когда возникали подобные вопросы. – Этим девочкам я действительно нравлюсь, а они – мне, и у них в достатке доброты, ума и таланта, несмотря на то, что ты называешь «модной чепухой». Это ты не стараешься понравиться людям, стать частью хорошего общества, привить себе хорошие манеры и вкусы. А я хочу этого, и я собираюсь воспользоваться каждым шансом, который у меня появляется. Можешь идти по миру, уперев локти в бока и задрав нос, называя это независимостью, если тебе нравится, но это не мой путь».

Когда Эми давала волю своему остроумию, одновременно облегчая душу, ей обычно удавалось одерживать верх в споре, потому что она часто выступала за здравый смысл, в то время как Джо в своей любви к свободе и непринятию условностей заходила так безгранично далеко, что, естественно, оказывалась проигравшей. Определение, данное Эми пониманию независимости Джо, было настолько удачным, что обе рассмеялись, и дискуссия приняла более дружеский оборот. Хотя и вопреки своей воле Джо наконец согласилась пожертвовать одним днём ради «миссис Гранди[11]» и помочь сестре с тем, что она всё ещё считала «бессмысленным занятием».

Приглашения были разосланы, почти все из них приняты, и следующий понедельник был отведён для торжественного мероприятия. Ханна была не в духе, потому что привычный для неё еженедельный распорядок работы был нарушен, и предсказала, что «ежели стирка и глажка не сделаны в срок, всё остальное тоже не заладится». Эта поломка главной пружины всего домашнего механизма плохо сказалась на всём предприятии, но девизом Эми было «Nil desperandum[12]», и, однажды решив, что нужно делать, она продолжала прикладывать усилия в этом направлении, невзирая на все препятствия. Начать следует с того, что стряпня Ханны в этот раз не очень удалась. Курица была жёсткая, язык слишком солёный, а шоколад плохо пенился. Затем оказалось, что торт и мороженое стоят больше, чем Эми ожидала, так же как и повозка, а различные другие расходы, которые сначала казались пустяковыми, вылились в довольно крупную сумму, когда их затем посчитали. Бет простудилась и слегла в постель. У Мэг было необычное количество посетителей, что удержало её дома, а Джо была так рассеянна, что неловкости, неприятные случайности и ошибки, которые она совершала, были на редкость многочисленными, значительными, и это всех очень раздражало.

Если в понедельник погода не будет ясной, барышни приедут во вторник – договорённость, которая в высшей степени рассердила Джо и Ханну. В понедельник утром погода находилась в том состоянии неопределенности, которое досаждает больше, чем непрекращающийся ливень. То немного моросил дождь, то ненадолго выглядывало солнце, то поднимался ветерок – погода будто бы не могла решиться, на чём ей остановиться, пока не стало слишком поздно, чтобы и люди могли принять хоть какое-то решение. Эми встала на рассвете, и подняла всех остальных с постелей, чтобы они поскорее позавтракали и начали приводить дом в порядок. Гостиная вдруг поразила её своим необычайно убогим видом, но Эми было некогда вздыхать о том, чего у неё не было, она попыталась умело использовать то, чем она располагала: она расставила стулья так, чтобы они скрывали потертые места ковра, прикрыла пятна на стенах статуэтками собственного изготовления, что придало комнате творческую атмосферу, как и прекрасные вазы с цветами, расставленные Джо в разных местах.

Накрытый стол выглядел аппетитно, и, окидывая его взглядом, Эми искренне надеялась, что еда будет вкусной и что взятые взаймы бокалы, фарфоровая посуда и серебряные приборы вернутся к своим обладателям в целости и сохранности. Экипажи были обещаны, Мэг и мама были готовы принимать гостей, Бет была в состоянии помогать Ханне «за кулисами», Джо обещала быть настолько приветливой и дружелюбной, насколько возможно с её рассеянностью, мигренью и решительным неодобрением всех и вся, и, устало одеваясь, Эми подбадривала себя предвкушением счастливого момента, когда, благополучно завершив ланч, она наконец уедет с подругами на целый день, чтобы получать творческое удовольствие, ибо «шерри-бум» и развалины моста были самыми сильными сторонами её плана.

Затем наступили часы ожидания, в течение которых она переходила из гостиной на крыльцо, в то время как общественное мнение менялось, как флюгер. Сильный ливень в одиннадцать часов, очевидно, погасил энтузиазм юных леди, которые должны были приехать в двенадцать, потому что никто так и не приехал, а в два часа истомлённое семейство село за стол под палящими лучами солнца, чтобы съесть скоропортящиеся праздничные кушанья, чтобы они не пропали.

«Насчёт сегодняшней погоды можно не сомневаться, они обязательно приедут, так что мы должны поторопиться и быть готовыми к их визиту», – сказала Эми, когда солнце разбудило её на следующее утро. Она говорила бодрым голосом, но в глубине души сожалела, что разрешила девушкам приехать во вторник, потому что её интерес к этой затее угасал с той же скоростью, как её торт терял свежесть.

«Я не смог раздобыть омаров, так что сегодня вам придется обойтись без салата», – сказал мистер Марч, войдя через полчаса в дом с выражением тихого отчаяния на лице.

«Тогда заменим их курицей, жёсткое мясо не повлияет на вкус салата», – посоветовала миссис Марч.

«Ханна на минуту оставила курицу на кухонном столе, и котята добрались до неё. Я очень сожалею, Эми», – добавила Бет, которая всё ещё была покровительницей кошек.

«Тогда омар просто необходим, потому что одного языка недостаточно», – решительно заявила Эми.

«Может, я слетаю в город и потребую, чтобы мне его продали?» – спросила Джо с великодушием мученицы.

«Ты же вернёшься домой, держа его под мышкой, без всякой обёртки, просто мне назло. Я сама поеду», – ответила Эми, которая уже начала терять терпение.

Накинув плотную вуаль и вооружившись изящной дорожной корзинкой, она удалилась, надеясь, что утренняя свежесть успокоит её смятенные чувства и подготовит к напряжённому дню. Не без некоторой задержки, но предмет её вожделения был добыт, как и бутылочка с соусом, чтобы предотвратить дальнейшую потерю времени на его приготовление дома, и она поехала обратно, вполне довольная своей предусмотрительностью.

Поскольку в омнибусе был ещё только один пассажир – сонная пожилая дама, Эми сунула в карман свою вуаль и коротала скучную дорогу, пытаясь сообразить, куда же делись все её деньги. Она была так занята своей картой расходов, исписанной упрямыми цифрами, что не заметила нового пассажира, который вскочил в экипаж на ходу, пока мужской голос не произнёс: «Доброе утро, мисс Марч», и, подняв глаза, она увидела одного из самых элегантных друзей Лори по колледжу. Горячо надеясь, что он выйдет раньше её, Эми не обращала никакого внимания на корзину у своих ног и, про себя поздравив себя с тем, что на ней новое дорожное платье, ответила на приветствие молодого человека с присущей ей учтивостью и оживлённостью.

Они разговорились, так как Эми вскоре избавилась от причины своего беспокойства, узнав, что джентльмен выйдет первым, и она как раз что-то говорила в особо возвышенной манере, когда старая леди поднялась с места. Ковыляя к выходу, она споткнулась, опрокинула корзинку и – о ужас! – омар во всём своём до неприличия крупном размере и великолепии предстал высокородному взору Тюдора.

«Клянусь Юпитером, она забыла здесь свой обед!» – воскликнул ничего не подозревающий юноша, тростью заталкивая алое чудовище на место и готовясь подать корзину выходившей старой леди.

«Пожалуйста, не надо… это… это моё», – пробормотала Эми, лицо которой стало почти таким же красным, как её добыча.

«О, в самом деле, прошу прощения. Он необыкновенно хорош, не правда ли?» – сказал Тюдор с большим присутствием духа и выражая сдержанный интерес, что делало честь его воспитанию.

Эми быстро взяла себя в руки, смело поставила корзину на сиденье и со смехом спросила: «А вам не хотелось бы отведать салата, в который мы собираемся его добавить, и повидаться с очаровательными юными леди, которые будут его есть?»

Вот это было настоящее проявление чувства такта, ибо она затронула две главные мужские слабости. Омара мгновенно окружил ореол приятных воспоминаний, и любопытство, вызванное упоминанием «очаровательных юных леди» отвлекло молодого человека от случившегося только что забавного происшествия.

«Наверное, он потом будет смеяться и шутить над этим с Лори, но я об этом не узнаю, что меня очень утешает», – подумала Эми, когда Тюдор раскланялся и вышел.

Она не стала упоминать об этой встрече дома (хотя обнаружила, что из-за падения корзинки её новое платье сильно пострадало от разводов соуса, появившихся на подоле её платья), занявшись приготовлениями, которые теперь казались ещё более утомительными, чем прежде, и в двенадцать часов всё было готово. Чувствуя, что соседи интересуются её передвижениями, она желала стереть воспоминания о вчерашнем провале грандиозным успехом сегодняшнего дня, поэтому заказала «шерри-бум» и уехала в город встречать и сопровождать гостей на банкет.

«Слышится шум колёс, они едут! Пожалуй, выйду на крыльцо, чтобы их встретить. Это будет выглядеть гостеприимно, а я хочу, чтобы бедняжка хорошо провела время после всех этих хлопот», – сказала миссис Марч, выполняя сказанное. Но одного взгляда на улицу было достаточно, чтобы она отступила назад с неописуемым выражением лица, так как, совершенно затерявшись в большом экипаже, внутри сидели только Эми и ещё одна молодая леди.

«Беги, Бет, и помоги Ханне убрать со стола половину приборов. Было бы слишком нелепо выставить обед на двенадцать персон всего лишь перед одной гостьей», – воскликнула Джо, в спешке спускаясь на нижний этаж, слишком взволнованная, даже чтобы остановиться и рассмеяться над сложившейся ситуацией.

Вошла Эми, совершенно спокойная и восхитительно радушная к единственной девушке, которая сдержала своё обещание. Остальные члены семьи, будучи людьми артистичными, тоже хорошо отыграли свои роли, и мисс Элиот нашла их весьма весёлой компанией, так как никто из них не был в состоянии полностью сдержать охватившее всех веселье. Когда переделанный для одной гостьи обед, ко всеобщей радости, был съеден, состоялось посещение студии и сада, а также воодушевлённое обсуждение искусства, после чего Эми заказала двухместную коляску (а не элегантный «шерри-бум», увы) и спокойно возила подругу по окрестностям до заката, пока «вечеринка не закончилась».

Когда она вошла в дом, выглядя очень усталой, но как всегда невозмутимой, она заметила, что все следы неудачного праздника исчезли, за исключением подозрительной морщинки в уголках рта Джо.

«Погода сегодня была чудесной – вполне подходящая для поездки, дорогая», – сказала мама тактично, словно приехали все двенадцать приглашённых гостей.

«Мисс Элиот очень милая девушка и, кажется, осталась довольна», – заметила Бет с необычайной теплотой.

«Не могла бы ты со мной поделиться своим тортом? Мне он действительно понадобится, у меня так много гостей, а сама я не сумею приготовить такой вкусный торт, как у тебя», – серьёзно сказала Мэг.

«Возьми его целиком. Я здесь единственная, кто любит сладкое, и он заплесневеет раньше, чем я успею с ним справиться», – ответила Эми, со вздохом подумав о том, какую щедрую сумму она потратила ради такого финала.

«Жаль, Лори здесь нет, он бы нам помог», – начала было Джо, когда они во второй раз за два дня приступили к поеданию мороженого и салата.

Предостерегающий взгляд матери остановил дальнейшие высказывания, и вся семья ела в героическом молчании, пока мистер Марч деликатно не заметил: «Салат был одним из любимых блюд у древних, и Эвелин…» Тут общий взрыв хохота прервал «историю салатов», к великому удивлению учёного джентльмена.

«Сложи всё в корзинку и отправь Хюммелям. Немцы любят такую стряпню. Меня уже тошнит от одного вида всего этого, и вы не обязаны умирать от обжорства только потому, что я была такой дурой», – воскликнула Эми, вытирая слёзы.

«Я думала, что умру, когда увидела, как вы, две девочки, с грохотом катитесь в этом, как бишь его, наподобие двух маленьких зёрнышек в огромной ореховой скорлупе, а мама-то ожидала встретить целую толпу», – вздохнула Джо, изрядно устав от смеха.

«Мне очень жаль, дорогая, что ты разочарована, но мы сделали всё возможное, чтобы ты осталась довольна», – сказала миссис Марч тоном, полным материнского сочувствия.

«Я довольна. Я выполнила задуманное, и не виновата, что всё пошло не так. Эта мысль меня утешает, – сказала Эми с лёгкой дрожью в голосе. – Я очень благодарна вам всем за помощь, и ещё больше буду благодарна, если вы не будете упоминать об этом хотя бы месяц».

В течение нескольких месяцев никто и не упоминал об этом случае, но слово «творческий праздник» всегда вызывало всеобщую улыбку, а подарком Лори на день рождения Эми был крошечный коралловый брелок в виде омара для цепочки её карманных часов.

Глава 4. Уроки литературы

Фортуна внезапно улыбнулась Джо и бросила на её пути счастливое пенни. Не то чтобы это было золотое пенни, но я сомневаюсь, что даже полмиллиона долларов принесли бы ей больше настоящего счастья, чем та скромная сумма, которая досталась ей литературным трудом. Каждые несколько недель она запиралась в своей комнате, надевала «костюм для бумагомарания» и «падала в водоворот», как она выражалась, когда писала свой роман, вкладывая в него всё сердце и душу, потому что не могла успокоиться, пока не допишет его. Её «костюм для бумагомарания» состоял из чёрного шерстяного передника, о который она могла вытирать перо, когда захочет, и украшенной забавным красным бантом шапочки из того же материала, под которую она убирала волосы, когда палубы были расчищены, и она готова была пуститься в плавание. Эта шапочка служила маяком для любопытных глаз членов её семьи, которые в эти периоды держались от писательницы подальше, лишь изредка просовывая головы к ней в комнату, чтобы с интересом спросить: «Ну, как, Джо, гений разгорелся?» Они даже не всегда решались задавать этот вопрос, лишь наблюдая за положением шапочки и делая соответствующие выводы. Если этот выразительный предмет одежды был низко надвинут на лоб, это говорило о том, что идёт процесс тяжёлой работы, в волнительные моменты он был дерзко сдвинут набок, а когда отчаяние переполняло автора, она решительно срывала шапочку и швыряла её на пол. В такие моменты незваный гость молча удалялся, и только тогда, когда красный бантик вновь задорно возвышался над челом гения, можно было осмелиться обратиться к Джо. Она ни в коем случае не считала себя гениальной, но когда её обуревал писательский порыв, она полностью и самозабвенно отдавалась ему и вела счастливую жизнь, забывая о потребностях, заботах или плохой погоде, спокойно и благополучно пребывая в своём воображаемом мире, полном друзей, почти как настоящих, которые были дороги ей не меньше, чем живые люди. Сон покидал её, еда оставалась нетронутой, день и ночь были слишком коротки, чтобы можно было успеть насладиться счастьем, которое переполняло её только в такие моменты и делало эти часы достойными того, чтобы жить, даже если они не приносили никаких иных плодов. Божественное вдохновение обычно длилось неделю или две, а затем она выходила из своего «водоворота» голодная, сонная, сердитая или угрюмая.

Она как раз приходила в себя после одного из таких приступов, когда её уговорили сопроводить мисс Крокер на лекцию, и в обмен на свою добродетель она была вознаграждена новой идеей. Это была лекция открытого курса о египетских пирамидах, и Джо весьма удивил выбор подобной темы для такой аудитории, но она согласилась допустить, что, возможно, будет побеждено какое-то великое социальное зло или какая-то великая потребность будет удовлетворена, если раскрыть славу фараонов перед публикой, занятой мыслями о ценах на уголь и муку и посвящавшей свои жизни попыткам решить более сложные вопросы, чем загадка Сфинкса.

Они пришли на лекцию раньше времени, и, пока мисс Крокер вязала пятку чулка, Джо развлекалась, разглядывая лица людей, сидевших с ними на одной скамье. Слева от неё расположились две матроны с массивными лбами и соответствующими шляпками, обсуждавшие права женщин и плетение кружев. Чуть дальше сидела пара скромных влюблённых, бесхитростно державшихся за руки; мрачная старая дева, поедавшая мятные леденцы из бумажного пакетика, и пожилой джентльмен, решивший вздремнуть перед лекцией под жёлтым носовым платком. Единственным соседом справа от неё был парень прилежного вида, поглощённый чтением газеты.

Это была иллюстрированная газета, и Джо рассматривала ближайшую к ней иллюстрацию, от нечего делать задаваясь вопросом, какое случайное стечение обстоятельств могло свести вместе ради мелодраматической картинки индейца в полном боевом облачении, падающего в пропасть с волком, вцепившимся ему в горло, двух разъярённых молодых джентльменов с неестественно маленькими ногами и выпученными глазами, которые кололи друг друга ножами, и женщину с растрёпанными волосами и широко раскрытым ртом, спасающуюся бегством на заднем плане изображения. Прервав чтение, чтобы перевернуть страницу, парень заметил, что Джо смотрит на него, и с мальчишеским добродушием предложил половину своей газеты, спросив прямо: «Хотите почитать? Сюжет отличный!»

Джо с улыбкой приняла предложение, потому что так и не переросла своей симпатии к молодым парням, и вскоре оказалась вовлечённой в традиционный лабиринт любви, тайн и убийств, поскольку история принадлежала к тому роду развлекательной литературы, в которой разыгрываются страсти, и когда у автора не хватает изобретательности, грандиозная катастрофа очищает сцену от одной половины personae dramatis[13], оставляя другую половину ликовать по поводу гибели первой.

«Великолепно, да?» – спросил паренёк, когда она пробежала глазами последний абзац своей части истории.

«Я думаю, мы с вами могли бы написать рассказ не хуже этого, если бы попытались», – снова повернулась к молодому человеку Джо, умиляясь его восхищению этим литературным мусором.

«Я бы считал себя счастливчиком, если бы мог так писать. Говорят, она неплохо зарабатывает на таких историях. И он указал на имя автора – миссис «С. Л. Э. Н. Г. Нортбери[14]» под заголовком рассказа.

«Вы её знаете?» – спросила Джо с внезапно возникшим интересом.

«Нет, но я читал все её произведения и знаю одного парня, который работает в конторе, где печатается эта газета».

«Вы сказали, она неплохо зарабатывает на подобных историях?» – И Джо с большим уважением посмотрела на взволнованную группу людей на иллюстрации и густую россыпь восклицательных знаков, которые украшали страницу.

«Ещё бы! Она точно знает, что нравится людям, и ей хорошо платят за то, что она пишет».

Но тут началась лекция, хотя Джо почти ничего не слышала из неё, потому что, пока профессор Сэндс разглагольствовал о Бельцони[15], Хеопсе, скарабее и иероглифах, она тайком переписала адрес редакции и смело решила поучаствовать в конкурсе на сенсационный рассказ за приз в сто долларов, о котором было объявлено в одном из разделов газеты. К тому времени, когда лекция закончилась и публика проснулась, Джо сколотила себе неплохое состояние (уже не первое, построенное на бумаге) и уже была глубоко погружена в сочинение своего рассказа и не могла решить, должна ли дуэль состояться до побега или после убийства.

Дома она ничего не рассказала о своей затее, но на следующий день приступила к работе, вызвав большую обеспокоенность матери, которая всегда выглядела немного озабоченной, когда «гений разгорался». Джо никогда раньше не пыталась писать в таком стиле, довольствуясь вполне невинными любовными рассказами для «Распростертого Орла». Теперь ей пригодились её опыт и беспорядочное чтение, давшие ей некоторое представление о том, что именно создаёт драматический эффект, и снабдившие её сюжетом, нужным стилем языка и костюмами. Её рассказ был полон безрассудства и отчаяния, насколько позволяло её ограниченное знакомство с этими душевными волнениями, и, избрав местом действия Лиссабон, она закончила своё произведение землетрясением[16], в качестве поражающей воображение и вполне подходящей развязки. Рукопись была тайно отправлена в редакцию и сопровождалась запиской, скромно сообщавшей, что, если рассказ не получит премии, на которую автор вряд ли осмеливался рассчитывать, Джо будет очень рада получить любую сумму, которой мог быть достоин её рассказ.

Шесть недель – долгий срок для ожидающего, и ещё более долгий срок для девушки, которая вынуждена хранить секрет, но Джо справилась и с тем, и с другим, и, едва она начала терять всякую надежду когда-либо снова увидеть свою рукопись, как пришло письмо, от которого у неё перехватило дух, потому что, когда она открыла конверт, ей на колени упал чек на сто долларов. С минуту она смотрела на него, как на змею, потом прочитала письмо и заплакала. Если бы доброжелательный джентльмен, написавший эту любезную записку, мог знать, какое безмерное счастье он принёс ближнему, я думаю, он посвятил бы свои часы досуга, если бы они у него были, только этому занятию, потому что для Джо это письмо обладало большей ценностью, чем деньги, ведь оно обнадёживало, и после многих лет усилий было так приятно обнаружить, что она хоть чему-то научилась, пусть даже только умению писать сенсационные рассказы.

Редко можно увидеть более гордую молодую женщину, чем она, когда, взяв себя в руки, Джо взбудоражила всю семью, представ перед всеми с письмом в одной руке и чеком в другой и объявив, что она выиграла приз. Конечно, после этого было большое торжество, и когда эта история появилась в газете, все прочитали и похвалили её, хотя потом отец сказал, что язык хорош, любовная линия оригинальна и душевна, а трагедия довольно увлекательна, но, покачав головой, он добавил со свойственной ему непрактичностью:

«Ты вполне можешь написать что-нибудь получше, Джо. Стремись к самому высокому и не думай о деньгах».

