Глава 2

Давид Айратян лежал в кустах, боясь дышать. Сердце ухало в его груди, и казалось, что его дыхание и сердечный стук разносятся по всем горам.

Руки вспотели. На лбу тоже выступил пот, хотя майское утро 1969 года выдалось прохладным. Он крепко сжимал охотничье ружье. Еще недавно оно казалось ему грозным оружием, которым, как крупнокалиберной пушкой, он разнесет врага на мелкие кусочки. Сейчас же, видя перед собой пространства гор, деревья, извивающуюся узкую тропинку, парящих в вышине орлов, он со своей двустволкой ощущал себя маленьким и беспомощным. И это его сильно удручало. Еще недавно он думал, что является львом. А на деле оказался зайцем.

Больше всего ему хотелось сейчас отползти отсюда и незаметно, неслышно двинуть домой. Но это невозможно. Потому что тогда ему придется бежать из дома – ведь такого позора он не выдержит.

Давид перевел дыхание, перекрестился, едва слышно прошептал себе под нос старую армянскую охранительную молитву. И сразу полегчало. Нервозность немножко отступила. И он крепче сжал ружье. Никакая это не игрушка. Если попадет картечью – мало не покажется.

Он осторожно переполз чуть в сторону, чтобы лучше видеть тропинку. Где-то там, метрах в ста впереди, замаскировался Баграм. Уж он-то наверняка ничего не боится. Ему сорок лет, и он повидал немало. Он сделает все дело, а на Давида опять будет смотреть как на несмышленого мальчишку.

Давид горестно вздохнул. Мысли о неурядицах и постоянно задеваемом болезненном самолюбии притупили его внимание, и он едва не прошляпил нужный момент.

Он вздрогнул, когда различил справа от себя движение. Пригнулся, будто желая кротом ввинтиться в землю да там и переждать момент. И замер, опять боясь лишний раз вздохнуть.

По тропинке шел человек.

Сапоги, телогрейка, кепка – смотрелся он обычно. Высокий, с рюкзаком за спиной. Сперва Давид подумал – а вдруг не он. Но, присмотревшись, по хромоте, которую не могли скрыть осторожные плавные кошачьи движения человека, понял – это Ибрагим по кличке Лесничий.

Сглотнув комок в горле, Давид ощутил, как мерзкий холодок пополз по позвоночнику. О сверхъестественном чутье Лесничего, его нечеловеческой ловкости и меткости ходили легенды. И Давиду мерещилось, что его уже увидели. И сейчас произойдет что-то страшное. Ружье опять казалось игрушечным, стреляющим не картечью, а бумажными шариками.

«Как же грохочет сердце, – подумал Давид. – Лесничий сейчас меня обнаружит!»

Но Ибрагим продолжал беззаботно шагать по тропинке. Его ладонь лежала на висевшем на плече автомате с круглым диском – это был старенький надежный ППШ времен войны.

Ибрагим приближался. Шел по-хозяйски, неторопливо. И даже насвистывал под нос бравурный мотивчик, похоже, немецкий – его бывших хозяев. Он был уже в возрасте, но походка легкая, силы этому человеку не занимать. И он не ощущал опасности. Значит, разговоры о его колдовском чутье не более чем слухи.

Неожиданно что-то неуловимо изменилось в походке человека. Внешне картинка та же, но Давид готов был поклясться, что теперь это только игра.

Черт, неужели он все же почувствовал их!..

Нет, все-таки показалось. Лесничий продолжал свой путь как ни в чем не бывало и вскоре должен был подставиться под выстрел ждущего его в засаде Баграма.

Мгновение – и Лесничий оборачивается. Припав на колено, уже вскидывает свой ППШ.

Две короткие очереди по кустам. В ответ – крик.

Это в кустах заорал благим матом Баграм. Его достали пули!

– Выходи! – по-русски прокричал Лесничий, укрывшись за пирамидой камней, сваленных здесь кем-то в незапамятные времена. – Тогда, может, не убью дурака!

Давид переместился чуть в сторону. И спрятался за валуном в половину его роста.

Из кустов послышался стон. И Лесничий, выглянув из укрытия, дал еще одну короткую очередь.

Не было сомнений, что он добьет Баграма.

