Оглавление

Часть вторая

От Миуса до Нисы

я

Весна 1943 года, в отличие от прошлого года, с суровой зимой и холодной весной, была более благодатной и дружной в плане таяние обильного снежного покрова и наступления положительных температур. Солнышко не могло не радовать, особенно стариков, которые, по обыкновению ставят перед собой задачу — дожить до весны и, порой с наступлением заветной мечты, успокаивались, расслаблялись и… уходили с легкой душой в мир иной. Но большинство всё же ставили заветной мечтой — дожить до победы и стиснув зубы, преодолевая физические и духовные боли, боль утраты родных, а порой и не одного, а нескольких сынов за эти, без малого два года войны, имели нестерпимое желание дождаться победы, до которой не дожили их дети, но ради которой они отдали свои молодые жизни.

Противостояние на Миус-фронте без значимых боевых действий и попыток прорыва, было связано с планами и попытками улучшить положение на более северных направлениях Степного, Юго-Западного Воронежского, Брянского фронтов. Немцы, используя тактическое преимущество, наличия капитальных эшелонированных оборонительных сооружений, могли сдерживать даже превосходящие количественно соединения Южного Фронта Красной Армии.

И уже к концу марта Вере Ивановне стало понятно, что их ждёт неминуемый голод. Была у неё одна мысль, но для её осуществления, необходимо было отлучиться из дому, минимум на три-четыре дня. А, что за это время может статься с детьми, своими и приёмными, к которым она также успела привыкнуть и не различали со своими — они все были её. Мысль состояла в том, что, если получится попасть в родовой хутор её мужа Григория, где проживали его старшие братья и сестра с семьёй.

«Старший брат Владимир, если жив, должен быть дома, так как не подходил по возрасту к призыву, ему было за пятьдесят уже, а вот среднего Егора могли и в армию взять, — думала Вера Ивановна, — а у сестры Клавы детей шесть душ, да и муж, скорее всего на фронте…».

Но, что-то нужно было делать, хоть душу дьяволу продавай, чтобы детей от голодной смерти спасти. Подумала-подумала женщина и решила вынести вопрос на обсуждение. Дети уже взрослые — поймут.

Вечером, собрав крохи еды, что-то похожее, как горожане в мирное время кормят крошками голубей на городских площадях и аллеях парков, Вера Ивановна сидела совсем молча и наблюдала за детьми. Дети тоже понимали, что времена пришли критические.

На столе лежали небольшие лепёшки, серо-коричневого цвета, местами совершенно черные, пригоревшие. В другое время такое снадобье и собаки бы не ели, скулили и поджимая хвосты уходили бы обиженные, что хозяин или хозяйка над ними решила поиздеваться и решив, что завтра все переменится, и гнев сменится милостью, а в миске появится вкусная и привычная еда, сытная и полезная для организма, чей бы он ни был.

Но есть поговорка — «люди — не свиньи, всё поедят» и то, что «голод — не тётка»: дети дружно захрустели, кусая молодыми и острыми зубами лепешки из отрубей, с добавлением или зерновых отходов или подопревшей кукурузной крупы с ячменной дертью и какой-то молодой травы, нащипанной на обогретых солнцем пригоркам. Лепешки жарились на машинном масле, что придавало им, кроме специфического вкуса и особый запах.

Лепешки закончились, а с ними и хруст от их раскусывания. Наступила особая, если не назвать гробовой, тишина. Вера Ивановна внимательно осмотрела всех, сидевших за столом. Редко кто на доли секунд бросал в её сторону любопытный взгляд и сидели, опустив головы, как будто была задача что-то обдумать. Каждый думал свою, а она уже всё обдумала и сейчас решилась всё сказать воочию.

— Дети, у нас совсем нечего кушать. Что-то нужно делать до той поры, когда или нас освободят, или появится возможность всё же найти пропитание. А пока, у меня, после долгих раздумий только одна, как я считаю, верная мысль пришла в голову…

Всё после этих слов, как по команде подняли головы и в напряжении ждали вердикт матери или приёмной матери, Mutter, и снова воцарилась тишина.

— Я решила пойти к родне в с. Покровское, вернее в х. Едуш, к вашим дядям и, если они живы, то уверенна, что хоть чем-нибудь нам помогут. Отец, когда уходил на фронт, то говорил, чтобы в случае какой трудности или, если помощь потребуется, чтобы к ним обращалась, они помогут, должны помочь, если живы, конечно, не на фронте. Думаю, что Илья Пантелеевич поможет с документами, выправит или походатайствует перед волостным старостой, дав характеристику о благонадёжности, для выдачи пропуска. Пока меня не будет старшим останется, — глянула на Зина и на Васю, — короче, слушайте Васю и Зину. И никто никуда нос не суйте, больше лежите, силы берегите и на улицу без надобности не ногой. Всем всё ясно?!

— Можно, я скажу, Mutter? Я не могу вам противоречить, но у меня, как я думаю, более благоразумное предложение — пойду я. Вы мне всё расскажите и сопроводительное письмо напишете. У меня и опыт есть и особо внимания не привлекаю, что пацаня. Да и выносливостью я не обижен и силёнок хватит, если чё…

Хозяйка заплакала, низко нагнув голову и прикрыв лицо платков. Слёзы полились от того, что было предельное напряжение и сейчас та, последняя ниточка, что держала «слёзный шлюз» лопнула.