«А я считаю, что деньги – лучшая часть всего этого. Что ты будешь делать с таким богатством?» – спросила Эми, благоговейно глядя на волшебный листок бумаги.

«Отправлю Бет с мамой на море на месяц или два», – не задумываясь, ответила Джо.

После долгих обсуждений они всё-таки отправились к морю, и хотя Бет вернулась домой не такой пухлой и румяной, как хотелось бы, ей стало гораздо лучше, а миссис Марч заявила, что чувствует себя на десять лет моложе. Так что Джо была довольна вложением своих призовых денег и принялась за работу с приподнятым настроением, стремясь заработать побольше таких восхитительных чеков. В тот год она заработала несколько таких чеков и начала чувствовать, что обладает значительной властью в семье, потому что волшебство пера превратило её «чепуху» в блага для всей семьи. «Дочь герцога» оплатила счет мясника, «Призрачная Рука» расстелила новый ковер, а «Проклятие Ковентри» оказалось благословением для семейства Марч, обеспечив его бакалейными продуктами и платьями.

Богатство, безусловно, самая желанная вещь, но и бедность имеет свою солнечную сторону, и одно из приятных свойств невзгод – это подлинное удовлетворение, которое может доставить усердная работа ума или рук, и именно нужда вселяет вдохновение, которому мы обязаны половиной мудрых, прекрасных и полезных мирских благ. Джо наслаждалась вкусом этого удовлетворения и перестала завидовать более богатым девушкам, находя большое утешение в том, что она может обеспечить свои потребности и не должна просить ни у кого ни гроша.

Её рассказы не привлекли большого внимания публики, но своего читателя они нашли, и, воодушевлённая этим, она решила сделать ещё один смелый шаг к славе и богатству. Переписав свой роман в четвёртый раз, прочитав его всем своим близким друзьям и предложив его со страхом и трепетом трём издателям, она, наконец, сбыла его с рук с условием, что сократит его на треть и уберёт все те части, которыми особенно восхищалась.

«Теперь я должна либо отправить его обратно в свою жестяную жаровню, чтобы он там заплесневел, либо мне придётся самой оплатить печать, либо нарезать его на мелкие кусочки, приспособив к требованиям покупателей, и получить за него столько, сколько смогу. Слава – это очень хорошо, но наличные деньги мне больше пригодятся, поэтому я хочу узнать ваше мнение по этому важному вопросу», – сказала Джо, созвав семейный совет.

«Не порти свою книгу, девочка моя, в ней заложено больше, чем ты осознаёшь, и идея хорошо продумана. Пусть он полежит и дозреет», – таков был совет её отца, и он сам делал то, что проповедовал, терпеливо ожидая тридцать лет, пока созреют плоды его собственных трудов, и не спешил пожинать их даже сейчас, когда они стали сладкими и сочными.

«Мне кажется, Джо извлечет больше пользы, если примет участие в испытании, чем если будет ждать, – сказала миссис Марч. – Критика – лучшая проверка такой работы, потому что она покажет ей как неожиданные достоинства, так и недостатки, и поможет ей в следующий раз написать что-то получше. Мы слишком пристрастны, но похвала и порицание со стороны могут оказаться полезными, даже если она выручит не так много денег».

«Да, – сказала Джо, нахмурив брови, – в том-то и дело. Я так долго возилась с этим романом, что действительно не знаю, хорош он, плох или посредственен. Мне очень поможет, если спокойные, беспристрастные люди взглянут на него и скажут мне, что они о нём думают».

«Ты всё испортишь, если сделаешь то, что сказал издатель, потому что самое интересное в романе – это мысли, а не действия персонажей, и всё запутается, если ты не будешь давать объяснений по ходу дела», – сказала Мэг, которая твёрдо верила, что эта книга была самым замечательным романом, когда-либо написанным.

«Но мистер Аллен пишет: “Опустите объяснения, сделайте их краткими и драматичными, пусть персонажи сами расскажут историю”», – перебила Джо, обращаясь к записке издателя.

«Делай, как он говорит. Он знает, что можно продать, а мы – нет. Сделай хорошую, популярную книгу и получишь столько денег, сколько возможно. Мало-помалу, когда у тебя будет имя, ты сможешь позволить себе отступать от темы и включить в свои романы философов и метафизиков», – сказала Эми, которая придерживалась сугубо практического взгляда на дело.

«Ну, – сказала Джо со смехом, – если мои герои «философы и метафизики», то это не моя вина, потому что я ничего не знаю о таких вещах кроме того, что иногда слышу от отца. Если некоторые из его мудрых идей вплетаются в мой роман, тем лучше для меня. Ну, Бет, а ты что скажешь?»

«Мне бы так хотелось, чтобы его напечатали поскорее», – вот и всё, что сказала Бет и улыбнулась. Однако на последнем слове она невольно сделала особый акцент, а задумчивый взгляд её глаз, которые никогда не теряли своего по-детски искреннего выражения, заставил Джо на минуту похолодеть от ощущения надвигавшейся беды и решить «поскорее» пуститься в своё рискованное предприятие.

Итак, со спартанской решительностью юная писательница положила своего первенца на стол, и искромсала его так безжалостно, как какая-нибудь людоедка. В надежде всем угодить, она следовала каждому совету и, как старик и осёл в басне[17], в итоге так и не смогла угодить никому.

Её отцу понравилась метафизическая струя, которая неожиданно для самого автора проникла в роман, так что этой струе было позволено остаться, хотя у Джо имелись сомнения на этот счёт. Её мать считала описания слишком подробными. Поэтому они были удалены, как и многие связующие звенья в романе. Мэг хвалила драматические сцены, поэтому Джо ещё больше сгустила краски, чтобы угодить ей, а Эми в свою очередь возражала против комедии, и с самыми лучшими намерениями Джо убрала весёлые сцены, которые вносили разнообразие в мрачную тональность повествования. Затем, чтобы довершить разрушение, она сократила роман на треть и доверчиво отправила бедный коротенький роман, как ощипанную малиновку, в большой, неспокойный мир, чтобы попытать свою судьбу.

Что ж, роман напечатали, и Джо получила за него триста долларов, а также множество похвал и упрёков – и того и другого намного больше, чем она ожидала, что повергло её в некоторое замешательство, и ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя после этого.

«Вы говорили, мама, что критика будет мне полезна. Но чем она может помочь, если всё настолько противоречиво, что я не могу понять, написала ли я многообещающую книгу или нарушила все десять заповедей?» – воскликнула бедная Джо, перебирая ворох рецензий, чтение которых наполняло её то гордостью и радостью, то гневом и ужасом. «Вот один критик пишет: «Изумительная книга, которая полна правды, красоты и искренности.

Всё в ней свежо, безупречно и высоконравственно», – продолжала озадаченная писательница. А второй пишет так: «Теоретическая база книги слабая; роман полон порочных фантазий, спиритуалистических идей и неестественных персонажей». Но ведь у меня не было никакой «теоретической базы», я не верю в спиритуализм и брала своих персонажей из жизни, я не понимаю, как этот критик может оказаться прав. Третий отмечает: «Это один из лучших американских романов, выходивших в течение многих лет». (Я же знаю, что это не так.) А следующий утверждает, что «Хотя роман оригинальный и написан очень убедительно и проникновенно, эта книга опасна». Но она не такая! Одни высмеивают роман, другие превозносят его достоинства, и почти все настаивают на том, что у меня была глубокая теория, которую я хотела изложить, хотя я написала роман только ради собственного удовольствия и денег. Жаль, что я не напечатала его целиком, или лучше вообще не отдавала бы в печать, потому что я терпеть не могу, когда обо мне судят превратно».

Её семья и друзья великодушно подбадривали и поддерживали её. И всё же это было непростое время для чувствительной, жизнерадостной Джо, желавшей сделать как лучше, и, по всей видимости, добившейся обратного результата. Но это пошло ей на пользу, потому что те, чьё мнение имело реальную ценность, дали ей критику, что служит лучшим уроком для автора, и когда минуло чувство обиды, она могла посмеяться над своей бедной книжечкой, но всё ещё верила в неё, чувствуя себя мудрее и сильнее после перенесённых ударов.

«Это меня не убьёт, ведь я не гениальна, как Китс[18], – твёрдо сказала она, – и, в конце концов, это я сыграла с ними шутку, потому что части книги, взятые прямо из реальной жизни, осуждаются как невозможные и абсурдные, а сцены, которые я выдумала из своей собственной глупой головы, объявляют «очаровательно естественными, нежными и правдивыми». Так что я утешу себя этим, а когда буду готова, снова поднимусь на ноги и попробую ещё раз».

Глава 5. Опыты домоводства

Как и большинство других молодых женщин, Мэг начала свою замужнюю жизнь с решимости стать образцовой домохозяйкой. Джон должен обрести рай в доме, он должен всегда видеть улыбающееся лицо жены, должен великолепно питаться каждый день и никогда не думать о потерянной пуговице. Она вкладывала в работу по дому столько любви, энергии и бодрости, что не могла не преуспеть, несмотря на некоторые препятствия. Ее домашний рай не был безмятежным, потому что маленькая женщина хлопотала, слишком стремилась угодить мужу и суетилась, как истинная Марта[19], обременённая множеством забот. Иногда она слишком уставала, чтобы даже улыбнуться, у Джона начиналось расстройство желудка после перемен изысканных блюд, и он неблагодарно требовал простой еды. Что касается пуговиц, то она вскоре стала удивляться, куда они исчезают, качать головой из-за беспечности мужчин и грозить мужу, что заставит его пришивать их самому, и посмотрит, справятся с этим его неуклюжие нетерпеливые пальцы лучше, чем её.

Они были очень счастливы, даже после того, как обнаружили, что они не могут жить лишь любовью. Джон не считал, что Мэг стала менее красивой, даже когда она улыбалась ему из-за привычного кофейника. Мэг не пропускала ни одного романтичного ежедневного расставания, когда муж вслед за поцелуем нежно спрашивал её: «Не прислать ли мне телятины или баранины, чтобы ты приготовила ужин, дорогая?» Их домик перестал быть разукрашенной беседкой, но стал просто домом, и молодые вскоре почувствовали, что эта перемена к лучшему. Сначала они играли в домашнее хозяйство и радовались, как дети. Затем Джон решительно окунулся с головой в работу, чувствуя на своих плечах бремя главы семьи, а Мэг убрала свои батистовые платья в шкаф, надев большой фартук, и принялась за работу, как уже было сказано, скорее с большей энергией, чем с осмотрительностью.

Во время своего приступа кулинарной мании она изучила «Книгу рецептов» миссис Корнелиус от корки до корки, как будто это был задачник по математике, решая задачи с терпением и осторожностью. Иногда они приглашали Марчей, чтобы те помогли им съесть слишком обильные удавшиеся блюда, или втайне отправляли Лотти с порциями неудавшихся кушаний к юным Хюммелям, которые должны были скрыть неудачу от посторонних глаз в своих желудках, вполне пригодных для этой цели. Вечер, проведённый с Джоном, склонившимся над своими бухгалтерскими книгами, обычно приводил к временному затишью в кулинарном энтузиазме, за ним следовал приступ бережливости, во время которого беднягу кормили хлебным пудингом, тушёным рагу с овощами и чуть тёплым кофе, что испытывало его терпение, хотя он переносил это с похвальной стойкостью. Однако ещё до того, как была найдена золотая середина, Мэг включила в свой домашний обиход то, без чего молодые пары редко обходятся в течение длительного времени, – семейную ссору.

Воспылав желанием по-хозяйски наполнить свою кладовую домашним заготовками, она взялась за приготовление желе из собственной смородины. Джону было дано указание заказать домой дюжину или две маленьких горшочков и сахара сверх обычного количества, так как смородина в их садике созрела и должна была быть немедленно обработана. Поскольку Джон был твёрдо убеждён, что его «жёнушке» всё было по плечу, и, естественно, гордился её мастерством, он решил сделать ей приятное и заготовить единственный созревший у них урожай в самом приятном виде для употребления зимой. Дома появились четыре дюжины очаровательных горшочков, полбочки сахара и маленький мальчик, чтобы помочь ей собрать смородину. Убрав свои красивые волосы под чепчик, обнажив до локтей руки и надев клетчатый фартук, который выглядел кокетливо, несмотря на то, что доходил ей до горла, молодая хозяйка принялась за работу, не сомневаясь в успехе – разве она не видела сотни раз, как это делала Ханна? Поначалу её поразило количество горшочков, но Джон так любил желе, а милые баночки так мило смотрелись бы на верхней полке кладовой, что Мэг решила заполнить их все и потратить целый день, собирая ягоды, кипятя, процеживая и хлопоча над своим желе. Она старалась изо всех сил, она сверялась с книгой рецептов миссис Корнелиус, она ломала голову, вспоминая, как бы поступила Ханна с тем, что Мэг не довела до конца, она снова кипятила, снова добавляла сахар и убавляла огонь, но это ужасное варево никак не застывало в «желе».

Ей очень хотелось броситься домой к маме, как она была, в фартуке, и попросить о помощи, но они с Джоном договорились, что никогда никому не будут досаждать своими личными заботами, переживаниями или ссорами. Они смеялись над этим последним словом, как будто сама идея, которую оно обозначало, была нелепой, но они решили держать своё слово, и всякий раз, когда можно было обойтись без посторонней помощи, они так и поступали, и никто не вмешивался в их жизнь, потому что так посоветовала миссис Марч. Итак, Мэг в одиночестве билась с неподатливым сладким варевом весь тот жаркий летний день, а в пять часов вечера села посреди перевёрнутой вверх дном кухни, заломила свои измазанные вареньем руки, вскрикнула и заплакала.

Тогда, в первые дни своей замужней жизни, она часто говорила: «Мой муж всегда будет волен пригласить домой друга, когда пожелает. Я должна быть всегда готова к этому. Не будет никакой суеты, ссор, неловкости, а будет убранный дом, весёлая жена и хороший обед. Джон, дорогой, тебе не нужно спрашивать у меня разрешения, приглашай, кого захочешь, и будь уверен, что я окажу гостеприимство».

Это было очаровательно, разумеется! Джон прямо-таки светился от гордости, услышав эти слова от неё, и почувствовал, какое это счастье – иметь такую замечательную жену. Но, хотя время от времени у них бывали гости, их приход никогда не был нежданным, и у Мэг до сих пор не было возможности отличиться. Так всегда бывает в этой юдоли слёз, это неизбежность, которой мы можем только удивляться, сожалеть об этом и переносить, как можем.

Если бы Джон не забыл о желе, с его стороны действительно было бы непростительно выбрать именно этот день из всех дней в году, чтобы неожиданно привести друга домой на ужин. Похвалив себя за то, что утром были заказаны прекрасные продукты, будучи уверенным в том, что их вот-вот приготовят, и предвкушая, какой великолепный эффект он произведёт, когда его хорошенькая жена выбежит ему навстречу, он сопроводил друга в своё жилище с неудержимым удовлетворением молодого хозяина и мужа.

Но этот мир полон разочарований, как обнаружил Джон, приблизившись к «Голубятне». Обычно гостеприимно открытая входная дверь сегодня была не только закрыта, но и заперта, и ступени украшала грязь, не убранная со вчерашнего дня. Окна гостиной были закрыты, шторы опущены и на веранде не было его хорошенькой жены в белом платье, занятой шитьём, с умопомрачительным бантиком в волосах, и хозяйка дома с блеском в глазах и застенчивой улыбкой не приветствовала своего гостя. Ничего подобного не наблюдалось, потому что не видно было ни одной живой души, кроме спавшего под кустами мальчика, испачканного соком ягод, словно кровью.

«Боюсь, что-то случилось. Пройди в сад, Скотт, а я пока поищу миссис Брук», – сказал Джон, встревоженный тишиной и безлюдьем.

Он обежал вокруг дома, следуя за резким запахом жжёного сахара, и мистер Скотт со странным видом пошёл за ним. Он осторожно остановился в отдалении, когда Брук скрылся в доме, но со своего места он мог хорошо видеть и слышать всё происходящее, и, будучи холостяком, предвкушал грядущую семейную сцену.

На кухне царили беспорядок и отчаяние. Желе переливалось из одного горшочка в другой, стекало на пол и бойко подгорало на плите. Лотти с тевтонским хладнокровием невозмутимо ела хлеб со смородиновым сиропом, потому что желе оставалось безнадёжно жидким, в то время как миссис Брук, уткнувшись в свой фартук, сидела на кухне, горько всхлипывая.

«Моя дорогая девочка, что произошло?» – воскликнул Джон, врываясь в комнату, ошеломлённый видом обожжённых рук, известием о неожиданном происшествии и втайне ужасаясь при мысли о госте в саду.

«О, Джон, я так устала, мне жарко, я злюсь и волнуюсь! Я занималась этим до полного изнеможения. Помоги же мне, или я умру!» – и измученная хозяйка бросилась ему на грудь, оказывая ему сладкий приём во всех смыслах этого слова, потому что и её передник и пол были «окроплены» вареньем, словно перенеся обряд крещения.

«Что тебя так расстроило, дорогая? Случилось что-нибудь ужасное?» – спросил встревоженный Джон, нежно целуя маленький чепчик, который съехал набок с макушки.

«Да», – в отчаянии всхлипнула Мэг.

«Тогда рассказывай быстрее. Не плачь. Я могу вынести всё, что угодно, только не слёзы. Выкладывай, любовь моя».

«Же… Желе не загустевает, и я не знаю, что делать!»

Джон Брук расхохотался над этим так, как впоследствии никогда не осмеливался, и насмешливый Скотт невольно улыбнулся, услышав этот искренний раскат смеха, который явился последней каплей горя, переполнившего бедняжку Мэг.

«И только-то? Выбрось это в окно и забудь. Я куплю тебе кварты желе, если захочешь, но, ради Бога, не устраивай истерику, потому что я привёл с собой Джека Скотта поужинать и…»

Джон не успел продолжить, потому что Мэг оттолкнула его и рухнула в кресло, трагически сложив руки, и тоном, в котором смешались негодование, упрёк и смятение, произнесла:

«Человек пришёл на ужин, а в доме беспорядок! Джон Брук, как ты мог так поступить?»

«Тише, он в саду! У меня из головы выскочило это злосчастное желе, но теперь ничего не исправишь», – сказал Джон, с тревогой оглядываясь вокруг.

«Тебе нужно было послать мне весточку или сказать об этом сегодня утром, и ты должен был помнить, чем я была занята», – раздражённо продолжала Мэг, потому что даже голубки клюются, если взъерошить их пёрышки.

«Утром я не знал, что приглашу его, да и времени не было послать весточку, потому что я встретил его по дороге домой. Мне и в голову не пришло спрашивать у тебя разрешения, ведь ты всегда говорила, чтобы я поступал, как мне хочется. Я никогда не делал этого раньше, и будь я проклят, если я когда-нибудь снова так поступлю!» – добавил Джон с обиженным видом.

«Надеюсь, что ты так не поступишь! Уведи его немедленно. Я его не приму, и ужин не приготовлен».

«Подумать только! Где же говядина и овощи, которые я послал домой, и пудинг, который ты обещала приготовить?» – крикнул Джон, бросаясь в кладовую.

«У меня не было времени готовить ужин. Я думала, мы поедим у мамы. Прости, но я была так занята», – и у Мэг на глаза снова навернулись слёзы.

У Джона был мягкий характер, но он был живой человек, и ни душевному, ни физическому спокойствию не способствовало после долгого рабочего дня прийти домой усталым, голодным и полным надежд, а вместо этого увидеть беспорядок, пустой стол и сердитую жену. Однако он снова сделал над собой усилие, и небольшой шторм миновал бы, если бы не одно неудачное слово, сказанное им.

«Да, неприятная ситуация, я согласен, но с твоей помощью мы справимся и хорошо проведём время. Не плачь, дорогая, а просто сделай небольшое усилие и приготовь нам что-нибудь. Мы оба голодные, как волки, так что нам всё равно, что поесть. Дай нам холодного мяса, хлеба и сыра. Не нужно нам желе».

Он хотел, чтобы это прозвучало добродушно, как шутка, но одно-единственное слово решило его судьбу. Мэг подумала, что было слишком жестоко намекать на её досадную неудачу, и последняя капля переполнила чашу её терпения, когда он так пошутил.

«Тебе нужно как можно скорее уладить эту ситуацию. Я слишком устала, чтобы «делать небольшое усилие» ради кого-либо. Это так похоже на мужчин, приводить в дом человека и подавать на стол кость и простой хлеб с сыром. Я не потерплю ничего подобного в своем доме. Отведи этого Скотта к маме и скажи ему, что я в отъезде, больна, умерла, что угодно. Я его не приму, а вы оба можете смеяться надо мной и моим желе сколько угодно. Вам здесь больше ничего не светит».

И, на одном дыхании бросив этот вызов, Мэг швырнула фартук и поспешно покинула поле боя, чтобы поплакать в своей комнате. Что эти два существа делали в её отсутствие, ей было неизвестно, но мистера Скотта не отвели «к маме», и когда Мэг спустилась вниз после того, как муж с другом вместе ушли, она обнаружила следы беспорядочного обеда, и это привело её в ужас. Лотти сообщила, что они «ели много и много смеялись, и хозяин велел ей выбросить сладкое варево и убрать горшки».

Мэг очень хотелось пойти и рассказать обо всём случившемся маме, но чувство стыда за свои собственные недостатки, чувство верности Джону, «который может быть жесток, но никто не должен об этом знать», удержало её, и после небольшой уборки она нарядилась и села ждать, когда Джон вернётся и будет прощён.

К сожалению, Джон не пришёл к ней, так как был иного мнения о случившемся. Он обернул это в хорошую шутку для Скотта, как мог, извинился за свою жёнушку и разыграл из себя гостеприимного хозяина так ловко, что его другу понравился импровизированный ужин, и он пообещал прийти снова, но в действительности Джон был зол, хотя и не показывал этого, так как чувствовал, что Мэг бросила его в трудный час.