– Что делать? – спрашивал себя Давид. Лежать, забыв честь и достоинство? Позволить убить своего родного дядю? Это нехорошо! Но еще хуже лезть под пули. Лесничий почти пропал из его поля зрения. Если стрелять в него, нужно проползти метра два. Проще спрятаться – и будь что будет!

Ох, как же трудно делать что-то, когда делать не хочется. Но внезапно на Давида снизошло отрезвление. Он ясно осознал, что сейчас решается простой вопрос – мужчина он или овца?

И нехотя, будто прыгая в холодную горную речку, он пополз вперед.

Лесничий услышал его. И, резко обернувшись, послал очередь.

Пули смертельно пропели совсем рядом с Давидом. Или, может, пронзили его, но он не заметил? И жизнь сейчас уходит из него?

Нет, вроде цел. Пора решаться!

И Давид сделал самый отчаянный поступок в своей жизни. Он резко поднялся. Встал во весь рост. И тут же выстрелил в маячившую у камня фигуру. Прямо из двух стволов!

У него был один шанс. Перезарядить ружье ему не позволят.

Давид не верил в этот шанс. Он приготовился умереть. Умереть как мужчина.

Но умер Лесничий. Картечь настигла его. Он уткнулся лицом в землю, продолжая сжимать автомат.

Давид упал на землю. Пролежал минуты три-четыре, еще не веря в спасение. Было тихо. Только билось сердце, да где-то в кустах стонал Баграм.

Осторожно перезарядив ружье, Давид приподнялся и, согнувшись, направился вперед. Он держал на мушке уже не дергающееся тело Лесничего, под которым растеклась лужа крови. Неужели все? Вот так просто: нажатие на спуск – и проклятого Ибрагима не стало? Разве могло это случиться так просто? Разве мог это сделать он, Давид?

Он приблизился к телу и понял – Лесничий и правда мертв. Окончательно и бесповоротно. Картечь разворотила ему бок и шею. С такими ранами не живут.

Перекривившись от отвращения, Давид нагнулся над телом. Вырвал из цепких мертвых пальцев автомат и гордо повесил на плечо. А потом закричал:

– Баграм, ты жив?

– Ой, Давидик. Помоги! Он достал меня!

– Я убил его!

– Вижу. Иначе он убил бы тебя! Помоги!

Баграм лежал в кустах. Одна пуля процарапала ему кожу на голове. Другая пробила навылет плечо.

– Кость не перебита, – выдавил стонущий Баграм. – Но хорошего мало. Кровью истеку.

Неумело оказав первую помощь своему дяде, Давид помог ему подняться и опереться о свое плечо. Баграм обладал борцовской комплекцией и был очень тяжел. Они побрели прочь, даже не попытавшись сокрыть мертвое тело. Это же Лесничий, гроза окрестностей, головная боль всей милиции и КГБ. Кому нужно разбираться в его смерти? Жил, как безродный пес, и умер так же…

До дома Айратяны добрались только ночью. Первое в жизни убийство нисколько не взволновало Давида. Раскаяния он не ощущал. Гордости тоже. Было немножко стыдно за свой страх, но тоже как-то блекло. Чувства выгорели. Возможно, они вернутся завтра, так что завтра и будем думать. А сегодня им владела только страшная усталость.

Давид провалился в тяжелый сон.

На следующий день был семейный совет. Давида усадили на почетном месте на террасе каменного двухэтажного дома, являвшегося родовым гнездом семьи Айратянов.

Баграм, весь перевязанный – голова, плечо, ослабевший, все же нашел в себе силы выйти на совет. И без утайки рассказал, как все было.

Сидящий во главе стола дедушка Варуджан, высокий, все еще могучий, которому всегда принадлежало первое и последнее слово, торжественно возвестил:

– Вчера был важный день. Мы сняли груз с нашей совести. Мы убили бешеного зверя. И выполнили свой долг.

Мужчины кивнули.

Десять лет семья пытались посчитаться с проклятым Ибрагимом. Но он был неуловим. Это был настоящий абрек, из тех, о которых так любят на Кавказе слагать легенды, но при ближайшем рассмотрении оказывающихся дикими зверьми. Лесничий поганил своими нечестивыми деяниями Кавказские горы двадцать семь лет. Поговаривают, во время войны он прислуживал немецким диверсантам. Когда фашистов погнали в шею, он с несколькими своими соратниками бандитствовал в Грузии, где нажил немало кровников. Оставшись один, переполз в Армению. Грабил. Убивал. Поговаривали, что он имел родственников и знакомых среди милиции и властей, делал для них грязную работу – это Кавказ, тут все сложно, и годы советской власти не смогли полностью сменить традиционный уклад. Десять лет назад он убил Вартана и Нану Айратянов. По-подлому, за какие-то жалкие вещи и деньги. И семья посчитала, что у нее неоплаченный долг.

Все эти годы Айратяны искали его. Пару раз он был почти в их руках, но ушел. И вот им шепнули знающие люди, где он может появиться. Организовал засаду Баграм – главный боец семьи, бесстрашный, обученный владеть оружием. Взять он мог на дело священной мести любого, но взял Давида, сказав:

– Ему уже двадцать один год. Пришла пора доказать, что он мужчина.

Этот выбор родственники не особо одобрили, но спорить не стали. И так получилось, что именно Давид нанес решающий удар.

– Ты стал мужчиной. Настоящим, – заключил дедушка Варуджан. – И тебе пора уже заняться делом.

Давид в радостном ожидании посмотрел на сурового старейшину их семьи. Сейчас тот скажет что-то важное и судьбоносное.

– Баграм будет лечиться… А твой дядя Ашот, – кивнул дедушка в сторону пузатенького, лет сорока кавказца с пышными усами, компенсирующими отсутствие волос на блестящей лысине, – должен ехать в Россию по нашим делам. Ты будешь его сопровождать. И учиться вести его дела. Отныне это и твое дело.

Сердце у Давида екнуло. И забилось радостно.

Лучшей награды он не ждал. Ведь цех по производству товаров для отдыха – это их семейное предприятие. Это настоящие деньги. Это высокое положение.

– Спасибо, – взволнованно произнес Давид. – Я не подведу…

Глава 3

Из динамиков радиоприемника, висящего на стене кабинета, послышался бодрый голос диктора:

«Говорит «Маяк». Московское время 12 часов 30 минут. Сегодня 16 мая 1969 года. Передаем последние новости.

Советская межпланетная станция «Венера-5» достигла второй планеты от Солнца и вошла в ее атмосферу. Бортовая аппаратура отработала в штатном режиме…

Президент США Никсон выступил с предложением одновременного вывода с территории Южного Вьетнама американских войск, войск союзников и вооруженных формирований Северного Вьетнама…»

Старший инспектор Московского уголовного розыска Владимир Маслов посмотрел на циферблат своих наручных часов и подвел время. Часы «Восток» отставали на минуту-другую в сутки. Купил он их, польстившись на современный вид и светящиеся в темноте стрелки. А вот старая «Ракета», приобретенная в 1961 году после полета Гагарина, которую он отдал недавно своему племяннику, шла идеально – можно сказать, как часы.

В дверь постучали. Зашел конвоир в синей милицейской форме, которую в ближайшее время в соответствии с вышедшим позавчера приказом министра внутренних дел СССР заменят на темно-серую.

– Товарищ майор, следственно-арестованный Аптекман доставлен, – отчеканил конвоир.

– Заводите, – кивнул Маслов.

В комнату ввели подследственного.

– Моисей Абрамович, – старший инспектор указал гостю на стул, – вы представить не можете всей грандиозности моего счастья от нашей неожиданной встречи.

– Ой, Владимир Валерьевич, – склонил голову Аптекман и чинно уселся на стул. – Если ваша радость хотя бы наполовину такого же масштаба, как моя, тогда это действительно нечто особенное. Знаете, как трудно сейчас найти понимающего человека. Я ценю наши милые беседы.

Старый матерый мошенник Моисей Аптекман по кличке Хинин (это такое жутко горькое лекарство против малярии) родом был из Одессы – жемчужины у моря. Маслов тоже считал себя одесситом – лучшие детские годы провел там, сроднился с прекрасным городом, впитав его специфический юмор и говорок. Так что тридцатидвухлетний, рослый, похожий на бурого медведя старший инспектор и убеленный благородными сединами, профессорской внешности, всегда гладко выбритый семидесятилетний вор действительно получали удовольствие от этих разговоров.