«Было нечестно говорить мужчине, чтобы он приводил домой друзей в любое время, когда захочет, а когда он припомнил это тебе, ты разозлилась, обвинила его и бросила одного на произвол судьбы, чтобы он выглядел смешным или жалким. Нет, клянусь Богом, это нечестно! И Мэг должна это понять».

Он внутренне кипел от злости во время обеда, но когда волнение утихло и он пошёл домой, проводив Скотта, его настроение смягчилось.

«Бедняжка! Ей было тяжело, когда она от всего сердца старалась угодить мне. Конечно, она неправа, но она так молода. Я должен быть терпеливым и воспитывать её».

Джон надеялся, что жена не ушла домой к маме – он терпеть не мог пересуды и вмешательство в свою личную жизнь. На мгновение он снова рассердился при одной только мысли об этом, но затем страх, что Мэг сейчас доплачется до истерики, смягчил его сердце и заставил его ускорить шаг; он решил быть спокойным и добрым, но твёрдым, очень твёрдым и показать ей, что она не выполнила свои обязательства перед супругом.

Мэг тоже решила быть «спокойной и доброй, но твёрдой» и показать мужу, в чём заключаются его обязательства. Ей очень хотелось выбежать ему навстречу, попросить прощения, чтобы он её поцеловал и утешил, и она была уверена, что так и будет, но, конечно, не сделала ничего подобного и, увидев Джона, приближающегося к дому, начала совершенно непринуждённо напевать себе под нос, раскачиваясь в кресле-качалке и заниматься шитьём, как леди, отдыхающая в своей прекрасной гостиной.

Джон был немного разочарован, не встретив нежную Ниобу[20], но, чувствуя, что его достоинство требует, чтобы она извинилась первой, он не попросил прощения, лишь неторопливо вошёл и лёг на диван с исключительно уместным замечанием: «Скоро будет новолуние, дорогая».

«Ничего не имею против», – так же спокойно ответила Мэг. Мистер Брук пытался заговорить на некоторые другие общие темы, но они встретили холодный приём со стороны миссис Брук, и беседа сошла на нет. Тогда Джон подошёл к одному из окон, развернул свою газету и, образно говоря, с головой ушёл в неё. Мэг придвинулась к другому окну и принялась шить, словно новые розочки для тапочек были одним из предметов первой необходимости. Никто не произнёс ни слова. Оба выглядели вполне «спокойными и твёрдыми», и оба чувствовали себя безумно неловко.

«О Боже, – подумала Мэг, – жизнь в браке очень тяжела и требует не только любви, но и бесконечного терпения, как говорит мама». Слово «мама» наводило на мысль о других материнских советах, данных давным-давно, которые воспринимались с недоверием и несогласием.

«Джон хороший человек, но у него есть свои недостатки, и ты должна научиться их видеть и мириться с ними, помня о своих собственных. Он очень решителен, но никогда не будет упрямиться, если ты будешь терпелива в своих доводах, и не станешь раздражённо спорить. Он очень педантичен и щепетилен в том, что касается истины – хорошая черта, хотя ты и называешь его «дотошным». Никогда не обманывай его ни взглядом, ни словом, Мэг, и он окажет тебе доверие, которое ты заслуживаешь, поддержку, в которой ты нуждаешься. У Джона вспыльчивый характер, но не такой, как у нас – мы быстро вспыхиваем, но быстро остываем, – его гнев разгорается медленно, ровно, но если однажды распалится, то погасить его нелегко. Будь осторожна, очень осторожна, чтобы не разгневать его, ибо мир и счастье в семье зависят от сохранения его уважения к тебе. Следи за собой, будь первой, кто попросит прощения, если вы оба неправы, и остерегайся мелких обид, недоразумений и опрометчивых слов, которые часто приводят к горькой печали и раскаянию».

Эти напутствия вспомнились Мэг, когда она сидела за шитьём на закате дня, особенно последняя фраза. Это была их первая серьёзная ссора, её опрометчивые речи казались ей теперь и глупыми и злыми, когда она их вспоминала, её гнев теперь выглядел детским, а мысли о бедном Джоне, который возвращается домой с работы и видит такую ужасную картину, совершенно растопили её сердце. Она взглянула на него со слезами на глазах, но он этого не заметил. Она отложила шитьё и поднялась, подумав: «Я первая скажу «прости»», но он, казалось, не слышал, как она встала. Мэг очень медленно пересекла комнату, потому что ей было трудно перебороть свою гордость, подошла и встала рядом с ним, но он не повернулся к ней. На мгновение ей показалось, что она действительно не может извиниться, затем ей в голову пришла мысль: «Это только начало. Я сделаю всё, что от меня зависит, и мне не в чем будет себя упрекнуть», – и, наклонившись, она нежно поцеловала мужа в лоб. Конечно, это всё решило. Покаянный поцелуй был лучше, чем все слова на свете, и в следующее мгновение Джон усадил её к себе на колени, нежно говоря:

«Это было ужасно – шутить над бедными горшочками с желе. Прости меня, дорогая. Я никогда больше не буду так делать!»

Но, Боже мой, он смеялся потом над этим случаем сотни раз, и Мэг тоже смеялась, и оба объявили, что это было самое сладкое желе, которое они когда-либо делали, потому что вместе с желе в баночках были законсервированы семейный мир и согласие.

После этого Мэг пригласила мистера Скотта на званый ужин и устроила ему настоящий пир без вскипевшей жены в качестве первого блюда, и в этот раз она была так весела и любезна и всё прошло так замечательно, что мистер Скотт назвал Джона везучим, и всю дорогу домой качал головой, размышляя над тяготами холостяцкой жизни.

Осенью на Мэг обрушились новые испытания и переживания. Салли Моффат возобновила свою дружбу с ней, постоянно забегала в маленький домик, чтобы посудачить о том, о сём, или приглашала «бедняжку» заглянуть к ней на денёк в свой большой дом. Мэг это нравилось, потому что, когда было пасмурно, она часто чувствовала себя одинокой. Все были заняты своими делами в доме Марчей, Джон возвращался домой поздно вечером, и ей совсем нечем было заняться, кроме как шить, читать или бесцельно бродить по комнатам. Поэтому само собой случилось так, что Мэг стала слоняться без дела и болтать со своей подругой. Глядя на красивые безделушки Салли, Мэг стала страстно желать иметь такие же и страдала из-за того, что у неё их не было.

Салли была очень добра и часто предлагала подарить ей эти вожделенные вещицы, но Мэг отказывалась, зная, что Джону это не понравится, а потом эта глупая маленькая женщина взяла и сделала то, что Джону не понравилось ещё больше.

Она знала размеры доходов своего мужа, и ей нравилось сознавать, что он доверяет ей не только своё счастье, но и то, что некоторые мужчины, кажется, ценят гораздо больше – свои деньги. Она знала, где они лежат, могла свободно брать столько, сколько ей хочется, и единственное, о чём он просил Мэг, – это чтобы она вела учёт каждого пенни, раз в месяц оплачивала счета и помнила, что она жена небогатого человека. До сих пор она хорошо справлялась с этим, была бережлива и аккуратна, чётко вела свои маленькие книги расходов и без страха ежемесячно показывала их мужу.

Но той осенью змей-искуситель проник в рай Мэг и стал сбивать её с пути истинного, как многих современных Ев, не яблоками, а платьями. Мэг не любила, когда её жалели и заставляли чувствовать себя бедной. Это её раздражало, но ей было стыдно в этом признаться, и время от времени она пыталась утешиться, купив что-нибудь красивое, чтобы Салли не думала, что ей приходится экономить деньги. После этого она всегда чувствовала себя согрешившей, потому что красивые вещи редко были необходимыми, но на тот момент они стоили так дёшево, что не вызывали беспокойства, поэтому количество мелочей незаметно увеличивалось, и в походах по магазинам она больше не была пассивной наблюдательницей.

Но мелочи стоили больше, чем Мэг могла себе представить, и когда в конце месяца она посчитала расходы, итоговая сумма её несколько напугала. В тот месяц Джон был занят своей работой и поручил ей вести счета, в следующем месяце он уехал в командировку, но на третий устроил большой квартальный расчёт, и Мэг запомнила этот случай навсегда. За несколько дней до этого она совершила ужасный поступок, который угнетал её совесть. Салли покупала шёлк, и Мэг давно мечтала о новом красивом лёгком платье для выхода, так как её чёрное шёлковое платье смотрелось слишком просто, а носить вечерние наряды из более тонких тканей больше подобало юным девушкам.

На Новый год тётушка Марч обычно дарила каждой сестре по двадцать пять долларов. Ждать оставалось всего месяц, а на распродаже был прекрасный фиолетовый шёлк, и у Мэг хватило бы на него денег, если бы только она осмелилась их взять. Джон всегда говорил, что то, что принадлежит ему, принадлежит и ей, но сочтёт ли он правильным, если она потратит не только ожидаемые на Новый год двадцать пять долларов, но и ещё двадцать пять из семейного бюджета? Вот в чём был вопрос. Салли уговаривала её, предлагала одолжить ей денег и с самыми лучшими намерениями на свете искушала Мэг так, что та не могла противиться. В недобрый момент продавец вскинул вверх прекрасные сверкающие складки и сказал: «Почти даром, уверяю вас, мэм». Она ответила: «Я беру», и ткань была отрезана и оплачена. Салли ликовала, а Мэг смеялась, как будто никаких последствий не предвиделось, и уехала домой с чувством, словно полиция преследовала её за кражу.

Дома она попыталась унять угрызения совести, разложив перед собой прекрасный шёлк, но теперь он выглядел не таким серебристым, всё-таки не шёл ей, и слова «пятьдесят долларов» казались отпечатанными на каждом отрезе ткани, как узор. Она убрала его в шкаф, но он преследовал её, не как восхитительный образ платья, а был ужасно похож на призрак глупости, от которого нелегко избавиться. Когда в тот вечер Джон достал свои расходные книги, сердце Мэг защемило, и впервые за всю свою супружескую жизнь она почувствовала страх перед своим мужем. Его карие глаза смотрели по-доброму, но ей они казались суровыми, и, хотя он был необычайно весел, она решила, что он раскусил её, но не хотел, чтобы она об этом догадалась. Все счета за дом были оплачены, все расходные книги – в порядке. Джон похвалил её и уже разворачивал старый бумажник, который они называли «банком», когда Мэг, зная, что он совершенно пуст, остановила его руку, нервно сказав:

«Ты ещё не посмотрел мою книгу личных расходов».

Джон никогда не просил её показывать эту книжечку, но она всегда настаивала на этом, обычно наслаждаясь его мужским изумлением по поводу странных вещиц, необходимых женщине, и вынуждала его догадываться, что такое «кант», настойчиво требовать объяснить ему, что означает «кофточка в обтяжку» или удивляться, как безделица, состоящая только из трёх бутонов роз, лоскутка бархата и пары нитей, могла оказаться шляпкой и стоить шесть долларов. Тем вечером он выглядел так, словно предвкушал, как будет шутливо расспрашивать о расходах и притворяться, что его пугает её расточительность, как он часто делал, но на самом деле он особенно гордился благоразумием своей жены.

Мэг медленно извлекла книжечку, положив перед ним, и встала позади его кресла под тем предлогом, что хотела разгладить морщины на его усталом лбу, и стоя за его спиной со все возраставшим ужасом проговорила:

«Джон, дорогой, мне стыдно показывать тебе мою книгу расходов, потому что в последнее время я действительно была ужасно расточительной. Я так часто бываю на людях, что мне, знаешь ли, нужно во что-нибудь одеваться, и Салли посоветовала мне купить это, что я и сделала, и мои деньги в подарок на Новый год частично покроют эти расходы, но я пожалела, что так поступила, потому что знала, что ты сочтёшь это неправильным».

Джон рассмеялся, притянул её к себе, обведя вокруг кресла, и добродушно сказал:

«Не отходи и не прячься от меня. Я не буду наказывать тебя из-за пары сногсшибательных сапожек. Я горжусь ножками своей жены и не имею ничего против, если она заплатит восемь или девять долларов за сапожки, если они хорошие».

Это была одна из последних купленных ею «мелочей», и взгляд Джона упал именно на эту сумму, когда он говорил.

«О, что он скажет, когда дойдёт до этих ужасных пятидесяти долларов!» – подумала Мэг и содрогнулась.

«Это хуже, чем сапожки, это шёлковое платье», – сказала она с отчаянным хладнокровием, желая, чтобы худшее поскорее осталось позади.

«Ну, дорогая, каков «клятый общий итог», как говорит мистер Манталини[21]?»

Это было не похоже на Джона, и она знала, что он смотрит на неё тем открытым взглядом, который она всегда была готова встретить, ответив ему так же открыто. Она перевернула страницу и одновременно отвернула в сторону голову, указывая на сумму, достаточно большую и без пятидесяти долларов, а с учетом последней покупки оказавшейся совершенно ужасной. На минуту в комнате воцарилась тишина, затем Джон медленно произнёс – но она почувствовала, что ему стоило больших усилий не выражать неудовольствия:

«Ну, я не думаю, что пятьдесят долларов это много для платья, со всеми этими оборками и штучками, которые тебе необходимы, чтобы отделать его по сегодняшней моде».

«Оно пока не сшито и не отделано», – тихо вздохнула Мэг, внезапно вспомнив о расходах, которые ещё придется понести, и эта мысль ошеломила её.

«Двадцать пять ярдов шёлка, кажется, достаточно, чтобы с головой укрыть маленькую женщину, но я не сомневаюсь, что моя жена будет выглядеть не хуже, чем миссис Нед Моффат, когда наденет его», – сухо сказал Джон.

«Я знаю, что ты сердишься, Джон, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу тратить твои деньги впустую, и я не думала, что эти мелочи в итоге окажутся такими дорогими. Я не могу устоять, когда вижу, как Салли покупает всё, что захочет, и сочувствует мне, потому что я этого не делаю. Я стараюсь быть всем довольной, но мне трудно, я устала быть бедной».

Последние слова были произнесены так тихо, что ей показалось, муж их не расслышал, но он их слышал, и они глубоко его ранили, потому что он отказывал себе во многих удовольствиях ради Мэг. Она хотела откусить себе язык, сказав это, потому что Джон оттолкнул от себя книги и встал, сказав дрожащим голосом:

«Я боялся этого. Я стараюсь изо всех сил, Мэг», – если бы он отругал её или даже устроил взбучку, это не ранило бы ей сердце, как эти несколько слов. Она подошла и прижалась к нему, роняя слёзы раскаяния: «О, Джон, мой дорогой, добрый, трудолюбивый мальчик. Я не это имела в виду! Это было так низко, так нечестно и неблагодарно, как я могла так сказать! О, как я могла сказать такое!»

Он был очень добр, с готовностью простил её и не высказал ни единого упрёка, но Мэг осознавала, что именно она совершила и её слова не скоро забудутся, хотя Джон, возможно, никогда больше не упомянет об этом. Она обещала любить его, в горе и в радости, и вот она, его жена, упрекнула его в бедности, после того как безрассудно потратила заработанные им деньги. Это было ужасно, и хуже всего было то, что Джон продолжал потом вести себя так спокойно, как будто ничего не произошло, кроме того, что стал задерживаться в городе допоздна и работал дома по ночам, когда она уходила плакать, пока не заснёт. Через неделю-другую угрызения совести чуть не довели Мэг до болезни, а известие о том, что Джон отменил заказ на новое пальто для себя, привело её в состояние отчаяния, и на неё было жалко смотреть. В ответ на её удивлённые расспросы он просто сказал: «Я не могу себе этого позволить, дорогая».

Мэг ничего не ответила, но через несколько минут он обнаружил жену в холле, уткнувшуюся лицом в старое пальто и плачущую так, словно её сердце вот-вот разорвётся.

В тот вечер они долго беседовали, и Мэг стала больше любить своего мужа за его бедность, потому что нужда, казалось, сделала его мужчиной, дала ему силу и мужество прокладывать свой путь в жизни и научила его нежному терпению, с которым он выносил неудачи и усмирял естественные желания тех, кого любил.

На следующий день она спрятала свою гордость в карман, пошла к Салли, рассказала ей правду и попросила оказать любезность, купив у неё шёлк. Добродушная миссис Моффат охотно сделала это, и у неё хватило деликатности не подарить ей этот шёлк сразу же после покупки. Потом Мэг заказала домой мужское пальто, и когда Джон пришёл с работы, она надела его на себя и спросила, нравится ли мужу её новое шёлковое платье. Можно себе представить, что он ответил ей, как воспринял этот подарок, и какая счастливая жизнь началась потом. Джон возвращался домой рано, Мэг больше не слонялась без дела, и это пальто по утрам надевалось очень счастливым мужем, а по вечерам снималось самой преданной жёнушкой. Так прошёл год, и в середине лета Мэг пережила новый опыт, самый важный и нежный в жизни женщины.

Однажды в субботу взволнованный Лори прокрался на кухню «Голубятни» и был встречен звоном кимвалов, потому что Ханна хлопнула в ладоши, держа кастрюлю в одной руке и крышку в другой.

«Как поживает маленькая мамочка? Где все? Почему вы не сообщили мне об этом до того, как я вернулся домой?» – громким шёпотом начал Лори.

«Счастлива, как королева, голубушка наша! Все до последней души наверх поднялись и поклоняются. Нам здесь потрясения были не нужны. А теперь идите-ка в гостиную, и я пришлю их к вам», – и так, несколько запутанно ответив Лори, довольная Ханна скрылась, хихикая от упоения.

Вскоре появилась Джо, гордо неся фланелевый свёрток, лежащий на большой подушке. Лицо Джо было очень серьёзным, но её глаза блестели, и в голосе чувствовался странный отзвук какого-то подавляемого чувства.

«Закрой глаза и вытяни вперёд руки», – заманчиво проговорила она.

Лори поспешно отступил в угол и, спрятав руки за спину, умоляюще сказал:

«Нет, спасибо, лучше не стоит. Я уроню его или раздавлю, как пить дать».

«Тогда ты не увидишь своего племянничка», – решительно сказала Джо, поворачиваясь, словно хотела уйти.

«Ладно, ладно, давай! Только за нанесённый ущерб будешь отвечать ты», – повинуясь приказу, Лори героически закрыл глаза, в то время как нечто было вложено ему в руки. Взрыв смеха Джо, Эми, миссис Марч, Ханны и Джона заставил его раскрыть глаза в следующий момент, чтобы обнаружить, что ему вручили двух младенцев вместо одного.

Неудивительно, что все рассмеялись, потому что выражение его лица было таким забавным, что даже квакер стал бы хохотать до судорог, ведь он стоял и переводил ошарашенный взгляд с невинных младенцев на весёлых зрителей с таким ужасом, что Джо осела на пол, умирая со смеху.

«Близнецы, клянусь Юпитером! – вот и всё, что он сказал в течение минуты, а затем, повернувшись к женщинам с умоляющим взглядом, который был так забавно жалобен, он добавил: – Скорее, заберите их у меня, кто-нибудь! А то я сейчас рассмеюсь и уроню их».

Джо подхватила малышей и прошествовала по комнате из угла в угол, держа по одному близнецу в каждой руке, как будто уже была посвящена в тайны ухода за детьми, а в это время Лори смеялся, пока слёзы не потекли по его щекам.

«Это лучшая шутка сезона, не так ли? Я тебе не сообщила сразу, потому что мне очень хотелось удивить тебя, и я тешу себя надеждой, что мне это удалось», – сказала Джо, когда отдышалась.

«Это самое большое потрясение в моей жизни. Разве это не забавно? Это мальчики? Как вы собираетесь их назвать? Дайте мне ещё раз взглянуть. Поддержи меня, Джо, клянусь жизнью, их слишком много для меня», – ответил Лори, разглядывая младенцев с видом большого, доброжелательного ньюфаундленда, взирающего на пару маленьких котят.

«Мальчик и девочка. Разве они не прелестны?» – сияя улыбкой, сказал гордый папа, глядя на маленьких красных барахтавшихся существ, как на неоперившихся ангелов.

«Самые замечательные младенцы, которых я когда-либо видел. Кто из них кто?» – и Лори наклонился, как колодезный журавль, чтобы рассмотреть эти два чуда.

«Эми повязала голубую ленту на мальчика и розовую на девочку, согласно французской моде, так что можно различить, кто есть кто. Кроме того, у одного близнеца голубые глаза, а у другого карие. Поцелуй их, дядя Тедди», – лукаво сказала Джо.

«Боюсь, им это может не понравиться», – начал Лори с несвойственной ему робостью.

«Конечно, понравится, они уже привыкли к этому. Сделайте это сейчас же, сэр!» – скомандовала Джо, опасаясь, что он может предложить передать им поцелуй через неё.

Лори состроил гримасу и повиновался, осторожно чмокнув каждую маленькую щёчку, что вызвало у всех новый взрыв смеха и пронзительный визг у детей.

«Ну вот, я так и знал, что им не понравится! Это точно мальчик, смотри, как он брыкается и заправски бьёт кулачками. Эй, Брук младший, бей в лицо мужчинам своего размера, ладно?» – воскликнул Лори, в восторге от тычка в лицо крошечным кулачком, которым малыш бесцельно размахивал в воздухе.

«Его назовут Джон-Лоуренс, а девочку Маргарет – в честь матери и бабушки. Мы будем звать её Дейзи, чтобы не было двух Мэг, а мальчонку – Джек, полагаю, если мы не подберём лучшего имени», – сказала Эми с важным видом, как у тётушки.

«Назовите его Демиджон, а для краткости – Деми[22]», – предложил Лори.

«Дейзи и Деми, как раз то, что нужно! Я была уверена, что Тедди сможет придумать имя малышу», – воскликнула Джо, хлопая в ладоши.

Тедди тогда, несомненно, это удалось, потому что с той поры детей всегда называли «Дейзи» и «Деми».