Маслов приготовил чай, выложил бутерброды. У них сложился ритуал общения – сначала чай и беседа за жизнь, а потом уже низкие материи, описываемые статьями Уголовного кодекса.

– Вы еще молоды, Владимир. А я помню такие времена, когда воры носили фраки. – Аптекман отхлебнул чай, и глаза его ностальгически затуманились.

– Вы что, с детства занимались экспроприацией денежных излишков?

– А чем еще заняться сыну бедного одесского сапожника, когда вокруг столько человеческой глупости? О, вы еще не знаете, какие я знавал времена! Каким человеком я был!

– Каким?

– Я был и героем-аэронавтом. И внуком Дзержинского.

– Это как же?

– У нас всегда бумажка была важнее человека. И я умел делать эти бумажки. Вы не поверите, какие я давал гастроли. Как в провинции меня носили на руках благодарные зрители. Читали «Золотой теленок»? Очень реалистичное произведение. Про нас. Профессиональных артистов самодеятельной сцены.

– Это когда такое было?

– Двадцатые и тридцатые годы. Они прошли на творческом подъеме, Владимир Валерьевич. Какие были постановки! Какие типажи!

Маслов обожал подобные разговоры с такими вот осколками прошлого, как Аптекман. Мир поворачивался другими гранями. И история страны выглядела совершенно по-иному, гораздо более объемно.

– Мне кажется несправедливым, что советские люди строили предприятия, возводили плотины, воевали, а вы в это время им морочили голову и обирали, – заметил Маслов.

– Я тоже строил, уважаемый Владимир. Беломорканал – это не только любимые мной папиросы. Это мой пот и кровь. Зэка Аптекман даже грамоту от начальника строительства получил.

Мошенник улыбнулся, с умилением вспоминая старые добрые времена.

– Заболтались мы с вами, Моисей Абрамович, – с сожалением произнес Маслов. – Хотя это и очень интересно, но служба. Тут еще эпизодики подоспели.

– Да что вы такое знаете, чего я вам еще не рассказал? – изумился Аптекман.

В последние годы старый мошенник подрабатывал инспектором в различных торговых организациях. Правда, сами инспектирующие органы были не в курсе его героических трудовых усилий. Но те, кого он инспектировал, свято верили в его полномочия. Он изготавливал командировочные удостоверения, копии приказов, вполне профессионально копался в бухгалтерских документах, умело выискивая нарушения и даже хищения, – работай он на государство, цены бы ему не было. Потребкооперация, управления торговли, снабженческие конторки принимали его с распростертыми объятиями. Поили, кормили, как дорогого гостя. А когда он жаловался, что у него вытащили в трамвае кошелек, ему давали взаймы столько, чтобы ни в чем себе не отказывать. Иногда он брал дефицитные товары. А когда уезжал, товарищи на местах с облегчением восклицали: «Вот паразит. Ну и ворюги же наверху. Сталина на них нет». В девяноста процентах случаев никто и не думал писать заявления. Но были и сознательные граждане, которых бесил факт обмана. Тогда возбуждались уголовные дела.

– Поднакопилось малость старых грешков. – Маслов положил руку на объемную бумажную папку.

– Так говорите, и мы обсудим, нужны ли они мне, – посмотрел с интересом на это вместилище компромата старый мошенник.

– Вам не все равно? У вас эпизодов уже и так под три десятка.

– У меня принцип – беру только свое. А моим оно становится в случае стопроцентной доказанности в рамках уголовно-процессуального законодательства.

– Похвально, – согласился Маслов. – Вот, Левогорный райпотребсоюз. Вы взяли товара на сто двадцать рублей. Постоянно посещали рестораны за счет потерпевших. И еще заняли сто рублей.

– Ну что за люди?! Сами вор на воре, а ста рублей пожалели!

– Так вы признаете этот факт?

– Не надо торопиться, молодой человек. Пусть меня сначала опознают, найдите подтверждения – и тогда мы договоримся.

– Хорошо. А вот Озерское управление торговли.

– Ох, и эти негодяи здесь?

– Там вы имели неосторожность сфотографироваться на память.

– Да, тут не отвертишься, – закивал Аптекман. – Заверните этот эпизод, я таки его беру…

Через некоторое время он попросил передышки.

– Голова разболелась, – вздохнул старый мошенник, снимая очки. – Ревизоры. Дефицит. Скудность духа все это. И за такие низменные материи веду беседу я! Человек, который служил у Чапаева!

– Как это? – не понял Маслов.

– Ну не смотрите на меня так, как будто хотите подарить смирительную рубашку на именины. Просто в тридцать пятом и тридцать шестом годах я гастролировал под маской Петьки.

– Это который из анекдотов?

– Это который из великого фильма «Чапаев».

– И Анка была? – усмехнулся Маслов.

– А как же… Ох, какая это была Анка. Красавица. Умница. А как зажигала публику!

– И вам верили?

– Конечно. Нам невозможно было не поверить… Ох, молодость. Какая женщина! – Он причмокнул и добавил с некоторой грустью по утраченным возможностям: – Я ее, наверное, даже любил. Но у нас были строгие правила. Я не дотронулся до нее даже пальцем, хотя были поводы и пикантные обстоятельства. Были…

– Почему упустили свой шанс?

– Я порядочный человек, – укоризненно произнес Аптекман. – А она была замужем и уже носила двойную фамилию.

– Какую, если не секрет? – заинтересовался Маслов.

– Только пообещайте, что не будете смеяться.

– Клянусь на Уголовном кодексе.

– Перпедюлина-Савойская.

Маслов все-таки хмыкнул, но тут же придал лицу серьезное выражение. А мошенник продолжил воспоминания:

– Она была старомодных взглядов, свойственных провинциальному дворянству. Сразу после революции в нашей стране процветала некоторая моральная распущенность. В Петрограде проходили демонстрации обнаженных людей с плакатами «Долой стыд». Пропагандировалась свободная любовь между комсомольцами. Троцкисты на полном серьезе говорили об обобществлении жен. Но мы были людьми старого воспитания. Она была из дворян. И с мужем венчалась в церкви. Так что я не мог посягнуть на ее невинную красоту.

– Муж тоже артист?

– Еще какой! Он давал такие представления, которые и не снились нам, простым смертным. Мастер. Только жалко, рано ушел. Лагеря сгубили.

– Неудивительно. С такими-то талантами.

– Кстати, у них был сын. Тоже очень способный мальчик. Взял фамилию отца – Савойский. Не слышали?

– Пока нет.

– Еще услышите, – с уверенностью человека, повидавшего жизнь, произнес Аптекман.

Глава 4

Целый год Давид после демобилизации никуда не выезжал из родного района. Поэтому теперь он полной грудью дышал воздухом свободы. Перед ним раскинулся огромный мир.

Они с дядей Ашотом добрались до красавицы Москвы. Оттуда отправились в сияющий золотыми куполами Ярославль, который ему очень понравился провинциальной невозмутимостью и неброской красотой. Даже мощные краснокирпичные здания ярославского комбината технических тканей «Красный Перекоп», отражавшиеся в водах реки Которосль, приводили его в восторг – в них было что-то величественное.

А вот на самом комбинате ждало сплошное разочарование. Выяснилось, что их заявку никто удовлетворить не спешит. Им требовалась дефицитная плотная синтетическая ткань для изготовления сумок. А ее как раз на всех и не хватало.

Дядя Ашот бился как рыба об лед, бегая по инстанциям в заводоуправлении.

– Важное для нашей страны производство встанет, – долдонил он настойчиво и эмоционально. – Надо поднимать национальные окраины. А вы как-то слишком легкомысленно к этому относитесь!

– Все производства важные. У нас есть первоочередные заказчики, – отвечали ему твердо и без лишних эмоций.

Так получилось, что в заводоуправлении сменились люди, и к новым ответственным сотрудникам Ашот пока не имел никакого доступа. Со старыми вопросы решались взаимовыгодно. С новыми, даст бог, все тоже наладится. Но это будет в будущем. А пока возник глухой тупик.

У Давида от этих неурядиц сильно испортилось настроение. И сказочная поездка была уже не в радость. Надо же так случиться – первое его серьезное задание провалено.

И тут появился спаситель. К Ашоту в коридоре заводоуправления подошел вальяжный мужчина, чем-то похожий на народного артиста РСФСР Павла Кадочникова. И благосклонно выслушал армянина.

– Совсем не думают о трудящихся! – бушевал Ашот. – С чем нам работать?!

– Какой артикул ткани нужен? – спросил мужчина.