Глава 6. Визиты

«Собирайся, Джо, пора идти».

«Куда?»

«Уж не хочешь ли ты сказать, что забыла про свое обещание сегодня нанести со мной полдюжины визитов?»

«В своей жизни я совершила немало опрометчивых и глупых поступков, но не думаю, что когда-либо совсем сошла с ума, пообещав сделать шесть визитов за день, хотя даже из-за одного я потом целую неделю сама не своя».

«Да, но мы же договорились. Я должна была закончить для тебя пастельный портрет Бет, а ты должна была сопровождать меня подобающим образом и нанести ответные визиты нашим соседям».

«Если бы стояла ясная погода, и это было прописано в договоре, а я буду придерживаться буквы договора, Шейлок[23]. На востоке куча облаков, это несправедливо, и я не пойду».

«А это называется увиливать. Сегодня прекрасный день, дождя не предвидится, и ты гордишься тем, что всегда сдерживаешь свои обещания, так что будь честна, иди и выполни свой долг, а затем будешь жить спокойно ещё шесть месяцев».

В этот момент Джо была особенно поглощена шитьём одежды, потому что она была главной портнихой в семье и ставила себе это в особую заслугу, так как умела пользоваться иглой не хуже, чем пером. Ей было очень неприятно, что её захватили в плен во время первой примерки и приказали совершать визиты в своей лучшей одежде в тёплый июльский день. Джо терпеть не могла официальных визитов и избегала их, если только Эми не вынуждала её с помощью сделки, подкупа или обещания. В данном случае выхода не было, и, непокорно щёлкнув ножницами и по-прежнему утверждая, что чувствует признаки надвигающейся грозы, она сдалась, отложила своё шитьё и, с покорным видом взяв шляпку и перчатки, сказала Эми, что жертва готова к выходу.

«Джо Марч, ты так капризна, что и святого выведешь из себя! Надеюсь, ты не собираешься наносить визиты в таком виде?» – воскликнула Эми, с изумлением взглянув на неё.

«Почему бы и нет? Я опрятно одета, держу себя в руках и спокойна, что вполне подходит для пыльной прогулки в тёплый день. Если люди больше интересуются моей одеждой, чем мной, я не хочу их видеть. Ты можешь нарядиться за нас обеих и выглядеть настолько элегантной, насколько тебе заблагорассудится. Тебе воздастся за то, что ты отлично выглядишь. Это не для меня, и оборки меня только раздражают».

«О Боже! – вздохнула Эми. – Теперь у неё приступ своенравности, и она сведёт меня с ума, прежде чем я успею привести её в порядок. Я уверена, что мне не доставит удовольствия сегодня выходить в свет, но это долг, который мы должны выполнять перед обществом, и никто другой его не заплатит, кроме нас с тобой. Я сделаю для тебя всё, что угодно, Джо, если только ты нарядно оденешься и поддержишь меня в учтивом обхождении. Ты можешь так хорошо говорить, выглядеть так аристократично в своих лучших нарядах и вести себя так замечательно, если постараешься, что я могу гордиться тобой. Я боюсь идти одна, пойдём, ты приглядишь за мной».

«Ах ты хитрая маленькая кокетка, льстишь своей сердитой старой сестре! Подумать только, я аристократка и хорошо воспитана, а ты боишься идти куда-то одна! Я не знаю, что из этого абсурднее. Что ж, я пойду, если надо, и сделаю всё, что в моих силах. Ты будешь командиром экспедиции, а я буду слепо тебе подчиняться, тебя это устроит? – спросила Джо, внезапно переходя от несговорчивости к кроткому подчинению.

«Ты просто херувим! А теперь надень все свои лучшие вещи, и я расскажу тебе, как вести себя в том или ином доме, чтобы произвести хорошее впечатление. Я хочу, чтобы ты нравилась людям, и они полюбят тебя, если ты постараешься быть немного более любезной. Сделай красивую причёску и приколи розовую розу к шляпке. Это тебе идёт, и ты выглядишь слишком строгой в своём простом наряде. Возьми свои тонкие перчатки и вышитый носовой платок. Мы зайдём к Мэг и одолжим у неё белый зонтик, тогда ты сможешь взять мой, сизого цвета».

Пока Эми одевалась, она давала ей указания, и Джо слушалась её беспрекословно, однако вздыхала, с шуршанием облачаясь в своё новое кисейное платье, мрачно хмурясь своему отражению в зеркале, завязывая тесёмки своей шляпки в безупречный бант, сражалась с булавками, злобно прикалывая свой воротничок, наморщила лицо, встряхивая платочек, вышивка на котором раздражала её нос не менее, чем предстоящая миссия – её чувства, и когда она втиснула руки в тугие перчатки с тремя пуговицами и кисточкой, что было последним штрихом элегантности, она повернулась к Эми с дурашливым выражением лица и смиренно сказала:

«Я совершенно несчастна, но если ты считаешь, что я выгляжу презентабельно, я умру счастливой».

«Ты выглядишь в высшей степени приятно. Медленно повернись и дай мне хорошенько тебя рассмотреть».

Джо повернулась, и Эми добавила пару штрихов там и тут, затем откинулась назад, склонив голову набок, любезно заметив: «Да, пойдёт. Твоя голова выглядит превосходно, потому что эта белая шляпка с розой просто восхитительна. Не сутулься и следи, чтобы руки были раскованны, даже если перчатки тебе жмут. Одно у тебя выходит хорошо, Джо, это носить шаль. У меня так не получается, но на тебя мне приятно смотреть, и я так рада, что тётя Марч подарила тебе эту прелестную шаль. Она простая, но красивая, и эти складки на руке выглядят действительно эстетично. Моя накидка не криво сидит? А подол я ровно подколола? Мне нравится, когда видно мои сапожки, потому что у меня красивые ноги, в отличие от носа».

«Ты – воплощение красоты и вечной радости, – сказала Джо, с видом знатока рассматривая голубое перо на фоне золотистых волос сквозь сложенную в трубочку ладонь. – А мне что прикажете, волочить своё лучшее платье по пыли или лучше подколоть его, мэм?»

«Придерживай его рукой, когда выйдешь из дома, но опусти, когда зайдёшь в помещение. Тебе очень идут платья в пол, и ты должна научиться изящно носить свои юбки так, чтобы они скользили за тобой. Ты не до конца застегнула свою манжету, сделай это немедленно. Ты никогда не будешь выглядеть идеально, если внимательно не отнесёшься к мелким деталям, потому что они составляют привлекательное целое».

Джо вздохнула и принялась застёгивать манжету, при этом чуть не оборвав пуговицы на перчатке, но, наконец, обе были готовы и выплыли из дома, выглядя «красивыми, словно картиночки», как сказала Ханна, высунувшись из окна второго этажа, чтобы полюбоваться ими.

«Джо, дорогая, Честеры считают себя людьми утончёнными, поэтому я хочу, чтобы ты постаралась продемонстрировать им свои лучшие манеры. Воздержись от своих резких замечаний и не совершай никаких эксцентричных поступков, хорошо? Просто будь спокойной, сдержанной и скромной, это безопасно и по-женски, и ты без труда сможешь себя так вести в течение пятнадцати минут визита», – сказала Эми, когда они подошли к первому дому, перед этим одолжив белый зонтик у Мэг, которая подвергла их тщательному осмотру, держа в каждой руке по ребёнку.

«Дай-ка подумать. «Спокойствие, сдержанность и скромность», да, полагаю, я могу это обещать. Я играла роль чопорной молодой леди во время домашних представлений, и я попробую ещё раз это сделать. Я же великая актриса, вот увидишь, так что не волнуйся, дитя моё».

Эми вздохнула с облегчением, но озорная Джо следовала её совету буквально, потому что во время первого визита она сидела, грациозно сложив ноги и руки, при этом каждая складка её платья лежала ровно, она была невозмутима, как море летом, холодна, как сугроб, и нема, как сфинкс. Напрасно миссис Честер ссылалась на её «очаровательный роман», а юные мисс Честер пытались завести разговор о вечеринках, пикниках, опере и моде. Каждой из них была ответом улыбка, кивок и сдержанное «да» или прохладное «нет». Напрасно Эми знаками призывала её «поговорить», пыталась втянуть её в разговор и украдкой толкала ногой. Джо сидела, как будто ничего не замечая, с манерами, похожими на лицо Мод: «Как мрамор, холодны черты лица её и царственно спокойны»[24].

«Какое надменное, неинтересное создание эта старшая мисс Марч!» – к несчастью, слишком громко заметила одна из дам, когда дверь за гостьями закрылась. Джо беззвучно смеялась, пока они шагали по передней, а Эми выглядела недовольной тем, что её инструкции были неправильно выполнены, и вполне естественно обвинила во всём Джо.

«Как ты могла всё перепутать? Я просто хотела, чтобы ты держалась с достоинством и сдержанно, а ты была застывшей, как статуя. Постарайся быть общительнее у Лэмбов. Болтай, как это делают другие девушки, и прояви интерес к одежде, флирту и всякой чепухе, о которых заводят разговор. Они вращаются в лучшем обществе, являются ценными людьми для нас, и я не упущу возможности произвести на них хорошее впечатление».

«Я постараюсь. Я буду болтать и хихикать, испытывать ужас или восторг по любому пустячному поводу, как ты пожелаешь. Мне это весьма нравится, и на этот раз я буду изображать, что называется «очаровательную девушку». Я справлюсь, возьму Мэй Честер в качестве образца, и усовершенствую её манеры. Вот увидишь, Лэмбы скажут: «Какое живое, милое создание эта Джо Марч!»

Эми чувствовала тревогу, как и следовало ожидать, потому что, когда Джо чудила, неизвестно было, до каких границ она дойдёт. Стоило взглянуть на лицо Эми, когда она увидела, как её сестра впорхнула в следующую гостиную, перецеловала всех юных леди, болтая всякую чепуху, любезно улыбнулась молодым джентльменам и присоединилась к беседе с видом, поразившим сестру. Миссис Лэмб завладела своей любимицей Эми и заставила её выслушать длинный рассказ о последнем сердечном приступе Лукреции, в то время как три очаровательных молодых джентльмена топтались поблизости, ожидая паузы, когда они могли бы броситься ей на помощь. Находясь в таком положении, она была не в состоянии контролировать Джо, которую, казалось, обуял дух озорства, и она безудержно болтала, как словоохотливая леди. Несколько голов склонились над ней, и Эми напрягала слух, чтобы расслышать, о чём шла речь, потому что обрывки фраз наполняли её любопытством, а частые раскаты смеха возбуждали её желание разделить веселье. Можно себе представить, как она страдала, когда до неё доносились фрагменты разговоров, подобных этому:

«Она великолепно ездит верхом».

«Кто её учил?»

«Никто. Она тренировалась в верховой езде и держала поводья, сидя прямо на старом седле, закреплённом на стволе дерева. Сейчас она может ездить верхом на чем угодно, потому что не знает, что такое страх, и конюх задёшево даёт ей лошадей напрокат, так как она обучает их осторожно возить дам. Она так страстно увлекается верховой ездой, и я часто говорю ей, что если из неё не выйдет ничего другого, она может стать объездчицей лошадей и таким образом зарабатывать себе на жизнь».

Услышав эти ужасные слова, Эми с трудом сдержалась, так как создавалось впечатление, что она довольно легкомысленная молодая леди, а такие особы вызывали у неё отвращение. Но что она могла поделать? Пожилая дама едва достигла середины рассказа, и задолго до того, как он был закончен, Джо снова сорвалась, делая ещё более забавные откровения и совершая ещё более страшные промахи.

«Да, в тот день Эми была в отчаянии, потому что все хорошие лошади были разобраны, и из трёх оставшихся один жеребец был хромым, другой слепым, а третий – таким упрямым, что надо было сунуть комок грязи ему в пасть, чтобы он тронулся с места. Милое животное для приятной поездки, не так ли?»

«Какого же она выбрала?» – со смехом спросил один из джентльменов, которому понравилась эта тема разговора.

«Никакого. Она слышала о молодом жеребце на ферме за рекой, и хотя ни одна леди никогда не ездила на нём верхом, она решила попробовать, потому что он был красив и энергичен. На её усилия было действительно жалко смотреть. Некому было подвести лошадь к седлу, поэтому она сама отнесла седло к лошади. Бедняжка, она действительно переправилась через реку на лодке, взгромоздила седло себе на голову и направилась к сараю, к крайнему изумлению старика-фермера!»

«Так ей удалось на нём покататься?»

«Конечно, и она отлично провела время. Я ожидала, что увижу, как её привезут домой по частям, но она прекрасно справилась с этим жеребцом и была душой компании». «Ну, я считаю это отважным поступком!» – и юный мистер Лэмб бросил одобрительный взгляд на Эми, гадая, что такого могла сказать его мать, чтобы заставить девушку так покраснеть и почувствовать себя столь неловко.

Через мгновение она ещё больше зарделась и смутилась ещё сильнее, когда разговор внезапно перешёл на тему одежды. Одна из юных леди спросила Джо, где она купила такую красивую желтовато-серую шляпку, которую она надевала на пикник, и глупая Джо, вместо того чтобы просто назвать место, где она была куплена два года назад, непременно должна была ввернуть с излишней откровенностью: «О, это Эми её покрасила. Шляпки таких тёплых оттенков нигде не купишь, поэтому мы красим их сами в любой цвет, какой пожелаем. Очень удобно – иметь сестру-художницу».

«Какая оригинальная идея!» – воскликнула мисс Лэмб, которая находила Джо очень забавной.

«Это ничто по сравнению с некоторыми другими её блестящими достижениями. Этой девочке всё по плечу. К примеру, она захотела надеть голубые сапожки на вечеринку Салли, поэтому она просто покрасила свои старые грязно-белые сапожки в самый прекрасный небесно-голубой оттенок, какой вы когда-либо видели, и они выглядели в точности как сшитые из атласа», – добавила гордившаяся сестрой Джо, и Эми настолько разгневалась, что успокоилась бы лишь запустив в сестру своим кошельком для визиток.

«На днях мы прочли ваш рассказ, и он нам очень понравился», – заметила старшая мисс Лэмб, желая сделать комплимент литераторше, вид которой, надо признаться, в тот момент не соответствовал этому образу.

Любое упоминание о её «сочинениях» всегда плохо действовало на Джо, которая либо становилась суровой и выглядела оскорблённой, либо резко меняла тему, как сейчас: «Жаль, что вы не смогли найти ничего лучшего для чтения. Я пишу эту чушь, поскольку она хорошо продается и нравится обывателям. Вы собираетесь в Нью-Йорк этой зимой?»

Поскольку рассказ Джо «очень понравился» мисс Лэмб, в этих словах не было ни признательности, ни лести. Едва сказав это, Джо поняла, что допустила ошибку, но, боясь усугубить ситуацию, внезапно вспомнила, что именно она должна первой собраться уходить, и сделала это с такой внезапностью, что трое слушателей не успели ей ответить.

«Эми, нам пора уходить. До свидания, дорогая, заходите к нам. Мы просто жаждем вас увидеть. Я не осмеливаюсь приглашать вас, мистер Лэмб, но если вы к нам заглянете, думаю, будет бессердечно вас не принять».

Джо сказала это, так забавно подражая манере Мэй Честер, что Эми как можно быстрее покинула комнату, испытывая сильное желание рассмеяться и расплакаться одновременно.

«Ну? Я хорошо справилась?» – спросила довольная Джо, когда они уходили.

«Хуже и быть не могло, – сокрушённо ответила Эми. – Какая нелёгкая тебя толкнула рассказывать эти истории о моём седле, о шляпках, сапожках и обо всём остальном?

«Ну, это забавно и веселит людей. Они знают, что мы бедны, поэтому нет смысла притворяться, что у нас есть грумы, что мы покупаем по три-четыре шляпки за сезон и что всё у нас так же легко и прекрасно, как у них».

«Тебе не следовало бы рассказывать им обо всех наших женских уловках и выставлять нашу бедность в совершенно неприглядном виде. У тебя нет ни капли настоящей гордости, и ты никогда не поймёшь, когда надо придержать язык, а когда говорить», – в отчаянии сказала Эми.

Бедняжка Джо выглядела смущённой и молча тёрла кончик носа накрахмаленным носовым платком, словно наказывая себя за свои проступки.

«А как мне вести себя в этом доме? – спросила она, когда они подошли к третьему особняку.

«Как тебе будет угодно. Я умываю руки», – последовал короткий ответ Эми.

«Тогда я дам себе волю. Там есть мальчики, и мы отлично проведём время. Видит Бог, мне нужно немного сменить обстановку, потому что элегантность плохо сказывается на моём организме», – грубовато ответила Джо, огорчённая своим неуместным поведением. Восторженный приём со стороны трёх мальчиков постарше и нескольких славных ребятишек быстро успокоил её расстроенные чувства, и, оставив Эми развлекать хозяйку и мистера Тюдора, который, как оказалось, тоже зашёл в гости, Джо посвятила себя молодым людям и нашла перемену обстановки бодрящей. Она с большим интересом слушала рассказы о колледже, безропотно ласкала пойнтеров и пуделей, от души соглашалась, что «Том Браун – молоток[25]», невзирая на неподобающую форму этой похвалы, и когда один юноша предложил посмотреть на водоём с черепахами, с готовностью последовала за ним, сопровождаемая улыбкой их матушки, поправлявшей чепец, весьма пострадавший от её дочерних объятий, по-медвежьи неуклюжих, но ласковых, и более дорогих для неё, чем самая безупречная причёска, созданная руками вдохновенной француженки.

Предоставив сестру самой себе, Эми продолжила развлекаться в своё удовольствие.

Дядя мистера Тюдора женился на англичанке, приходившейся троюродной сестрой ныне здравствующему лорду, и Эми относилась ко всей этой семье с большим уважением, потому что, несмотря на своё американское происхождение и воспитание, она испытывала то почтение к титулам, которое преследует даже лучших из нас. То было непризнанное преклонение перед древней верой в королей, приводившее граждан самой демократической страны в мире в восторг при появлении паренька с соломенными волосами и королевской кровью. В этом преклонении до сих пор есть что-то от любви юной страны к Старому Свету, подобно любви взрослого сына к властной маленькой матери, что держала его при себе, пока могла, и отпустила с ворчанием, когда тот взбунтовался. Но даже удовольствие от разговора с дальним родственником британских аристократов не заставило Эми забыть о времени, и когда прошло надлежащее количество минут, она неохотно оторвалась от этого благородного общества и огляделась в поисках Джо, горячо надеясь, что её неисправимая сестра не окажется в положении, опозорившем бы имя Марч.

Дела могли обстоять и хуже, но Эми считала, что всё очень плохо. Джо сидела на траве, окружённая мальчишками, словно на привале, и собака с грязными лапами улеглась на подоле её выходного платья, при этом она рассказывала своей восхищённой аудитории об одной из шалостей Лори. Один малыш тыкал в черепашек нежно любимым зонтиком Эми, второй ел пряник прямо над лучшей шляпкой Джо, а третий играл её перчатками в футбол. Но всем было весело, и когда Джо подобрала своё повреждённое имущество и собралась уходить, свита провожала её до выхода, умоляя прийти снова: «Было так весело услышать о проделках Лори».

«Отличные ребята, не правда ли? Я снова чувствую себя молодой и бодрой», – сказала Джо, шагая, заложив руки за спину, отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы скрыть испачканный зонтик.

«Почему ты всегда избегаешь мистера Тюдора?» – спросила Эми, благоразумно воздержавшись от каких-либо комментариев по поводу неряшливого вида Джо.

«Не нравится он мне: важничает, оскорбляет своих сестёр, доставляет беспокойство своему отцу и неуважительно высказывается о своей матери. Лори говорит, что он легкомысленный, и я не считаю его желанным знакомым, поэтому не обращаю на него внимания».

«По крайней мере, ты могла бы обходиться с ним вежливо. Ты холодно кивнула ему, а перед этим вежливо поклонилась и улыбнулась Томми Чемберлену, чей отец держит бакалейную лавку. Если бы ты просто поменяла местами кивок и поклон, это было бы уместно», – укоризненно сказала Эми.

«Нет, не было бы, – возразила Джо, – Тюдор мне не нравится, я не уважаю его и не восхищаюсь им, пусть племянница племянника дяди его деда и была троюродной кузиной лорда. Томми беден, скромен, добр и очень умён. Я о нём хорошего мнения и хочу это продемонстрировать, так как он джентльмен, несмотря на то, что заворачивает покупки в коричневую обёрточную бумагу».

«Бесполезно с тобой спорить», – начала Эми.

«Совершенно бесполезно, моя дорогая, – перебила Джо, – так что давай поступим вежливо и оставим свою карточку здесь; по-видимому, Кингов нет дома, за что я им глубоко признательна».

Использовав по назначению кошелёк с визитками, девушки отправились дальше, и Джо возблагодарила небо ещё раз, когда они добрались до пятого дома и им сказали, что юные леди заняты.

«А теперь пойдём домой, и даже не думай навестить сегодня тётю Марч. Мы можем заскочить к ней в любое время, и очень жаль будет тащиться по пыли при полном параде, к тому же мы так устали и раздражены».

«Говори за себя, пожалуйста. Тётя Марч любит, когда мы оказываем ей уважение, приходя нарядными и нанося официальные визиты. Это пустяки, но наше посещение доставит ей удовольствие, и я не думаю, что дорога к ней повредит твоим вещам больше, чем если дать волю грязным собакам и позволить неуклюжим мальчишкам пачкать их. Наклонись и позволь мне смахнуть крошки с твоей шляпки».

«Какая ты хорошая девочка, Эми! – сказала Джо, переводя полный раскаяния взгляд со своего испорченного костюма на платье сестры, всё ещё свежее и безупречно чистое. – Я хотела бы с такой же лёгкостью, как ты, делать людям приятные пустяки. Я помню об этом, но они отнимают слишком много времени, поэтому я жду случая оказать крупную услугу и упускаю мелочи, но, думаю, в конце концов, именно они значат больше».

Эми улыбнулась и сразу же смягчилась, сказав с материнским видом: «Женщины должны учиться быть обходительными, особенно бедные, потому что у них нет другого способа отплатить за доброе отношение, которое им оказывают. Если ты будешь помнить об этом и превратишь это в привычку, ты будешь нравиться людям больше, чем я, потому что ты талантливее».

«Я капризная старуха и останусь такой навсегда, но готова признать твою правоту, только мне легче рисковать жизнью ради человека, чем быть с ним любезной, когда мне этого не хочется. Это большое несчастье – иметь такие сильные симпатии и антипатии, не так ли?»

«Но ещё большая беда – не уметь их скрывать. Мне ничего не стоит признать, что я не одобряю поведения Тюдора, даже больше, чем ты, но я не обязана говорить ему об этом в лицо. И ты тоже, и нет смысла выставлять себя такой же неприятной, как и он».

«Но я считаю, что девушки должны демонстрировать молодым мужчинам своё неодобрение, и как ещё они могут это выразить, если не с помощью манер? Поучения не приносят никакой пользы, насколько мне, к моему сожалению, известно, так как мне приходилось направлять Тедди. Но есть много маленьких уловок, с помощью которых я могу повлиять на него без слов, и я утверждаю, что мы должны по возможности поступать так же и с другими юношами.

«Тедди – замечательный мальчик, но по нему нельзя судить о других молодых людях, – сказала Эми торжественным тоном, услышав который «замечательный мальчик» смеялся бы до колик. – Если бы мы были красавицами или состоятельными и уважаемыми женщинами, мы, возможно, могли бы так себя вести, но если бы мы хмурились одним молодым джентльменам, потому что не одобряем их поведения, и улыбались другим, так как они нам приятны, то это не произвело бы ни малейшего эффекта, и все бы считали нас странными пуританками».

«То есть мы вынуждены мириться с положением дел и людьми, которых не выносим, лишь потому, что мы не красавицы и не миллионерши, так? Прекрасная мораль».

«Мне трудно рассуждать на эту тему, я только знаю, что так принято в мире, и над людьми, которые противопоставляют себя ему, все только смеются из-за их тщетных усилий. Мне не нравятся бунтари, и я надеюсь, что ты никогда не станешь одной из них».

«А мне они нравятся, и я стану одной из них, если смогу, потому что, несмотря на насмешки в их адрес, мир никогда не обойдётся без таких людей. Мы не можем прийти к согласию с тобой, ибо ты принадлежишь к консервативному кругу, а я – к кругу бунтарей. Ты будешь более удачлива, а мне будет веселее. Думаю, я бы предпочла насмешки и улюлюканье».

«Ну, ну, успокойся и не тревожь тётю своими новыми идеями».

«Я постараюсь этого не делать, но меня всегда подмывает разразиться перед ней какой-нибудь особенно резкой речью или огорошить её моими революционными настроениями. Таков мой жребий, и я ничего не могу с этим поделать».

В гостях у старой леди они застали тётю Кэррол, они обе были поглощены какой-то очень интересной темой, но, когда девушки вошли, старшие дамы замолчали с многозначительным видом, выдающим, что они как раз обсуждали своих племянниц. Джо была не в духе, и к ней вернулся приступ своенравия, а Эми, добродетельно выполнявшая свой долг, держала себя в руках и всем понравилась, так как была в самом ангельском расположении духа. Её дружелюбие сразу же почувствовалось, и обе тётушки стали ласково обращаться к ней «дорогуша», наблюдая за тем, что они потом красноречиво выразят словами: «Это дитя становится всё лучше с каждым днём».

«Ты поможешь нам с ярмаркой, дорогуша?» – спросила миссис Кэррол, когда Эми присела рядом с ней с участливым видом, который так ценят пожилые люди в молодых.

«Да, тётя, миссис Честер пригласила меня, и я согласилась занять столик, так как я больше ничего не могу предложить, кроме своего времени».

«А я ничем не помогу, – решительно вставила Джо. – Я терпеть не могу, когда мне покровительствуют, а Честеры считают, что делают большое одолжение, разрешая нам помочь организовать их ярмарку с гостями из высшего общества. Я удивляюсь, что ты согласилась, Эми, им же от тебя нужна только работа».

«Я готова поработать. Эта ярмарка пойдёт на пользу не только Честерам, но и вольноотпущенным, и я думаю, что с их стороны очень любезно позволить мне разделить с ними труд и развлечение. Покровительство меня не тяготит, если преследует благие цели».

«Совершенно правильно и разумно. Мне нравится твой благодарный настрой, дорогуша. Очень приятно помогать людям, которые ценят наши усилия. Некоторые этого не делают, и это раздражает», – заметила тётя Марч, глядя поверх очков на Джо, которая сидела в сторонке, и с несколько мрачным видом качалась в кресле-качалке.

Если бы Джо только знала, какое великое счастье висит на волоске для одной из них, она бы моментально стала кроткой, как голубка, но, к сожалению, у нас нет окошек в груди, и мы не можем видеть, что происходит в душах наших друзей. Даже лучше для нас не видеть этого постоянно, но время от времени это было бы таким утешением, такой экономией времени и нервов.

Благодаря следующим словам Джо лишила себя нескольких лет удовольствия и получила своевременный урок в искусстве держать язык за зубами.

«Я не люблю оказывать услуги, это угнетает меня, заставляя чувствовать себя рабыней. Я предпочла бы сама со всем справляться и быть совершенно независимой».

«Гм!» – негромко кашлянула тётя Кэррол, переглянувшись с тётей Марч.

«Я же тебе говорила», – сказала тётя Марч, и недвусмысленно кивнула тёте Кэррол.

К своему счастью, не сознавая, что она сделала, Джо сидела, задрав нос с бунтарским видом, который можно было назвать каким угодно, но только не привлекательным.

«Ты говоришь по-французски, дорогуша?» – спросила миссис Кэррол, положив свою руку на руку Эми.

«Довольно неплохо, благодаря тётушке Марч, которая позволяет Эстер разговаривать со мной так часто, как мне хочется», – ответила Эми с благодарным взглядом, заставившим старую леди приветливо улыбнуться.

«А как у тебя дела с языками?» – спросила миссис Кэррол у Джо.

«Не знаю ни слова. Я слишком тупая и мне плохо даётся изучение чего бы то ни было, терпеть не могу французский, это такой скользкий, глупый язык», – последовал резкий ответ.

Дамы снова переглянулись, и тётя Марч сказала Эми:

«Ты выздоровела и хорошо себя чувствуешь, не так ли, дорогуша? С глазами у тебя всё в порядке?»

«Да, вполне, спасибо, мэм. Я чувствую себя хорошо и намерена совершить великие дела следующей зимой, чтобы подготовиться к поездке в Рим, когда бы ни произошло это радостное событие».

«Хорошая девочка! Ты заслуживаешь того, чтобы поехать туда, и я уверена, что когда-нибудь ты это сделаешь, – сказала тётя Марч, одобрительно погладив её по голове, когда Эми поднимала с пола её клубок.

«Брюзга, закройся на замок, садись к огню, вяжи чулок!», – пронзительно завопил Попка, наклоняясь со своего насеста на спинке кресла, чтобы заглянуть Джо в лицо, с таким забавным, нахально-вопрошающим видом, что невозможно было не рассмеяться.

«Очень наблюдательная птица», – сказала старая леди.

«Пойди-ка, прогуляйся, дорогуша», – воскликнул Попка, прыжками подбираясь к шкафу с фарфором, рассчитывая заполучить кусочек сахара.

«Спасибо, я так и сделаю. Пойдём, Эми». – и Джо завершила этот визит, чувствуя сильнее, чем когда-либо, что визиты плохо влияют на её здоровье. Она пожала тётушкам руки на мужской манер, а Эми поцеловала обеих старушек, и девушки ушли, оставив после себя впечатление тени и солнечного света, что заставило тётю Марч сказать, когда они скрылись за дверью:

«Так и поступим, Мэри. А денег я дам».

И тётя Кэррол решительно ответила:

«Не сомневайся, я всё сделаю, если её родители согласятся».

Глава 7. Последствия

Благотворительная ярмарка миссис Честер была столь изысканным и элитарным мероприятием, что для юных леди со всей округи считалось большой честью быть приглашёнными поторговать за столиками, и все были очень в этом заинтересованы. Эми пригласили, а Джо – нет, к счастью для всех, так как в этот период жизни она всё ещё расхаживала, подбоченясь, и потребовалось немало ударов судьбы, чтобы научить её легко ладить с людьми. Это «надменное неинтересное создание» было сурово отвергнуто, тогда как талант и вкус Эми были должным образом оценены, что выразилось в предложении занять художественный стол, и она приложила все усилия, чтобы подготовить и обеспечить всё необходимое для его достойного оформления.

Всё шло гладко, пока за день до открытия ярмарки не случилась одна из тех маленьких стычек, которых почти невозможно избежать, когда около двадцати пяти женщин, пожилых и молодых, со всеми их личными обидами и предрассудками, пытаются работать вместе.

Мэй Честер весьма завидовала Эми, потому что она, а не Мэй, была всеобщей любимицей, и это чувство обострили несколько пустяков, случившихся на ярмарке. Изящные работы Эми, выполненные пером и чернилами, полностью затмили расписные вазы Мэй – это была первая заноза. Затем неотразимый Тюдор на последней вечеринке четырежды потанцевал с Эми и только один раз с Мэй – это была заноза номер два. Но главная обида, которая терзала её душу и оправдывала недружелюбное поведение Мэй, была вызвана нашёптанными ей некой услужливой сплетницей слухами, что сёстры Марч высмеивали её у Лэмбов. Обвинение в этом оскорблении целиком пало на Джо, потому что её озорное передразнивание было слишком похоже на оригинал, чтобы никто не узнал в нём Мэй, и шаловливые Лэмбы позволили этой шутке распространиться. Однако до самих виновниц не дошло и намёка на нанесённую ими обиду, и можно представить себе смятение Эми, когда, в то время как она наносила последние штрихи, оформляя свой красивый столик вечером накануне ярмарки, миссис Честер, несомненно, возмущённая мнимыми насмешками над своей дочерью, с холодным взглядом, но мягким тоном обратилась к ней:

«Я узнала, дорогая, что юные леди несколько недоумевают по поводу того, что я выделила этот стол не своим дочкам, а кому-то другому. Поскольку это самый заметный, и, как некоторые отмечают, наиболее выгодно расположенный стол, и так как главные устроительницы ярмарки – мои дочери, я считаю, что будет лучше, если это место займут они. Мне очень жаль, я знаю, что вы искренне заинтересованы в участии в этой ярмарке, и поэтому не будете принимать это небольшое личное разочарование близко к сердцу, и если хотите, вам предоставят другой столик».

Миссис Честер сначала думала, что эта маленькая речь дастся ей без особого труда, но когда пришло время её произносить, этой даме оказалось довольно непросто сказать эти слова естественно, глядя ничего не подозревающей Эми прямо в глаза, выражавшие удивление и тревогу.

Эми чувствовала, что за этим что-то кроется, но не могла догадаться, что именно, и спокойно ответила, чувствуя себя уязвлённой, показывая это всем своим видом: «Может быть, вы предпочли бы, чтобы у меня вообще не было стола?»

«Ну же, моя дорогая, не обижайтесь, прошу вас. Дело всего лишь в целесообразности, видите ли, мои девочки, естественно, возьмут на себя обязанности по управлению ярмаркой, и этот стол занимает вполне подходящее для этого место. Я лично считаю, что для ваших экспонатов вполне подходит именно этот стол, и я очень благодарна вам за то, как вы оформили его, но сейчас мы, конечно, вынуждены отказаться от наших личных пожеланий, и я позабочусь о том, чтобы у вас был хороший стол в другом месте. Как вам тот столик с цветами? Младшие девочки взялись за его оформление, но им не управиться в одиночку. Вы могли бы превратить этот стол в нечто очаровательное, а цветочный столик, знаете ли, всегда привлекает внимание».

«Особенно джентльменов», – добавила Мэй, бросив взгляд, который просветил Эми относительно одной из причин её внезапного впадения в немилость. Она покраснела от злости, но не стала обращать внимания на этот девичий сарказм, ответив с неожиданной любезностью:

«Как вам будет угодно, миссис Честер. Я немедленно освобожу место здесь и займусь цветами, если вам угодно».

«Ты можешь расставить свои вещи на том столе, если хочешь», – начала Мэй, чувствуя себя немного виноватой, глядя на красивые подставки, раскрашенные раковины и оригинальные миниатюры, которые Эми так тщательно сделала и так изящно расставила. Мэй хотела сказать это по-доброму, но Эми неправильно её поняла и быстро ответила:

«О, конечно, если они тебе мешают», – и, как попало смахнув свои экспонаты в передник, она удалилась, чувствуя, что ей и её произведениям было нанесено непростительное оскорбление.

«Ну вот, теперь она разозлилась. О, Боже, лучше бы я не просила вас с ней поговорить, мама», – сказала Мэй, безутешно глядя на свой опустевший стол.

«Девичьи ссоры быстро угасают», – ответила ей мать, которая чувствовала себя немного неловко из-за своего участия в этой размолвке, и не безосновательно.

Маленькие девочки с восторгом приветствовали Эми с её сокровищами, и этот сердечный приём несколько успокоил её растревоженные чувства, и она принялась за работу, полная решимости преуспеть в цветочном искусстве, если не удалось в художественном. Но всё, казалось, было против неё. Было уже поздно, и она устала. Все были слишком заняты своими делами, чтобы помогать ей, а младшие девочки только мешали, потому что эти милые создания суетились и болтали, как сороки, внося немалую неразбериху своими бесхитростными попытками сохранить идеальный порядок. Когда она подняла вечнозелёную арку, её никак не получалось закрепить, и она покачивалась, а когда подвесные корзины наполнились цветами, арка грозила упасть Эми на голову. На её лучшую мозаику попали брызги воды, и на щеке Купидона образовалась слеза цвета сепии. Все руки Эми были в синяках от работы молотком, она простыла на сквозняке, и последнее из несчастий вызвало у неё особые опасения за завтрашний день. Любая юная читательница, прошедшая через подобные невзгоды, посочувствует бедной Эми и пожелает ей удачно справиться со своей задачей.

Когда дома вечером она рассказала о произошедшем, это вызвало бурю негодования. Мама сказала, что это безобразие, но Эми поступила правильно. Бет заявила, что вообще не пошла бы на эту ярмарку, а Джо спросила, почему та не забрала все свои красивые вещицы и не ушла – пусть эти дрянные людишки обходятся без неё.

«Нет причины становиться такой же подлой. Мне это не по душе, и хотя я думаю, что имею право обидеться, я не собираюсь им этого показывать. До них это дойдёт лучше, чем гневные речи или раздражённое поведение, не так ли, мамочка?»

«Это правильный настрой, моя дорогая. На удар всегда лучше отвечать поцелуем, хотя иногда это не так-то просто», – сказала ей мать с видом человека, знающего разницу между наставлением и его осуществлением.

Несмотря на различные вполне естественные искушения, побуждавшие её возмутиться или отомстить, весь следующий день Эми придерживалась своего решения, стремясь победить своего врага добротой. Она неплохо начала, благодаря одному молчаливому напоминанию, которое явилось неожиданно, но как нельзя кстати. В то утро, пока маленькие девочки наполняли корзины в передней, Эми, приводя в порядок стол, взяла в руки любимое из своих творений – маленькую книжечку, старинную обложку которой её отец обнаружил среди своих сокровищ и чьи веленевые листы[26] она расписала красивыми миниатюрами к разным текстам. Когда Эми с простительной гордостью переворачивала страницы, изобилующие изящными рисунками, её взгляд упал на стих, заставивший её остановиться и задуматься. Обрамлённые яркими алыми, синими и золотыми завитушками с маленькими духами доброй воли, помогающими друг другу взбираться и спускаться сквозь тернии и цветы, слова гласили: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

«Я должна любить, но я этого не делаю», – подумала Эми, переводя взгляд с красочной страницы на недовольное лицо Мэй, видневшееся за большими вазами, которые не могли скрыть пустот, оставшихся вместо её прелестных работ. Эми с минуту постояла с книгой в руке, переворачивая страницы и читая на каждой из них какой-нибудь ласковый упрёк за все проявления недовольства и жестокости. Каждый день мы слышим много мудрых и искренних наставлений от невольных проповедников: на улице, в школе, на работе или дома. Даже стол на ярмарке может стать церковной кафедрой, если на нём появляются добрые и полезные слова, которые всегда оказываются уместными. Здесь и сейчас в этом тексте Эми увидела наставление собственной совести, и сделала то, на что многие из нас не всегда бывают способны, – приняв эту проповедь близко к сердцу, она сразу же последовала ей. Группа девушек стояла у столика Мэй, восхищаясь красивыми вещицами и обсуждая смену мест продавщиц. Они понизили голоса, но Эми поняла, что говорят о ней, узнав обо всём лишь с одной стороны и вынося соответствующие суждения. Это было неприятно, но её духовное начало одержало верх, и вскоре представился шанс это доказать. Она услышала, как Мэй печально сказала:

«Всё очень плохо, потому что делать другие вещи времени нет, и я не хочу заполнять пустые места чем попало. До этого стол был полностью оформлен. Теперь он никуда не годится».

«Мне кажется, она положила бы свои вещицы обратно, если бы ты её об этом попросила», – предположил кто-то из девушек.

«Как я могу это сделать после такого скандала?» – начала Мэй, но не закончила, поскольку с другого конца зала донёсся приятный голос Эми, которая любезно сказала:

«Пожалуйста, можешь взять мои экспонаты, не спрашивая разрешения, если они тебе нужны. Я как раз подумала о том, чтобы предложить вернуть их обратно, потому что твоему столу они подходят больше, чем моему. Вот они, пожалуйста, возьми мои поделки и прости меня за то, что я поторопилась и унесла их прошлым вечером».

Сказав это, Эми вернула свои работы, кивнув и улыбнувшись, и поспешила удалиться, чувствуя, что совершить дружеский поступок проще, чем задержаться и выслушать слова благодарности за сделанное.

«Что ж, я считаю, это мило с её стороны, не так ли?» – воскликнула одна девушка. Ответ Мэй трудно было разобрать, а другая юная леди, вероятно, после приготовления лимонада приобретшая кислый вид, заметила с неприятной усмешкой: «Очень мило, ведь она знала, что за своим столом ей свои вещицы не продать».

Что ж, это действительно было нелегко. Когда мы приносим свои небольшие жертвы, нам хочется, чтобы их, по крайней мере, оценили, и на мгновение Эми пожалела о своём порыве, чувствуя, что сама по себе добродетель не всегда является наградой. Но вскоре она обнаружила, что так и есть, ведь ее настроение начало улучшаться, столик расцвёл в её умелых руках, девочки были очень добры к ней, и её небольшой подвиг, казалось, удивительным образом разрядил обстановку.

Это был очень долгий и тяжёлый день для Эми, ведь она часто сидела за своим столом в полном одиночестве, так как маленькие девочки очень скоро её покинули. Мало кому хотелось покупать цветы летом, и букеты Эми начали увядать задолго до наступления вечера.

Художественный стол был самым привлекательным в зале. Весь день вокруг него толпились люди, и помощники постоянно носились туда-сюда с важными лицами, держа в руках позвякивающие монетами коробки. Эми часто с тоской смотрела в ту сторону зала, мечтая оказаться там, где она чувствовала бы себя комфортно и была бы счастлива, а не в этом углу, где ей нечего было делать. Кому-то из нас такое испытание может показаться не таким уж тяжёлым, но для хорошенькой, жизнерадостной молодой девушки оно было не только скучным, но и крайне изматывающим, а мысли о Лори и его друзьях превращали всё это в настоящую пытку.

Она вернулась домой только ближе к ночи, такая бледная и молчаливая, что все домашние поняли: день был тяжёлым, хотя она не жаловалась и даже не рассказала о своём поступке.

Мама налила ей чашку крепкого чая. Бет помогла ей одеться и сделала очаровательный веночек для волос, а Джо удивила всю семью, нарядившись с необычной аккуратностью и мрачно намекнув, что ситуация со столиками вот-вот поменяется.

«Обойдись без грубости, прошу тебя. Я не хочу никаких скандалов, так что оставь всё как есть и веди себя прилично», – умоляла Эми, уходя с утра пораньше, надеясь пополнить запасы цветов, чтобы освежить свой бедный маленький столик.

«Я просто намерена перебороть себя и стать очаровательно милой со всеми знакомыми, удерживая их в твоём углу как можно дольше. Тедди и его ребята нам помогут, и мы ещё повеселимся от души», – ответила Джо, перегибаясь через калитку, высматривая Лори. Вскоре в сумерках раздался знакомый шум шагов, и она выбежала ему навстречу.

«Это ведь мой мальчик?»

«Конечно, а это моя девочка!» И Лори подал ей руку с видом человека, которому не о чем больше и мечтать.

«О, Тедди, у нас тут такое!» И Джо с сестринским рвением рассказала об обидах, нанесённых Эми.

«Скоро сюда прибудет ватага наших парней, и я буду не я, если не заставлю их купить все её цветы до единого, а потом разбить лагерь вокруг её столика», – сказал Лори, горячо поддерживая Джо.

«Эми говорит, цветы никуда не годятся, а свежие могут не успеть привезти вовремя. Не хочется быть предвзятой или подозрительной, но я не удивлюсь, если они вообще не прибудут. Когда люди совершают одну подлость, они, скорее всего, способны и на другую», – заметила Джо с отвращением.

«Разве Хейз не предоставил вам лучшие цветы из нашей оранжереи? Я велел ему это сделать».