Ашот, покосившись на незнакомца, не надеясь ни на что, назвал артикул.

– Есть небольшая партия, – кивнул мужчина. – На девятьсот рублей. Одна заковырка – платить нужно наличными. Но накладные и документы я вам предоставлю.

Ашот повеселел. Наличные у него были. И такой путь устраивал его куда больше. Будь его воля, вообще бы все скупал за наличный расчет, прикрываясь фиктивными документами. Все равно большинство продукции их цеха было левой, и за нее, в свою очередь, тоже платили наличными деньгами.

В тот же день рядом с забором комбината с одного грузовичка на другой был перекинут товар, и Ашот немного успокоился. Хоть что-то есть. Гораздо лучше, чем ничего.

– Маловато? – сочувственно осведомился спаситель, представившийся Павлом Николаевичем.

– Конечно, маловато. Может, еще есть? – заискивающе спросил Ашот.

– У меня ничего нет, – покачал головой Павел Николаевич. – Но я знаю людей, которые могут вам помочь.

– Так пускай помогут!

– Есть возможность провести поставку, но опять за наличные. Товар обойдется где-то в семь тысяч. Это строго по официальным расценкам.

– А сверху? – приподнял ладонь Ашот.

– Ну что вы? – возмутился Павел Николаевич. – Тут же не частная лавочка.

– Конечно, Павел-джан. Конечно, – с пониманием закивал Ашот. Если ему предлагают такую сделку, да еще с наличными, но при этом не берут сверху, это означает одно – продукция левая.

– Завтра в двенадцать приходите на комбинат. Я вас сведу с нужным человеком. Деньги приносите с собой. И транспорт должен быть наготове.

Деньги армяне получили с аккредитива в тот же день. С транспортом договорились. И в двенадцать были на проходной комбината.

А дальше все было как в тумане. Павел Николаевич познакомил армян с невысоким рыжеволосым молодым человеком. Тот был быстрый, ушлый, сыпал специфическими терминами, в общем, относился к категории типичных снабженцев – Ашот таких за свою жизнь насмотрелся немало. Началась беготня по инстанциям. Рыжий заходил в кабинеты. Оттуда выходил с подписанными бумагами, давал подержать папку Ашоту или Давиду. И исчезал в следующем кабинете. Выходил оттуда уже с новыми бумагами и накладными.

Через час такой беготни Рыжий вздохнул:

– Ну и трудное это дело!

– Мы отблагодарим, – заверил Ашот.

Рыжий подозрительно посмотрел на него и сухо произнес:

– Вот это ни к чему.

Наконец папка документов распухла. И предстоял последний бросок…

Возле финансового отдела толпился народ. Рыжий отвел армян в сторону:

– Все резолюции есть. Накладные подписаны. Машину подгоняйте к складским помещениям.

– Иди, – кивнул Ашот Давиду.

Тот отправился давать указания водителю.

– Последний удар – деньги надо внести, – сказал Рыжий. – Они у вас с собой?

– Конечно.

– Семь тысяч двести пятьдесят рублей двадцать копеек.

Они отошли к лестнице, где никого не было. Ашот протянул пачку, где было девять триста. Мол, сдачи не надо. Но Рыжий отсчитал сдачу до копейки.

– Только я с вами пойду, – сказал Ашот.

– Туда посторонних не пускают, – развел руками Рыжий.

– Без обид, дорогой. Однако такие деньги.

– Так. Вот вам документы на товар. – Рыжий протянул папку, а потом написал на подоконнике собственноручную расписку. – Вот расписка на деньги. Вот мой паспорт, если не верите.

– Да верю я вам, верю, – воскликнул Ашот, но паспорт взял, да еще пролистнул его, убедившись, что в нем фотография именно Рыжего.

– Подождите минут пятнадцать, пока в бухгалтерии все оформлю. – С этими словами Рыжий толкнул дверь кабинета.

Через пятнадцать минут он не появился. Не было его и через полчаса. Через сорок минут возник Давид:

– Машина давно ждет.

– Я тоже жду! – нервно воскликнул Ашот.

Потом они зашли в финансовый отдел, помещение которого оказалось проходным.

Ашот сразу все понял. И сказал:

– Кажется, нас обманули, племянник.

– Как же так? – удивился Давид.