«Я этого не знала, он, наверное, забыл, и, поскольку твоему дедушке нездоровилось, мне не хотелось беспокоить его, хотя я собиралась попросить немного цветов».

«Ну же, Джо, как ты могла подумать, что на это нужно разрешение? Цветы такие же твои, как и мои. Разве мы не всегда всё делим пополам?» – начал Лори тем тоном, от которого Джо всегда становилась колючей.

«Боже правый, надеюсь, что нет! Половина некоторых твоих вещей мне бы совсем не подошла. Но здесь не место для заигрываний. Я должна помочь Эми, так что ступай и приведи себя в порядок, а если ты будешь так добр, что попросишь Хейза отнести несколько красивых цветов в павильон, я буду вечно тебя благодарить».

«А ты не могла бы отблагодарить меня прямо сейчас?» – спросил Лори с таким многозначительным видом, что Джо с негостеприимной поспешностью захлопнула калитку у него перед носом и крикнула сквозь забор: «Уходи, Тедди, я занята».

Благодаря заговорщикам в тот вечер ситуация поменялась, потому что Хейз прислал красивую корзину с огромным, идеально составленным букетом цветов, который стал главным украшением стола Эми. Затем в полном составе явилась семья Марч, и Джо из кожи вон лезла, чтобы люди не только подходили к цветочному столу, но и задерживались там, смеясь над её шутками, восхищаясь вкусом Эми и, как видно, очень хорошо проводя время. Лори и его друзья галантно бросились на помощь, скупили все букеты, расположились лагерем вокруг стола и сделали этот угол самым оживлённым местом в зале. На сей раз Эми чувствовала себя как рыба в воде и, по меньшей мере из чувства благодарности была со всеми настолько вежлива и любезна, насколько это было возможно, и в конце концов пришла к выводу, что добродетель всё-таки сама по себе награда.

Джо держалась с исключительной пристойностью, и в то время как почётный караул окружил Эми, ходила по залу, собирая различные отрывки сплетен, пролившие свет на тему внезапной перемены места расположения Честеров. Она упрекнула себя за ту роль, которую сыграла в возникшей неприязни к Эми, и решила как можно скорее оправдать сестру. Она также узнала, как Эми поступила со своими экспонатами утром, и сочла её образцом великодушия. Проходя мимо художественного стола, она оглядела его в поисках вещиц сестры, но их и след простыл.

«Спрятали с глаз долой, я полагаю», – подумала Джо, которая могла простить, если обижали её саму, но горячо возмущалась, когда оскорбляли её семью.

«Добрый вечер, мисс Джо. Как поживает Эми?» – спросила Мэй примирительным тоном, желая показать, что она тоже может быть великодушной.

«Она продала всё, что только можно было продать, и теперь весело проводит время. Столик с цветами всегда привлекателен, знаете ли, “особенно для джентльменов”».

Джо не смогла удержаться от этой лёгкой пощёчины, но Мэй приняла её так кротко, что та через минуту пожалела о сказанном и принялась нахваливать большие вазы, которые всё ещё никто не купил.

«А остались ли ещё миниатюры Эми, мне захотелось купить что-нибудь для отца?» – сказала Джо, стремясь узнать судьбу работ своей сестры.

«Все поделки Эми давно проданы. Я позаботилась о том, чтобы нужные люди заметили её вещицы, и те заработали для нас неплохую сумму», – ответила Мэй, которая в тот день, как и Эми, преодолела множество небольших искушений.

Очень довольная, Джо бросилась обратно к цветочному столу, чтобы поделиться хорошей новостью, и Эми была одновременно тронута и удивлена сообщением о словах и поведении Мэй.

«А теперь, джентльмены, я хочу, чтобы вы пошли и исполнили свой долг у других столов так же великодушно, как и у моего, особенно у художественного», – сказала она, отсылая в зал «команду Тедди», как девушки называли его друзей по колледжу.

«“Повышай цену, Честер, повышай!”» – таков девиз того стола, но вы всё равно выполняйте свой долг, как настоящие мужчины, тогда вы обретёте достойные ваших денег произведения искусства, во всех смыслах этого слова», – сказала неугомонная Джо, в то время как преданная сёстрам фаланга приготовилась идти в бой.

«Я просьбу выполню, но знай, что март прекраснее, чем май»[27], – сказал малыш Паркер, который изо всех сил пытался быть одновременно остроумным и ласковым и чей пыл Лори быстро охладил, ответив:

«Весьма недурно, сынок, для такого маленького мальчика!» – и проводил его в зал, отечески погладив по голове.

«Купи у неё вазы», – прошептала Эми Лори, в последний раз отплачивая добром за зло своего врага.

К великому удовольствию Мэй, мистер Лоуренс не только купил её вазы, но и стал прохаживаться по залу, держа их под мышками. Другие джентльмены с той же опрометчивостью переплачивали за всевозможные хрупкие безделушки, а потом беспомощно бродили, обременённые восковыми цветами, расписными веерами, украшенными орнаментом папками для бумаг и другими весьма полезными и необходимыми покупками.

На ярмарке была тётя Кэррол, которая узнала обо всём, что произошло, выглядела довольной и что-то сказала в уголке миссис Марч, из-за чего последняя просияла от удовольствия и посмотрела на Эми с гордостью, смешанной с трепетом, хотя и не выдавала причину этой гордости следующие несколько дней.

Было объявлено, что ярмарка прошла успешно, и Мэй пожелала Эми спокойной ночи без обычных словоизлияний, нежно поцеловав её со взглядом, который будто говорил: «Прости и забудь». Это удовлетворило Эми, и когда она вернулась домой, то обнаружила вазы, выставленные напоказ на каминной полке гостиной, с большим букетом в каждой. «Награда за заслуги – великодушной Марч», как торжественно объявил Лори.

«В тебе гораздо больше принципиальности, великодушия и благородства, чем я могла предположить, Эми. Ты вела себя восхитительно, и я уважаю тебя за это всем сердцем», – тепло сказала Джо, когда той ночью перед сном они расчёсывали волосы.

«Да, мы все уважаем её и любим за то, что она может прощать с такой готовностью. Должно быть, это было ужасно тяжело, после столь долгих трудов и учитывая то, что ты всем сердцем хотела продать свои красивые вещицы сама. Я не думаю, что смогла бы поступить так же любезно, как ты», – добавила Бет со своей подушки.

«Ну, девочки, не нужно так хвалить меня. Я просто поступила так, как хотела, чтобы поступили со мной. Вы смеётесь надо мной, когда я говорю, что хочу быть леди, но я имею в виду истинную благородную женщину по уму и поведению, и я стремлюсь к этому, как только могу. Мне трудно точно это объяснить, но я хочу быть выше мелких подлостей, глупостей и недостатков, которые портят так много женщин. Сейчас я далека от идеала, но я стараюсь изо всех сил, и надеюсь со временем стать такой, какая наша мама».

Эми говорила искренне, и Джо сказала, сердечно её обняв: «Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, и я никогда больше не буду смеяться над тобой. Ты приближаешься к своей цели быстрее, чем думаешь, и я буду брать у тебя уроки истинной вежливости, потому что ты уже научилась ей, я в этом убеждена. Старайся, дорогая, когда-нибудь ты будешь вознаграждена, и никто не будет так радоваться за тебя так, как я».

Неделю спустя Эми действительно получила свою награду, но бедняжке Джо было тяжело разделить её радость. Пришло письмо от тёти Кэррол, и когда миссис Марч его прочитала, её лицо так озарилось, что Джо и Бет, которые были рядом с ней, спросили, что это за радостные вести.

«Тётя Кэррол в следующем месяце уезжает за границу и хочет…»

«Чтобы я поехала с ней!» – перебила её Джо, вскакивая с кресла в безудержном восторге.

«Нет, дорогая, не ты. А Эми».

«О, мама! Она слишком молода, сначала моя очередь. Я так давно этого хотела. Это принесло бы мне столько пользы и было бы так великолепно. Поехать должна я!»

«Боюсь, это невозможно, Джо. Тётя однозначно пишет об Эми, и не нам ей диктовать, что делать, если она предлагает такое одолжение».

«Так всегда. Всё самое интересное – Эми, вся работа – мне. Это несправедливо, о, это несправедливо!» – с чувством воскликнула Джо.

«Боюсь, отчасти это твоя вина, дорогая. Когда тётя говорила со мной на днях, она сожалела о твоих грубых манерах и слишком независимом нраве, и вот она пишет, как будто цитируя что-то, что ты говорила: «Сначала я планировала взять с собой Джо, но так как «услуги её тяготят», и она «ненавидит французский», я думаю, что не рискну её пригласить. Эми более покладиста, станет хорошей компаньонкой для Фло и с благодарностью извлечёт всю ту пользу, которую может принести ей эта поездка».

«О, мой язык, мой отвратительный язык! Почему я не могу научиться держать его за зубами?» – простонала Джо, вспоминая слова, сгубившие её надежды. Услышав объяснение процитированных фраз, миссис Марч с грустью сказала:

«Я бы хотела, чтобы ты поехала, но на этот раз надежды на это нет, так что постарайся перенести это с радостью и не омрачай удовольствие Эми упрёками или сожалениями».

«Я постараюсь», – сказала Джо, часто моргая, опустившись на колени, чтобы поднять опрокинутую на радостях корзину.

«Я возьму пример с неё и постараюсь не только казаться довольной, но и быть такой, и не завидовать ни минуте её счастья. Но это будет нелегко, потому что это ужасное разочарование». И несколько очень горьких слезинок из глаз Джо скатились на маленькую пухлую подушечку для булавок в её руках.

«Джо, дорогая, я очень эгоистична, но я не смогу обойтись без тебя, и я рада, что ты пока не уезжаешь», – прошептала Бет, обнимая сестру, корзинку и всё остальное так крепко и с таким любящим лицом, что Джо почувствовала себя утешенной, несмотря на острое сожаление, из-за которого ей захотелось надрать себе уши и кинуться смиренно умолять тётю Кэррол обременить её этим одолжением и убедиться, с какой благодарностью она будет нести это бремя.

К тому времени, как вошла Эми, Джо смогла принять участие в семейном ликовании, возможно, не так сердечно, как обычно, но без сожалений по поводу успеха Эми. Сама же юная леди восприняла это известие как великую радость, ходила в некотором торжественном восторге и в тот же вечер начала отбирать свои краски и упаковывать карандаши, оставляя такие мелочи, как одежда, деньги и паспорт, тем членам семьи, кто менее, чем она, был поглощён творческими мечтами.

«Для меня это не просто увеселительная поездка, девочки, – сказала она с чувством, соскребая старую краску со своей лучшей палитры, – это определит моё будущее, потому что, если у меня есть какой-то талант, в Риме он проявится, и я сделаю что-нибудь, чтобы это доказать».

«А что, если его нет?» – спросила Джо, не отрывая покрасневших глаз от шитья новых воротничков, которые должны были быть переданы Эми.

«Тогда я вернусь домой и буду преподавать рисование, чтобы зарабатывать себе на жизнь», – ответила соискательница славы с философской невозмутимостью. Но представив такую перспективу, она скорчила гримасу отвращения и принялась скрести ножом свою палитру с таким видом, будто она готова пойти на все решительные действия, прежде чем отказаться от своих надежд.

«Нет, ты этого не сделаешь. Ты ненавидишь тяжёлую работу и выйдешь замуж за какого-нибудь богатого мужчину, вернёшься домой и будешь наслаждаться роскошью всю оставшуюся жизнь», – сказала Джо.

«Твои предсказания иногда сбываются, но я не уверена, что это случится. Конечно, я бы хотела этого, потому что, если я сама не смогу стать художницей, я хотела бы иметь возможность помогать тем, у кого это получится», – сказала Эми, улыбаясь, как будто амплуа леди Баунтифул[28] подошло бы ей больше, чем роль бедной учительницы рисования.

«Хм! – сказала Джо со вздохом. – Если ты этого хочешь, ты это получишь, потому что твои желания всегда исполняются, а мои – никогда».

«А ты бы хотела поехать?» – спросила Эми, задумчиво похлопывая себя по носу ножом.

«Конечно!»

«Хорошо, через год или два я пришлю тебе приглашение, и мы жадно набросимся на Форум в поисках реликвий и осуществим все планы, которые строили столько раз».

«Благодарю. Я напомню тебе об этом обещании, когда наступит этот счастливый день, если он когда-нибудь наступит», – ответила Джо, принимая неопределённое, но великолепное предложение Эми со всей возможной благодарностью.

На сборы было не так много времени, и пока Эми не уехала, в доме царил переполох. Джо держалась очень хорошо, до последнего взмаха исчезающей вдали голубой ленты, после чего она удалилась в своё убежище на чердаке и плакала до тех пор, пока не обессилела. Эми тоже стойко держалась до самого отплытия парохода. Затем, как раз в тот момент, когда собирались убрать трап, ей внезапно открылось, что скоро целый океан будет разделять её и тех, кто любил её больше всего на свете, и она крепко обняла Лори, последнего из провожавших, и сказала, всхлипнув:

«О, позаботься о них ради меня, и если что-нибудь случится…»

«Я позабочусь, дорогая, позабочусь, и если что-нибудь произойдёт, я приеду и утешу тебя», – прошептал Лори, не смея и помыслить о том, что ему придётся сдержать своё слово.

Итак, Эми отбыла, чтобы обрести Старый Свет, который всегда нов и прекрасен для юных глаз, в то время как её отец и друг наблюдали за ней с берега, горячо надеясь, что ничего, кроме счастливой судьбы, не постигнет простодушную девушку, махавшую им рукой, пока они ничего уже не могли разглядеть, кроме ослепительного блеска летнего солнца на морских волнах.

Глава 8. Наш иностранный корреспондент

ЛОНДОН

Мои дорогие,

А вот и я, сижу сейчас в номеря отеля «Бат» у окна, выходящего на площадь Пикадилли. Это не самая фешенебельная гостиница, но дядя останавливался здесь много лет назад и ни за что не хочет ехать ни в какую другую. Однако мы не собираемся задерживаться здесь надолго, так что это не имеет большого значения. О, я просто не могу выразить, как мне всё здесь нравится! Я никогда не смогу этого сделать, поэтому я лучше буду присылать вам отрывки из своего блокнота, ведь с самого начала путешествия я ничего не писала, кроме эскизов и этих небрежных каракулей.

Я черкнула вам строчку из Галифакса, когда мне было совсем плохо, но после этого я прекрасно себя чувствовала, меня редко укачивало, я целыми днями гуляла по палубе в окружении множества приятных людей, которые меня развлекали. Все были очень добры ко мне, особенно офицеры. Не смейся, Джо, джентльмены действительно очень нужны на борту корабля, они могут поддержать или поухаживать, и, поскольку им больше нечем заняться, вполне гуманно сделать их полезными, иначе, боюсь, они могут докуриться до смерти.

Тётушку и Фло всю дорогу укачивало, и им хотелось, чтобы их оставили в покое, поэтому, когда я сделала для них всё возможное, я пошла веселиться. Какие это были прогулки по палубе, какие закаты, какой великолепный воздух и волны! Это было почти так же захватывающе, как быстрая езда верхом на лошади, когда мы так величественно мчались вперёд. Я бы хотела, чтобы ко мне присоединилась Бет, для неё это было бы так полезно. Что касается Джо, она бы забралась на кливер грот-марса, или как там называется эта высокая штука, подружилась бы с механиками, а если бы она покричала в капитанский рупор, это привело бы её в полный восторг!

Всё это было просто божественно, но меня охватила радость при виде побережья Ирландии, и оно показалось мне очень красивым, таким зелёным и залитым солнечным светом, с прелестными домиками тут и там, руинами на некоторых холмах, загородными имениями знатных господ в долинах и оленями, пасущимися в парках. Было раннее утро, но я не пожалела, что встала ни свет ни заря, чтобы посмотреть на всё это, потому что в заливе было полно маленьких лодок, берег был таким живописным, а над головой розовело небо. Я никогда этого не забуду.

В Квинстауне нас покинул один из моих новых знакомых, мистер Леннокс, и когда я сказала что-то об озёрах Килларни, он вздохнул и пропел, глядя на меня:

 

О! Слышали ли вы о Кейт Киарни?

– Чей дом стоит на берегу Килларни [29],

Её взгляд роковой

Уносит покой

И беды несёт взгляд Кейт Киарни…

 

Такой вздор, не правда ли?

Мы остановились в Ливерпуле всего на несколько часов. Это грязное, шумное место, и я была рада покинуть его. Дядя сбегал в город и купил пару лайковых перчаток, какие-то уродливые массивные ботинки и зонтик, но первым делом он побрился, оставив только бакенбарды. После этого он всё тешил себя надеждой, что выглядит как истинный британец, но стоило ему решить впервые почистить свои новые ботинки, маленький чистильщик обуви понял, что их обладатель американец, и сказал с усмешкой: «Вот, пжалста, сэр. Я их начистил до блеска, по последней моде янки». Это очень рассмешило дядю. О, я должна рассказать вам, что выкинул этот смешной Леннокс! Он попросил своего друга, мистера Уорда, который плыл с нами дальше, заказать для меня букет, и первое, что я увидела в своём номере, были прекрасные цветы и открытка с надписью «С наилучшими пожеланиями от Роберта Леннокса». Разве это не забавно, девочки? Я люблю путешествовать.

Я никогда не доберусь до Лондона, если не потороплюсь.

Поездка была похожа на галоп по длинной картинной галерее со множеством прекрасных пейзажей вокруг. Особый восторг у меня вызвали фермерские домики с соломенными крышами, плющом до самых карнизов, решётчатыми окнами и пышными женщинами с румяными детишками у дверей. Даже скот выглядел там более спокойным, чем наш, – коровы стояли по колено в клевере, а курочки удовлетворенно кудахтали, как будто они никогда не бывают такими нервными, как куры янки. Таких идеальных цветов я никогда не видела: трава такая зелёная, небо такое голубое, нивы такие жёлтые, лес такой тёмный, – я была в восторге всю дорогу, как и Фло. Мы то и дело метались от окна к окну, пытаясь всё разглядеть, пока неслись со скоростью шестьдесят миль в час. Тётя устала и уснула, а дядя читал свой путеводитель и ничему не удивлялся. Вот так мы и ехали. Эми, которая всё подскакивала: «О, это, должно быть, Кенилуорт, вон, то серое пятно среди деревьев!» Фло, бросаясь к моему окну: «Как мило! Мы должны как-нибудь съездить туда, правда, папа?» А дядя, спокойно любуясь своими ботинками: «Нет, моя дорогая, если только ты не хочешь выпить пива, это же пивоварня».

Пауза – затем Фло восклицает: «Боже мой, там виселица, и человек на неё поднимается». «Где, где?» – кричит Эми, уставившись на два высоких столба с перекладиной и несколькими свисающими с неё цепями. «Шахта», – замечает дядя, подмигивая. «А вон там чудесное стадо ягнят на привале», – говорит Эми. «Посмотрите, папа, разве они не прелестны?» – сентиментально добавила Фло. «Это гуси, юные леди», – отвечает дядя таким тоном, что мы замолкаем, пока Фло с наслаждением не принимается за «Любовные похождения капитана Кавендиша[30]», и пейзаж остаётся целиком в моём распоряжении.

Когда мы добрались до Лондона, конечно же, шёл дождь, и ничего не было видно, кроме тумана и зонтиков. Мы отдохнули, распаковали вещи и немного прошлись по магазинам в перерывах между ливнями. Я уехала в такой спешке, что не успела собрать свой чемодан, поэтому тётя Мэри купила мне кое-какие новые вещи: белую шляпку с голубым пером, муслиновое платье в тон и самую красивую накидку, которую можно себе представить. Магазины на Риджент-стрит просто чудесные. Кажется, что всё такое дешёвое, красивые ленты всего по шесть пенсов за ярд. Я ими запаслась впрок, но перчатки куплю в Париже. Это звучит как-то элегантно и богато, не так ли?

Пока тёти и дяди не было дома, мы с Фло, забавы ради, заказали двухколёсный кеб и отправились кататься, хотя потом узнали, что юным леди не пристало ездить в таких колясках одним. Зато это было так весело! Потому что, когда кучер закрыл деревянные створки перед нами, он поехал так быстро, что Фло испугалась и велела мне остановить его. Но он был где-то снаружи и сзади, и я не могла до него докричаться. Он совсем не слышал, как я его звала, не видел, как я махала зонтиком перед собой, и так мы, совершенно беспомощные, с грохотом мчались на головокружительной скорости, вихрем заворачивая за углы. Наконец, в отчаянии, я заметила маленькую дверцу в крыше, и, когда я открыла её, появился покрасневший глаз, и голос, дыхнув запахом пива, сказал:

«Ну, что такое, мэм?»

Я постаралась отдать распоряжение как можно спокойнее, и, хлопнув дверцей, со словами: «Да, да, мэм», кучер пустил свою лошадь шагом, как будто на похоронах. Я снова ткнула в дверцу и попросила: «Чуть быстрее», и тут он понёсся, как и прежде, сломя голову, и мы смирились со своей судьбой.

Сегодня погода была ясная, и мы отправились в Гайд-парк, он находится неподалёку, ведь мы аристократичнее, чем кажемся. Герцог Девонширский наш сосед. Я часто вижу, как его лакеи бездельничают у задних ворот, и дом герцога Веллингтона совсем недалеко. А какие сцены я видела, дорогие мои! Они были не хуже, чем в журнале «Панч»: толстые величественные пожилые дамы, катающиеся в своих красных с жёлтым каретах, с великолепными лакеями в шёлковых чулках и бархатных ливреях на запятках и с напудренными кучерами спереди. Франтихи-гувернантки с такими румяными детьми, каких я никогда ещё не видела, красивые девушки, выглядящие полусонными, праздношатающиеся денди в странных английских шляпах и лавандовых лайковых перчатках, высокие солдаты в коротких красных куртках и беретах, сдвинутых набок, которые смотрелись так забавно, что мне захотелось их нарисовать.