– Мы нарвались на жуликов.

Перелистывая папку с документами, которую оставил мошенник, Ашот наткнулся на вложенную туда записку и со злостью витиевато выругался по-армянски. На листе аккуратно печатными буквами с ошибками было выведено:

«Пращайте ышаки горные. За науку вы заплатили».

Глава 5

Стучали колеса. Проносились за окнами вагона «СВ» сонные полустанки, трехоконные деревянные домишки, бесконечные леса и поля. Поезд ехал в украинские земли.

В двухместном комфортабельном купе отдыхали двое. В бархатном халате, покуривая трубку, сидел, поцеживая крымский коньяк, вальяжный мужчина – тот самый Павел Николаевич, продавший армянам ткань. В узких кругах его именовали Королем. Напротив него скучал давешний рыжий лжесотрудник ткацкой фабрики.

В солидном кожаном портфеле с золотыми застежками лежало несколько тысяч рублей. Пассажиры спального вагона возвращались домой с добычей.

– Все-таки удивляюсь я тебе, Король, – сказал рыжий прохвост – по паспорту Игнатий Сивухин, а по кличке Сивуха. – Как это ты умеешь ко всем подлезть, всех расположить. Хоть бы научил.

– Этому не научишь. Это свыше дано, – важно объявил Король.

– Свыше? Нет ничего свыше. Сплошной материализм.

– Это для кого как.

– Не хочешь помочь корешу в повышении образования.

– Сивуха, если бы мог – помог. Ты пойми – твоя роль всегда будет вторая. Без обид.

Сивуха зло посмотрел на него.

– Но вторая роль при мне – это как вторая роль в Большом театре, – попытался успокоить подельника Король. – Ими и народные артисты не брезгуют. Так?

Сивуха поморщился и проглотил зеленую таблетку, запив холодным чаем без сахара. Его мучила язва, поэтому он не пил и не курил, зато постоянно глотал таблетки. Надеялся когда-нибудь излечиться, ходил по врачам и был страшно мнителен.

– Или забыл, как я подобрал тебя в поезде? – напирал Король.

– Не забыл, – буркнул Сивуха.

Король нашел своего ближайшего помощника, когда по очередному жульническому делу ехал в Куйбышев. Сивуха зашел в купе, надев железнодорожный китель, – собирать по рублю перед отъездом за белье. Жизнь его как раз дала трещину и довела до мелкого жульничества в поездах. Если быстро сработать, можно за раз собрать рублей тридцать. А потом на другой вокзал. И так день за днем. Однажды Сивуха попался, и ему пришлось сигать через открытое окно. Его всегда спасало, что он очень шустрый и быстро бегал.

В тот знаменательный день Король его раскусил практически мгновенно. И спросил, захлопнув на защелку дверь купе:

– Будем милицию звать?

– Гражданин, если не хотите платить, останетесь без белья, – хорохорился Сивуха.

– Гражданином ты следователя будешь называть. Годика три тебе дадут по доброте.

Сивуха понял, что влетел. Очень уж уверен и проницателен был несостоявшийся потерпевший – так ведут себя номенклатурные работники или сотрудники прокуратуры. А тут и поезд тронулся.

– Поговорим? – спросил Король.

– У меня билета нет, – грустно произнес Сивуха.

– Я договорюсь.

И Король договорился. А потом в лоб спросил:

– Не надоело по мелочам кусочничать?

– А что, есть варианты? – теперь уже заинтересованно полюбопытствовал Сивуха.

– Варианты всегда есть.

Их сотрудничество оказалось чрезвычайно плодотворным. Сивуха обладал массой специфических умений, которые по отсутствию воображения не мог никуда приспособить. У Короля с воображением все обстояло самым наилучшим образом…

Они только что обтяпали хорошее дельце. Теперь заскочат на день домой. А потом их ждала столица. И Король чувствовал себя конкистадором. Нет, скорее, Батыем – Москва заплатит ему дань.

– А здорово мы этих селян развели, – запив таблетки, Сивуха расслабился и повеселел, будто смерть, стоявшая над ним и уже занесшая косу, отступила.

– Да, это было исполнено изящно, – согласился Король.

– Слушай, все-таки не понимаю, ну как можно до такой степени баранами быть.

– Все мы иногда бываем баранами.

– Нет, они н