«Роттен-Роу» на самом деле значит “Route de Roi”, или «королевская дорога», сейчас это больше похоже на школу верховой езды, чем на что-нибудь ещё. Лошади великолепны, и мужчины, особенно грумы, хорошо держатся в седле, а женщины неуклюжи и подскакивают при езде, что расходится с нашими правилами. Мне очень хотелось показать им бешеный американский галоп, потому что они с важным видом трусили рысцой туда-сюда, в своих амазонках с укороченными подолами и в цилиндрах, похожие на фигурки женщин из игрушечного Ноева ковчега. Верхом ездят все – старики, полные дамы, маленькие дети – а молодые люди здесь много флиртуют, я видела, как пара обменивалась розовыми бутончиками, потому что их обычно носят в петлице, и я подумала, что это довольно милая идея.

В полдень – в Вестминстерское аббатство, но не ждите, что я смогу описать его, это не в моих силах, поэтому я скажу только, что это было грандиозно! Сегодня вечером в театре мы увидим Фехтера[31], что станет подходящим завершением этого самого счастливого дня в моей жизни.

Уже очень поздно, но я не смогу отправить это письмо завтра утром, не рассказав вам сначала, что произошло вчера вечером. Как вы думаете, кто пришёл, когда мы пили чай? Английские друзья Лори, Фред и Фрэнк Воэны! Я была так удивлена, ведь я не узнала бы их, если бы не визитные карточки. Они оба так выросли и носят бакенбарды, Фред красив в английском стиле, а Фрэнк почти выздоровел, теперь он только слегка прихрамывает и не пользуется костылями. Они узнали от Лори, где мы собирались остановиться, и пришли пригласить нас к себе домой, но дядя не хотел переезжать, так что мы сами потом нанесём им ответный визит и увидимся с ними, когда сможем. Они пошли с нами в театр, и мы действительно хорошо провели время, потому что Фрэнк уделял всё своё внимание Фло, а мы с Фредом обсуждали прошлые, настоящие и будущие развлечения, как будто знали друг друга всю жизнь. Скажи Бет, что Фрэнк спрашивал о ней и был огорчён, узнав о её слабом здоровье. Фред рассмеялся, когда я заговорила о Джо, и послал свой «почтительный поклон большой шляпе». Никто из них не забыл ни лагерь Лоуренса, ни то, как мы там веселились. Кажется, это было сто лет назад, правда?

Тётя стучит в стену в третий раз, так что я вынуждена остановиться. На самом деле, я чувствую себя прекрасной лондонской леди, которая ведёт разгульный образ жизни; я пишу здесь до позднего вечера в своей комнате, где полно красивых вещей, и в моей голове мешанина из парков, театров, новых платьев и любезных кавалеров, которые говорят: «Ах!» и крутят свои светлые усы с истинно английским благородством. Я жажду увидеть вас всех, и, несмотря на мою глупость, я, как всегда, люблю вас…

Эми.

ПАРИЖ

Дорогие девочки,

В своём последнем письме я рассказывала вам о нашем визите в Лондон, о том, какими добрыми были Воэны и какие славные вечеринки они для нас устраивали. Больше всего мне понравились поездки в Хэмптон-Корт и Кенсингтонский музей, потому что в Хэмптоне я увидела эскизы Рафаэля, а в Музее – залы, полные картин Тёрнера, Лоуренса, Рейнольдса, Хогарта и других великих художников. День в Ричмонд-парке был очаровательным: мы устроили настоящий английский пикник, и вокруг меня было больше великолепных дубов и групп оленей, чем я могла запечатлеть, также я слышала пение соловья и видела, как жаворонки взлетают в небо. Благодаря Фреду и Фрэнку мы «изъездили» Лондон вдоль и поперёк, и нам было жаль уезжать, потому что, как мне кажется, хотя англичане не спешат принимать вас у себя, но если они однажды решат это сделать, их нельзя превзойти в гостеприимстве. Воэны надеются встретиться с нами в Риме следующей зимой, и я буду ужасно разочарована, если они этого не сделают, потому что мы с Грейс очень подружились, а ребята очень милые, особенно Фред.

Ну вот, не успели мы здесь устроиться, как Фред заявился снова, сказав, что приехал на каникулы и собирается отправиться в Швейцарию. Сначала тётя приняла это сдержанно, но он отнёсся к этому так спокойно, что она не смогла ничего сказать. И теперь у нас всё прекрасно и мы очень рады, что он приехал, потому что он говорит по-французски как на родном языке, и я не знаю, что бы мы без него делали. Дядя едва ли знает больше десяти французских слов и настойчиво говорит по-английски очень громко, как будто от этого люди лучше его поймут. У тёти старомодное произношение, а мы с Фло, хотя и льстили себя надеждой, что знали много слов, обнаружили, что это не так, и очень благодарны Фреду за то, что он, по словам дяди, может «парле-ву-кать.

Как восхитительно мы проводим здесь время! Осмотр достопримечательностей с утра до вечера, недолгие перерывы на приятные обеды в весёлых кафе и всевозможные забавные приключения. Дождливые дни я провожу в Лувре, наслаждаясь картинами. Джо бы капризно отвернулась от некоторых из лучших произведений, потому что у неё не лежит душа к искусству, в отличие от меня, и я спешу скорее развить свой глаз и вкус. Ей больше бы понравились старинные вещи великих людей, ведь я видела треуголку и серое пальто Наполеона, его колыбельку и старую зубную щётку, а также маленькую туфельку Марии Антуанетты, кольцо Святого Дионисия, меч Карла Великого и много других интересных предметов. Я буду рассказывать об этом часами, когда приеду домой, но сейчас у меня нет времени писать.

Пале-Рояль – это райское место, там столько драгоценностей и милых вещей, и я просто схожу с ума из-за того, что не могу их себе позволить. Фред хотел купить мне кое-что, но я, конечно, не позволила ему это сделать. Затем Булонский лес и Елисейские поля – trés magnifi que[32]. Я несколько раз видела императорскую семью, император некрасивый, суровый мужчина, императрица – бледная и миловидная, но одета, как мне показалось, безвкусно – фиолетовое платье, зелёная шляпа и жёлтые перчатки. Маленький Нап[33] – красивый мальчик, который всё время болтал со своим наставником и посылал людям воздушные поцелуи, проезжая в своём четырёхколёсном ландо с грумами в красных атласных куртках и с конной охраной спереди и сзади.

Мы часто гуляем в садах Тюильри, так как они прекрасны, хотя я предпочитаю им старинный Люксембургский сад. Пер-Лашез очень любопытное кладбище, многие склепы похожи на небольшие комнатки, и, заглядывая внутрь, можно увидеть стол со скульптурами или портретами умерших и стульями, на которых могут посидеть скорбящие, приходя оплакивать усопших. Это так по-французски.

Наши комнаты находятся на улице Риволи, и, сидя на балконе, мы можем обозревать эту длинную, прекрасную улицу во всех направлениях. Там так приятно находиться, что мы проводим на балконе вечера за разговорами, когда слишком устаём от дневных занятий, чтобы выходить из дома. Фред очень интересный и в целом самый приятный молодой человек, которого я когда-либо знала, – за исключением Лори, чьи манеры более очаровательны. Я бы предпочла, чтобы у Фреда были тёмные волосы, потому что мне не нравятся светловолосые мужчины, однако Воэны очень богаты и происходят из знатного рода, поэтому я не буду придираться к их светлым волосам, так как мои собственные волосы ещё светлее.

На следующей неделе мы отправляемся в Германию и Швейцарию, и так как мы будем ехать быстро, я смогу посылать вам только весточки, написанные второпях. Я веду свой дневник и стараюсь «правильно запоминать и чётко описывать всё, что вижу и чем восхищаюсь», как советовал мне отец. Для меня это хорошая тренировка, и, увидев мои наброски, вы получите лучшее представление о моей поездке, чем читая эти каракули.

Adieu[34], нежно вас обнимаю, Votre Amie[35].

ГЕЙДЕЛЬБЕРГ

Моя дорогая мама,

Пока у меня есть свободный час перед отъездом в Берн, я постараюсь рассказать вам, что произошло, потому что случилось нечто очень важное, о чём вы сейчас узнаете.

Речная прогулка вверх по Рейну была превосходной, и я просто сидела и изо всех сил наслаждалась ей. Возьмите старые отцовские путеводители и прочтите в них об этом сами. У меня не хватает красивых слов, чтобы описать всё. Мы прекрасно провели время в Кобленце, так как несколько студентов из Бонна, с которыми Фред познакомился на корабле, пропели нам серенаду. Светила луна, и приблизительно в час ночи нас с Фло разбудили звуки самой восхитительной музыки под нашими окнами. Мы вскочили и спрятались за шторами, но, подглядывая украдкой, увидели, что это Фред со студентами распевают там внизу. Я никогда не видела ничего романтичнее – река, понтонный мост, огромная крепость напротив, повсюду лунный свет и звучит музыка, способная растопить даже каменное сердце.

Когда они закончили петь, мы бросили им несколько цветов и увидели, как они борются за них, потом они поцеловали руки невидимым дамам и, смеясь, ушли, наверное, курить и пить пиво. На следующее утро Фред показал мне смятый цветочек в кармане жилета и при этом выглядел очень сентиментальным. Я посмеялась над ним, сказав, что этот цветок бросила не я, а Фло, что, казалось, вызвало у него отвращение, потому что он швырнул его в окно и снова стал благоразумным юношей. Я боюсь, что у меня, по всей видимости, будут проблемы с этим мальчиком.

В купальнях в Нассау было очень весело, как и в Баден-Бадене, где Фред проиграл немного денег, и я отругала его за это. Ему нужен кто-то, кто мог бы присматривать за ним, когда Фрэнка нет рядом. Кейт как-то заметила, что надеется на его скорую женитьбу, и я вполне с ней согласна: для него это было бы вполне разумно. Франкфурт восхитителен. Я видела дом Гёте, памятник Шиллеру и знаменитую Ариадну Даннекера[36]. Она очень милая, но понравилась бы мне больше, если бы я получше знала сюжет мифа о ней. Мне не хотелось спрашивать, так как все знали или делали вид, что знают эту легенду. Я бы хотела, чтобы Джо рассказала мне всё об этом. Мне следовало бы больше читать, так как я признаю, что ничего не знаю, и меня это огорчает. Теперь начинается серьёзная часть, потому что это произошло здесь, и Фред только что ушёл. Он был так добр и весел, что мы все очень к нему привязались. Я никогда не задумывалась о чём-то, кроме дружбы в путешествии, до вечера серенады. С тех пор я начала чувствовать, что прогулки при луне, разговоры на балконе и ежедневные приключения были для него чем-то большим, чем просто забавой. Я не кокетничала, мама, правда, но помнила, что ты мне говорила, и старалась изо всех сил. Я ничего не могу поделать с тем, что нравлюсь мужчинам. Я и не стараюсь им понравиться, и переживаю, если они мне безразличны, хотя Джо говорит, что у меня нет сердца. Ну вот, я знаю, что мама теперь покачает головой, а девочки скажут: «О, маленькая меркантильная негодяйка!», но я приняла решение, и если Фред попросит меня выйти за него замуж, то я приму его предложение, хотя я и не влюблена в него по уши. Он мне нравится, и мы прекрасно ладим друг с другом. Он красив, молод, достаточно умён и очень богат – намного богаче Лоуренсов. Я не думаю, что его семья стала бы возражать, и я была бы очень счастлива, потому что они добрые, воспитанные, щедрые люди, и я им нравлюсь. Фреду, как старшему из близнецов, я полагаю, достанется имение, и какое великолепное! Городской дом на фешенебельной улице, не такой эффектный, как особняки у нас в Америке, но куда более уютный и полный солидной роскоши, которой англичане придают большое значение. Мне это нравится, потому что эта роскошь неподдельна. Я видела столовое серебро, фамильные драгоценности, старых слуг и картины, на которых изображено загородное поместье с парком, большим домом, чудесными угодьями и прекрасными лошадьми. О, это всё, о чем я могла бы мечтать! И я предпочла бы это какому-нибудь титулу, за который так охотно хватаются девушки, а потом находят, что за ним ничего нет. Может, я и меркантильна, но я ненавижу бедность и не собираюсь терпеть её ни минуты дольше. Одна из нас должна удачно выйти замуж. Мэг этого не сделала, Джо не сделает, Бет пока не может, так что это сделаю я, и всё изменится к лучшему во всех смыслах. Я бы не вышла замуж за человека, которого ненавижу или презираю. Вы можете быть уверены в этом, и хотя Фред не является моим идеальным героем, он делает всё как надо, и со временем я полюблю его, если он будет ко мне хорошо относиться и позволит делать то, что я захочу. Так вот, я прокручивала этот вопрос в голове всю последнюю неделю, потому что невозможно не обращать внимания на то, что я нравлюсь Фреду. Он ничего не говорил, но это и так заметно по мелочам. Фред никогда не сопровождает Фло, он всегда рядом со мной в экипаже, за столом или на прогулке, наедине со мной он выглядит сентиментальным и хмурится, глядя на любого, кто осмеливается заговорить со мной. Вчера за ужином, когда австрийский офицер уставился на нас, а затем сказал что-то своему другу, барону щеголеватого вида, упомянув «ein wunderschönes Blondchen[37]», у Фреда вид был свирепый, как у льва, и он так яростно резал мясо, что оно чуть не слетело с его тарелки. Он не из холодных, чопорных англичан, но довольно вспыльчив, потому что в нём есть шотландская кровь, как можно догадаться по его красивым голубым глазам.

Итак, вчера вечером на закате мы отправились в замок, по крайней мере, все мы, кроме Фреда, который должен был встретиться с нами там после того, как сходит на почту за письмами. Мы чудесно провели время, осматривая руины, подвалы, где находится бочка чудовищных размеров, и прекрасные сады, которые когда-то давно курфюрст разбил для своей жены-англичанки. Мне больше всего понравилась большая терраса, потому что вид оттуда был божественный, поэтому, пока остальные ходили осматривать комнаты внутри, я сидела там, пытаясь нарисовать серую каменную голову льва на стене в обрамлении свисающих по бокам алых побегов жимолости. Я чувствовала себя так, словно стала героиней романа, сидя там, наблюдая, как по долине катит воды Неккар[38], слушая музыку австрийского струнного оркестра, доносящуюся снизу, и ожидая своего возлюбленного, как настоящая девушка из сборника рассказов. У меня было предчувствие, что что-то должно было произойти, и я была к этому готова.

Я не ощущала ни что краснею, ни что я дрожу, но была совершенно спокойна и лишь слегка взволнована.

Вскоре я услышала голос Фреда, а затем он торопливо вошёл через большую арку и нашёл меня. Он выглядел таким встревоженным, что я совсем забыла о себе и спросила его, в чём дело. Он сказал, что только что получил письмо, в котором его умоляли вернуться домой, потому что Фрэнк тяжело заболел. Поэтому он сразу же уезжает ночным поездом и успевает только попрощаться. Мне было очень жаль его и я была разочарована из-за себя, но лишь одно мгновение, потому что, пожимая мне руку, он сказал, и сделал это так, что я не могла ошибиться: «Я скоро вернусь, вы не забудете меня, Эми?» Я ничего ему не обещала, но посмотрела на него так, что он остался доволен, и у него не было времени ни на что, кроме прощаний и просьбы передать сообщения, потом он уехал через час, и нам всем его не хватает. Я знаю, он хотел мне что-то сказать, но я думаю, судя по тому, на что он однажды намекнул, он обещал своему отцу не делать ничего подобного ещё некоторое время, потому что он опрометчивый юноша, а старый джентльмен боится невестки-иностранки. Мы скоро встретимся с ним в Риме, и тогда, если я не передумаю, я скажу «Да, согласна», если он спросит: «Вы согласны?»

Конечно, всё это очень личное, но я хотела бы, чтобы вы знали, что происходит. Не беспокойтесь обо мне, помните, что я ваша «благоразумная Эми», и будьте уверены, что я никогда не поступлю опрометчиво. Присылайте мне столько советов, сколько захотите. Я воспользуюсь ими, если получится. Жаль, что я не могу увидеться с вами, мамочка, чтобы хорошенько всё обсудить. Любите меня и доверяйте мне.

Всегда ваша Эми

Глава 9. Перипетии любви

«Джо, меня беспокоит Бет».

«Ну, мама, она кажется необычайно здоровой с тех пор, как появились малыши».

«Сейчас меня беспокоит не её здоровье, а её настроение. Я уверена, у неё что-то на уме, и я хочу, чтобы ты выяснила, что именно».

«Почему вы так думаете, мама?

«Она часто сидит в одиночестве и больше не разговаривает с отцом так много, как раньше. На днях я застала её плачущей над малышами. Когда она поёт, её песни всегда грустные, и время от времени я вижу на её лице выражение, значения которого не понимаю. Это не похоже на Бет, и это меня тревожит».

«Вы спрашивали её об этом?»

«Я пыталась несколько раз, но она либо отвечала уклончиво, либо выглядела такой расстроенной, что я прекращала расспросы. Я никогда не заставляю своих дочерей откровенничать, и мне редко приходится долго ждать, пока они мне сами откроются».

Миссис Марч бросила взгляд на Джо, говоря это, но лицо дочери, казалось, совершенно не выражало никакой тайной тревоги, кроме беспокойства за Бет, и Джо продолжила задумчиво шить, а через минуту сказала: «Я думаю, она взрослеет, и поэтому начинает предаваться мечтам, и у неё появляются надежды, страхи и тревоги, но она не знает почему или не в состоянии объяснить причину. Мама, Бет восемнадцать, но мы этого не осознаём и относимся к ней как к ребёнку, забывая, что она уже женщина».

«Да, так и есть. Дорогая, вы так быстро взрослеете», – ответила мать со вздохом и улыбкой.

«Ничего не поделаешь, мама, так что вы должны смириться со всевозможными тревогами и позволить своим пташкам вылететь из гнезда, одной за другой. Я обещаю никогда не улетать слишком далеко, если вас это утешит».

«Это большое утешение, Джо. Я всегда чувствую себя сильнее, когда ты рядом, теперь, когда Мэг покинула наш дом. Бет слишком слаба, а Эми слишком молода, чтобы на неё можно было положиться, а когда нужно поработать, ты всегда готова помочь».

«Ну, вы же знаете, я не возражаю против тяжёлого труда, и в семье всегда должен быть один неудачник. Эми великолепно справляется с тонкой работой, а я нет, но я чувствую себя в своей стихии, когда нужно поднять и выбить все ковры, или если половина семьи заболевает одновременно. Эми блистает за границей, но если что-то не так дома, я к вашим услугам».

«Тогда я передаю Бет в твои руки, потому что она откроет своё нежное маленькое сердечко скорее своей Джо, чем кому-то другому. Будь с ней помягче и не позволяй ей заподозрить, что за ней кто-то следит или обсуждает её. Если бы она снова стала здоровой и жизнерадостной, мне было бы больше нечего желать».

«Вы счастливая женщина! А у меня целая куча желаний».

«Дорогая моя, чего же ты хочешь?»

«Сперва улажу проблемы Бетти, а потом расскажу вам о своих желаниях. Они не слишком меня занимают, так что пусть подождут». И Джо снова принялась за шитьё, мудро кивнув, что успокоило сердце её матери, по крайней мере, на данный момент.

Хотя внешне казалось, что Джо поглощена своими собственными делами, она успела понаблюдать за Бет и после многих противоречивых предположений, наконец, остановилась на одном, которое, как ей казалось, объясняло произошедшую в сестре перемену. Незначительный случай, по мнению Джо, дал ей ключ к разгадке тайны, а живое воображение и любящее сердце сделали всё остальное. Однажды в субботу днём, когда они с Бет остались вдвоём, Джо притворялась, что деловито пишет. В то же время, выводя свои каракули, она не сводила глаз со своей сестры, которая казалась необычно тихой. Работа Бет, сидящей у окна, часто падала ей на колени, и она понуро опускала голову на руку, не сводя при этом взгляда с унылого осеннего пейзажа. Внезапно кто-то прошёл внизу, насвистывая, как певчий дрозд, и чей-то голос крикнул: «Всё в порядке! Зайду сегодня вечером».

Бет вздрогнула, подалась вперед, улыбнулась и кивнула, наблюдая за прохожим, пока его быстрые удаляющиеся шаги не затихли вдали, затем она тихо сказала, как будто про себя: «Каким сильным, здоровым и счастливым выглядит этот милый мальчик».

«Хм!» – сказала Джо, всё ещё пристально вглядываясь в лицо сестры, потому что её яркий румянец исчез так же быстро, как вспыхнул, улыбка пропала, и вскоре на подоконнике заблестела слезинка. Бет смахнула её, и на повёрнутом вполоборота к сестре лице читалась нежная скорбь, от которой глаза Джо тоже наполнились слезами. Боясь выдать себя, она выскользнула из комнаты, пробормотав, что ей нужно взять ещё бумаги.

«Господи, Бет влюбилась в Лори! – сказала она, садясь в своей комнате, побледневшая, в шоке от открытия, которое, как ей казалось, она только что сделала. – Подумать только. Что скажет мама? Интересно, а её… – тут Джо осеклась и покраснела от внезапной мысли. – Если он не ответит взаимностью, это будет ужасно. Он должен её полюбить. Я его заставлю! – и она угрожающе покачала головой, посмотрев на портрет озорного мальчишки, смеющегося над ней со стены. – О Боже, мы вовсю взрослеем. Мэг вот уже замужем и стала мамой, Эми процветает в Париже, а Бет влюблена. Я единственная, у кого хватает здравого смысла держаться подальше от этих неприятностей». Джо на минуту задумалась, не сводя глаз с портрета, затем морщины на её лбу разгладились и она сказала, решительно кивнув лицу напротив: «Нет, спасибо, сэр, вы очень обаятельны, но постоянства у вас не больше, чем у флюгера. Так что не нужно писать трогательных записочек и так вкрадчиво улыбаться, потому что ничего хорошего из этого не выйдет, и я этого не потерплю».

Затем она вздохнула и замерла в задумчивости, не покидавшей Джо, пока ранние сумерки не заставили её спуститься вниз, чтобы возобновить наблюдения, лишь подтвердившие её подозрения. Хотя Лори флиртовал с Эми и шутил с Джо, к Бет он всегда относился с особенной добротой и нежностью, но и все остальные вели себя так же. Поэтому никому и в голову не приходило, что он проявляет к Бет больше интереса, чем к другим. На самом деле, в последнее время в семье царило общее мнение, что «наш мальчик» всё больше привязывается к Джо, которая, однако, не желала слышать ни слова на эту тему и яростно возмущалась, если кто-нибудь осмеливался это предположить. Если бы они только знали о том, сколько различных проявлений знаков внимания было пресечено в зародыше, они бы с огромным удовлетворением сказали: «Мы же говорили». Но Джо ненавидела «заигрывания» и не допускала этого, всегда имея наготове шутку или улыбку при малейшем признаке надвигающейся опасности. Когда Лори только поступил в колледж, он влюблялся примерно раз в месяц, но эти маленькие вспышки страсти были настолько же краткими, насколько пылкими, не причиняли никакого вреда и очень веселили Джо, которая проявляла большой интерес к чередованиям надежды, отчаяния и смирения, которые были доверены ей во время их еженедельных бесед. Но пришло время, когда Лори перестал поклоняться многим святыням, загадочно намекал на одну всепоглощающую страсть и время от времени предавался байроническим приступам уныния. Затем он вообще стал уклоняться от этой деликатной темы, начал писать Джо записки философского содержания, стал прилежно учиться и объявил, что станет «зубрилой», намереваясь закончить обучение в блеске славы. Это устраивало юную леди больше, чем доверительные беседы в сумерках, нежные рукопожатия и красноречивые взгляды, потому что у Джо мозг развился раньше, чем сердце, и она предпочитала воображаемых героев реальным, так как когда она уставала от них, первых можно было запереть в жестяной жаровне до тех пор, пока они снова не понадобятся, а вторые были менее управляемыми.

Таков был вечер великого открытия, и тогда Джо наблюдала за Лори так пристально, как никогда раньше. Если бы ей не пришла в голову новая мысль, она бы не увидела ничего необычного в том, что Бет была слишком тихой, а Лори – очень внимательным к ней. Но, когда она дала волю своей живой фантазии, та понесла её галопом на огромной скорости, и здравый смысл не пришёл ей на помощь, будучи несколько ослабленным длительным опытом написания романтических произведений. Бет как обычно лежала на диване, а Лори сидел в низком кресле рядом, развлекая её всевозможными сплетнями, потому что она ждала этих еженедельных «новостишек», и он никогда её не подводил. Но в тот вечер Джо показалось, что Бет с особым удовольствием задержала взгляд на живом смуглом лице напротив неё, и что она с большим интересом слушала рассказ о каком-то волнительном крикетном матче, хотя фразы «поймать мяч на лету с отскока», «выбить игрока за поле» и «трёхочковый удар ногой» были понятны ей не больше, чем санскрит. Она также вообразила, всей душой желая это видеть, что заметила несколько усилившуюся мягкость в поведении Лори, что он время от времени понижал голос, смеялся меньше обычного, был слегка рассеян и накрывал ноги Бет пледом с усердием, которое и правда было почти любящим.

«Кто знает? Случались и более странные вещи, – размышляла Джо, беспокойно хлопоча в комнате. – Она воспитает из него настоящего ангела, а он сделает жизнь восхитительно лёгкой и приятной для нашей душечки, если только они будут любить друг друга. Не понимаю, как он может не влюбиться в неё, и я действительно считаю, что он сделал бы это, если бы некоторые из нас не стояли у него на пути».

Поскольку никто, кроме неё самой, не стоял у него на пути, Джо почувствовала, что ей следует как можно скорее самоустраниться. Но куда же ей деваться? И, сгорая от желания возлечь на алтарь сестринской преданности, она села подумать, как уладить этот вопрос.

Да, старый диван был настоящим патриархом среди диванов – длинный, широкий, с удобными подушками и низкий, немного потёртый, каким он и должен был быть, потому что девочки спали на нём и ползали по нему в младенчестве, детьми они «ловили рыбу», перекинув удочки через его спинку, скакали верхом на подлокотниках, устраивали под диваном зверинец, и приклоняли усталые головы, видели сны и слушали любовные сплетни, сидя на нём, когда стали молодыми женщинами. Они все любили этот диван, потому что он был семейным прибежищем, и один из его углов всегда оставался любимым местом отдыха Джо. Среди множества подушек, украшавших почтенный диван, была одна, жёсткая, круглая, крытая волосяной бортовкой и отделанная бугристыми пуговицами с каждого конца. Эта отвратительная подушка была её исключительной собственностью, она использовалась в качестве оборонительного оружия, баррикады или строгой предупредительной меры против слишком долгого сна.

Лори хорошо знал ее, и у него были причины относиться к ней с глубоким отвращением, так как в прежние времена, когда разрешалось резвиться, его немилосердно колотили этой подушкой, а теперь она часто лишала его места на диване, которого он жаждал больше всего – в углу, рядом с Джо. Если «сарделька», как Лори называл эту подушку, стояла стоймя, это был знак, что он может подойти и присесть, но если она лежала плашмя поперёк дивана, горе тем мужчине, женщине или ребёнку, которые посмели бы её передвинуть! В тот вечер Джо забыла забаррикадировать свой угол и не пробыла на своём месте и пяти минут, как рядом с ней расположилась массивная фигура, и, положив обе руки на спинку дивана, вытянув перед собой обе длинные ноги, Лори воскликнул со вздохом удовлетворения:

«Вот это по мне – дёшево и сердито».

«Попрошу без просторечных выражений», – огрызнулась Джо, швыряя подушку. Но было слишком поздно, на диване для подушки не было места, и, после того как она сползла на пол, сразу же исчезла самым таинственным образом.

«Ну же, Джо, не будь такой колючей. После того, как парень всю неделю изнурял себя учёбой до состояния скелета, он заслуживает ласки и должен её получить».

«Бет тебя приласкает. Я занята».

«Нет, не нужно её беспокоить, тебе же раньше нравилось, если только ты вдруг не потеряла к этому вкус. Неужели потеряла? Ты возненавидела своего мальчика и хочешь швырять в него подушками?»

Редко можно было услышать что-нибудь более льстивое, чем этот трогательный призыв, но Джо охладила пыл «своего мальчика», атаковав его суровым вопросом: «Сколько букетов ты послал мисс Рэндал на этой неделе?»

«Ни одного, честное слово. Она помолвлена. А что?»

«Я рада, ведь это одна из твоих глупых причуд – посылать цветы и прочее девушкам, до которых тебе нет никакого дела», – укоризненно продолжила Джо.

«Разумные девушки, до которых мне очень даже много дела, не позволяют мне посылать им «цветы и прочее», так что же я могу поделать? Моим чувствам нужна «отдушина»».

«Мама не одобряет флирт даже в шутку, а ты, Тедди, флиртуешь, не заботясь о последствиях».

«Я бы всё отдал, чтобы сказать: «Ты тоже». Поскольку я не могу так ответить, я просто скажу, что не вижу никакого вреда в этой маленькой игре, если все стороны понимают, что это всего лишь игра».

«Ну, это и правда выглядит мило, но я не могу понять, как это делается. Я пыталась, потому что в компании чувствуешь себя неловко, не делая того, что делают все остальные, но, похоже, у меня не получается», – сказал Джо, забыв о своей роли наставницы.

«Бери уроки у Эми, у неё к этому настоящий талант».

«Да, у неё это получается очень изящно и, кажется, она никогда не заходит слишком далеко. Я полагаю, что одним людям естественно нравиться окружающим, не прилагая к этому усилий, а другие всегда говорят и делают не то и не там, где надо».

«Я рад, что ты не умеешь флиртовать. На самом деле, приятно встретить разумную, прямолинейную девушку, которая может быть весёлой и доброй, не выставляя себя дурой. Между нами говоря, Джо, некоторые мои знакомые девушки действительно заходят так далеко, что мне за них стыдно. Я уверен, что они не хотят ничего плохого, но если бы они знали, что мы, парни, говорим о них потом, мне кажется, они вели бы себя по-другому».

«Они поступают так же, как и вы, но поскольку их языки острее, вам, ребята, достаётся хуже, чем им, потому что вы точь-в-точь такие же глупые, как и они. Если бы вы вели себя должным образом, они бы делали то же самое, но, зная, что вам нравятся их глупости, они продолжают в том же духе, и потом вы их вините во всём».

«Много вы об этом знаете, мэм, – снисходительно сказал Лори. – Мы не любим проказниц и кокеток, хотя иногда можем вести себя так, как будто они нам нравятся. О милых, скромных девушках мы в обществе джентльменов никогда не говорим иначе, как уважительно. Святая ты простота! Если бы ты могла побыть на моем месте хоть месяц, ты бы увидела кое-что, что слегка удивило бы тебя. Честное слово, когда я встречаю одну из этих легкомысленных девиц, мне всегда хочется воскликнуть вместе с нашим Зарянкой Робином[39]: “Стыд и срам, позор тебе, ты дерзкая кокетка!”» Невозможно было не рассмеяться над забавным противоречием, возникшим между рыцарским нежеланием Лори плохо отзываться о женщинах и его вполне естественным презрением к глупости, не имевшей ничего общего с женственностью и множество примеров которой являлось ему в светском обществе. Джо знала, что среди светских мамаш «молодой Лоуренс» считался самой привлекательной parti, их дочери часто улыбались ему, и лести в его адрес от дам всех возрастов было достаточно, чтобы сделать из него самодовольного хлыща, поэтому его подруга довольно ревниво следила за ним, опасаясь, что он станет избалованным, и радовалась больше, чем могла в этом признаться, обнаружив, что он всё ещё ценит скромных девушек. Внезапно вернувшись к своему наставническому тону, она сказала, понизив голос: «Если твоим чувствам так нужна «отдушина», Тедди, возьми и посвяти себя одной из тех «милых, скромных девушек», которых ты действительно уважаешь, и не трать своё время на глупышек».

«Ты и вправду советуешь мне это сделать?» – И Лори посмотрел на неё со странным выражением тревоги, смешанной с оживлением.

«Да, советую, но тебе лучше подождать, пока не окончишь колледж, и вообще, тебе нужно готовиться занять хорошее место. Ты и вполовину недостоин… ну, кем бы ни была эта скромная девушка». – И вид у Джо был немного странным, потому что у неё чуть было не вырвалось имя той девушки.

«Да, так и есть!» – согласился Лори с совершенно непривычным для него выражением смирения, опустив глаза и небрежно наматывая тесёмку передника Джо себе на палец.

«Боже мой, так дело не пойдет», – подумала Джо и добавила вслух: «Иди-ка спой мне. Я умираю от желания послушать музыку, а в твоём исполнении она мне всегда нравилась».

«Спасибо, я лучше останусь здесь».

«Ну нет, нельзя, тут нет места. Ступай и сделай что-нибудь полезное, так как ты великоват, чтобы служить декорацией. Я думала, ты ненавидишь быть привязанным к тесёмкам женского фартука?» – парировала Джо, цитируя некоторые из его бунтарских высказываний.

«Ах, всё зависит от того, кто носит этот фартук!» – и Лори дерзко дёрнул за тесёмку.

«Ты будешь петь или нет?» – потребовала Джо, ныряя за диван, чтобы достать подушку.

Он тут же отскочил к пианино и заиграл, а она, улучив удобный момент, когда он запел «Да здравствуют береты Бонни Данди[40]!», улизнула, чтобы больше не возвращаться до тех пор, пока молодой джентльмен не ушёл в глубоком возмущении.

Джо долго не могла уснуть в ту ночь и уже засыпала, когда звуки сдавленного рыдания заставили её подлететь к кровати Бет с тревожным вопросом: «В чём дело, дорогая?»

«Я думала, ты спишь», – всхлипнула Бет.

«Старая боль беспокоит, моя драгоценная?»

«Нет, новая, но я могу её вынести». И Бет попыталась сдержать слёзы.

«Расскажи мне всё, и позволь мне излечить эту боль, как я часто исцеляла другую».

«Ты не можешь, лекарства от этого нет». Тут голос Бет дрогнул, и, прижавшись к сестре, она заплакала так отчаянно, что Джо испугалась.

«Где болит? Мне позвать маму?»

«Нет, нет, не зови её, не говори ей ничего. Скоро мне станет лучше. Ложись рядом и погладь меня по голове. Я успокоюсь и засну, правда засну». Джо повиновалась, но пока её рука мягко скользила по горячему лбу и влажным векам Бет, её сердце переполняли чувства, и ей очень хотелось заговорить. Но какой бы юной она ни была, Джо поняла, что с сердцем, как с цветком, нельзя обращаться грубо, оно должно раскрыться само, поэтому, хотя она и верила, что знает причину новой боли Бет, она только сказала самым нежным голосом: «Тебя что-нибудь беспокоит, дорогая?»

«Да, Джо», – после долгой паузы прозвучал ответ.

«Разве тебя не утешит, если ты расскажешь мне, что с тобой?»

«Нет, не сейчас, пока нет».

«Тогда я не буду тебя спрашивать, но помни, Бетти, что мама и Джо всегда рады выслушать и помочь тебе чем смогут».

«Я знаю. Я тебе потом обо всём расскажу».

«А теперь боль утихла?» – спросила Джо.

«О да, мне намного лучше, с тобой так уютно, Джо».

«Ложись спать, дорогая. Я побуду с тобой».

Так, прижавшись щекой к щеке, они и заснули, а на следующее утро Бет снова казалась такой, как прежде, потому что в восемнадцать лет ни душа, ни голова не болят слишком долго, а большинство болезней может исцелить любящее слово.

Однако Джо приняла решение и, поразмыслив несколько дней над одним своим планом, поделилась им с матерью.

«На днях вы спросили меня, каковы мои желания. Я расскажу вам об одном из них, мамочка», – начала она, когда они сидели вдвоём.

«Я хочу поехать куда-нибудь этой зимой для разнообразия».

«Почему, Джо?» – И её мать бросила на неё быстрый взгляд, как будто эти слова подразумевали некий скрытый смысл.

Не отрывая глаз от работы, Джо серьёзно ответила: «Я хочу чего-то нового. Я чувствую беспокойство и желание видеть, делать и узнавать больше, чем это возможно здесь. Я слишком поглощена своими мелкими заботами и мне нужно встряхнуться, так что, если этой зимой можно обойтись без меня, я хотела бы попробовать свои крылья и слетать куда-нибудь недалеко от дома».

«Куда же ты хочешь слетать?»

«В Нью-Йорк. Вчера мне пришла в голову блестящая мысль, и вот она. Вы помните, миссис Кирк написала вам, что ищет какую-нибудь порядочную молодую особу, которая могла бы обучать её детей и умеет шить. Довольно трудно найти именно такую девушку, какую им нужно, но я думаю, что я бы им подошла, если бы постаралась».

«Дорогая моя, уехать из дома, чтобы работать обслугой в этом огромном пансионе!» – И вид миссис Марч выражал удивление, но без недовольства.

«Это будет не обычная работа обслугой вдали от дома, потому что миссис Кирк – ваша подруга, добрейшая душа на свете, и я знаю, она сделает приятным моё пребывание у себя. Её семья живёт отдельно от постояльцев пансиона, и меня там никто не знает. А если знают, то мне всё равно. Это честная работа, и я её не стыжусь».

«И я не стыжусь. Но как же твоя писательская карьера?»

«Перемены пойдут мне только на пользу. Я увижу и услышу что-то новое, у меня появятся новые идеи, и даже если у меня там будет мало времени, чтобы писать, я привезу домой много материала для моей литературной чепухи».

«Я не сомневаюсь, но разве это единственная причина твоего внезапного каприза?»

«Нет, мама».

«Могу я узнать, каковы остальные?»

Джо подняла глаза, опустила их, затем медленно сказала, внезапно покраснев: «Может быть, это тщеславно и так говорить неправильно, но, боюсь, Лори начинает слишком сильно привязываться ко мне».

«Значит, ты не испытываешь к нему тех же чувств, какие, очевидно, он начинает проявлять к тебе?» – И когда миссис Марч задавала этот вопрос, вид у неё был встревоженный.

«О Боже, нет! Я люблю нашего дорогого мальчика, как и всегда, и безмерно горжусь им, но о чём-то большем не может быть и речи».

«Я рада это слышать, Джо».

«Почему, скажите, пожалуйста?»

«Потому что, дорогая, я не считаю, что вы подходите друг другу. Как друзья вы очень счастливы вместе, и ваши частые ссоры быстро утихают, но боюсь, вы оба взбунтуетесь, если будете связаны браком на всю жизнь. Вы слишком похожи друг на друга и слишком цените свободу, не говоря уже о вашем вспыльчивом темпераменте и сильной воле, чтобы счастливо жить вместе в браке, который требует бесконечного терпения и снисхождения, кроме любви».

«Это именно то, что у меня на сердце, хотя я и не могла это выразить. Я рада, что, по вашему мнению, в нём только зарождаются чувства. Меня бы огорчило, если бы я сделала его несчастным, но разве я могу влюбиться в этого милого старину Лори только из благодарности, правда?»

«Ты уверена в его чувствах к тебе?»

Румянец на щеках Джо стал ещё ярче, когда она ответила со смешанным выражением удовольствия, гордости и страдания, что бывает у молодых девушек, когда они говорят о своих первых поклонниках: «Боюсь, что да, мама. Он пока ничего мне не сказал, но выглядит очень похоже. Я думаю, мне лучше уехать, пока это ни к чему не привело».

«Я с тобой согласна, и если это возможно, тебе надо уехать».

Джо вздохнула с облегчением и, помолчав, сказала, улыбаясь: «Вот бы миссис Моффат удивилась, узнав о том, как неумело вы пристраиваете своих дочерей! А как она обрадуется, узнав, что у Энни ещё может появиться надежда!»

«Ах, Джо, матери могут по-разному улаживать эти дела, но надежда у всех одна – видеть своих детей счастливыми. У Мэг это получилось, и я довольна её удачей. Ты же наслаждайся твоей свободой, пока она тебе не надоест, ибо только тогда ты обнаружишь, что есть нечто более приятное. Эми теперь моя главная забота, но с ней её здравый смысл – он ей поможет. Что касается Бет, то по поводу неё я питаю только одну надежду – что она будет здорова. Кстати, в последние пару дней она кажется веселее. Ты с ней поговорила?»

«Да, она призналась, что у неё были проблемы, и она пообещала рассказать мне о них со временем. Я больше ничего не сказала, потому что, кажется, я знаю, что с ней происходит», – и Джо поделилась своими соображениями с матерью.

Миссис Марч покачала головой, не разделяя столь романтичного взгляда на этот вопрос, но помрачнела и повторила своё мнение, что Джо должна на время уехать ради Лори.

«Давайте ничего не будем говорить ему об этом, пока всё не будет готово, а потом я удеру, не успеет он опомниться и огорчиться. А Бет пусть считает, что я уезжаю, чтобы развлечься, ведь так оно и есть, а о Лори я с ней говорить не могу.

Но зато она сможет приласкать и утешить его после того, как я уеду, и таким образом излечить его от этих романтических намерений. Он столько раз подвергался подобным мелким искушениям, что привык к этому и скоро оправится от своей безответной любви».

Джо говорила оптимистично, но не могла избавиться от предчувствия, что выдержать именно это «мелкое искушение» будет труднее, чем другие, и что Лори не сможет справиться со своей «безответной любовью» так же легко, как он делал это раньше.

План был обсуждён на семейном совете и согласован, так что миссис Кирк с радостью приняла Джо и пообещала, что в гостях та будет чувствовать себя как дома. Преподавание сделало бы её финансово независимой, и тот досуг, который у неё будет, она могла бы с выгодой для себя посвятить писательству, в то время как новая обстановка и общество были бы ей и полезны, и приятны. Джо понравилась эта перспектива, и ей не терпелось поскорее уехать, потому что домашнее гнездышко становилось слишком тесным для её беспокойной натуры и авантюрного духа. Когда всё было окончательно улажено, не без страха и дрожи она рассказала обо всём Лори, но, к её удивлению, он воспринял это очень спокойно. В последнее время он был серьёзнее, чем обычно, но очень любезен, и когда его в шутку пожурили за то, что он начал всё с чистого листа, он спокойно ответил: «Так и есть, и я хочу этот лист назад не переворачивать».

Джо испытала огромное облегчение оттого, что именно тогда у Лори случился один из приступов добродетели, Бет казалась более жизнерадостной, поэтому Джо начала готовиться к отъезду со спокойной совестью, надеясь, что она поступает наилучшим образом ради всех.

«Кое-что я поручаю твоим особым заботам», – сказала она вечером перед отъездом.

«Ты имеешь в виду свои бумаги?» – спросила Бет.

«Нет, моего мальчика. Будь очень добра к нему, хорошо?»

«Конечно, буду, но я не могу заменить тебя, и он будет по тебе очень скучать».

«Это не причинит ему вреда, так что помни, я оставляю его на твоё попечение, чтобы изводить, ласкать и обуздывать его».

«Я сделаю всё, что в моих силах, ради тебя», – пообещала Бет, удивляясь, почему Джо так странно на неё посмотрела.

Когда Лори прощался с Джо, он многозначительно прошептал ей на ухо: «Ничего хорошего из этого не выйдет, Джо. Я глаз с тебя не спущу, так что поосторожнее там, или я приеду и заберу тебя домой».