— Это я так. Сейчас… сейчас! Всё! Я не плачу. Вася, нет, я не могу тебя посылать, я взяла на себя эту обязанность и, если…

— Никаких если, Вера Ивановна. Будьте спокойны, я не подведу. А, вот на минутку представьте, если вдруг, упаси Бог, что-то с вами случится. Вот тогда мы без вас точно пропадём. Вам и тут надо будет несколько дней, пока не вернусь, заниматься решением нелёгкой продовольственной задачей, и я не знаю, кому из нас с вами будет труднее.

— Мам, Вася правду говорит, мам, поверь ему, — взяв за материнский рукав и дергая за него, уговаривала Зина.

Маша молчала. Она и доверяла брату, лучше, чем самой себе и одновременно не хотелось, чтобы он уходил, она его сильно любила и боялась за него.

Один Вова только хлопал глазёнками и переводил взгляд с одного на другого. Хотя и у него было мнение, но его не спрашивали и потому молчал. Конечно же, он был за то, чтобы мамочка всегда была рядом.

— Ой, не знаю я. Боюсь я, коли чего…

— Не нужно бояться. Вот меня же мать отпустила и уверенна была во мне, и не одного отпустила, а с сестрой. Как вы думаете, отпустила бы родная мать, если бы не была полностью уверена во мне, послала бы меня на верную погибель? Нет! И вы бы не послали. Но я справлюсь и справлюсь лучше всех. И мне не тревожно сестру оставлять тут, потому что знаю, что она с вами, как у Бога за пазухой и в обиду вы никого не дадите. Договорились?

— Ой, что же ты делаешь со мной? Сердце разрывается в сомнениях. Давайте так поступим. Всё нужно обмозговать. Утро вечера мудренее. Завтра утром и решим. В любом случае, мне нужно к хуторскому старосте идти. Ты же, Вася, знаешь, у меня особый подход ко всем.

На том и порешили.

Утром, Вера Ивановна и Вася шли к старосте, Илье Пантелеевичу с «челобитной» просьбой. Утро было ясное, дул свежий западный ветер. Со стороны фронта была на удивление тишина. Видимо никто, из противоборствующих сторон не хотел нарушать тишину весеннего утра.

Староста внимательно выслушал Веру Ивановну, при этом дымя самокруткой из старых запасов самосада и, ленясь вынимать сигарету изо рта, чтобы выпускать клубы дыма, наклонял голову назад и в сторону, чтобы дым не попадал в глаза. Когда бывшая учительница закончила говорить, староста вынул окурок заслюнявленный окурок, плюнул на ладонь и затушив на ней окурок сигареты, бросил его в сторону печки.

— Вера, пущай паренёк воздухом подышит, нам погуторить нужно с глазу на глаз.

Вася, не дожидаясь особой команды, повернулся и вышел из комнаты в сени, прикрыв двери и затем во двор. Хозяйская собака подняла лай на незнакомца. Вася, почему-то именно сейчас вспомнил Таню, внучку деда Илью, т.е. старосты. К чему это он её вспомнил, сам не понял. Минут через десять Mutter позвала Васю, молча помахав рукой, приглашая войти.

— Ты знаешь дорогу на Покровское? — спросил сходу староста Васю.

— Да, в общих чертах знаю. Мне нужно будет попасть на «воровской шлях», т.е. выйти сначала на Новониколаевку, а потом налево и, пожалуй, около 30 километров на юг идти по этому шляху, а потом вниз, в долину Миуса, на восток. Так?

— Перед Отрадным нужно будет свернуть на восток. Хотя, немцы аккуратисты, они на развилках везде посты ставят, направят куда нужно, мимо не пройдёшь. Тем более, что ты с тем пропуском, что у тебя, им в Таганроге не нужен. Да, что касается волосного старосты, сейчас расскажу, где его контора в Новониколаевке и что говорить научу. Гляди, говори так или почти так, как я скажу. Не вздумай язвить, он того не любит. Будь покладист и учтив. А, если имеешь в душе гонор, то после войны его применишь по назначению или, если и тебе придётся воевать, то на фронте. Ты всё понял, Василь?

— Всё, пан староста!

— Вот я вижу, что он и впрямь понял, что и к чему. Не переживай, Ивановна, он паренёк, как я уже успел убедиться, смышлёный. Не пропадёт! Посидите или подождите во дворе, я сейчас петицию составлю и позову, чтоб не томить в своих «палатах», когда весна на дворе. Зиму пережили, слава Богу, а всё остальное и подавно переживём. Да, казак?! — перейдя в разговоре к вопросу Васе.

— Конечно! Иначе и быть не может!

— Ну, что я тебе говорил, Вера… Ивановна, на парня можешь положиться.

— Пантелеевич, какая я вам — Ивановна?

— Ан, нет, Ивановна и точка! Внукам и внучкам моим мозг правильно вставила, уму разуму учила, научила не только читать и писать. О тебе и у нас в хуторе, и в слободе никто ничего дурного не скажет… Как и о твоем муже, Григории. Царствие ему Небесное! Славный был мужик, труженик, хозяин и отец. Другие вон и пили, и гуляли, и жинок били до полусмерти, а твой… Ой, ты прости меня, старика! За больное затронул. Идите, подышите воздухом. Я зараз бумаги напишу. Да, он сегодня пойдёт или завтра? Мне даты нужны.

— Сегодня! — за Mutter ответил Василий и первым вышел во двор.

                                                  ***

Быстро собравшись, Вася, без волокиты отправился в путь. Назад, на провожающих он не оборачивался, так как считал это плохой приметой. А потому, не видел, что из всех четверых, одна сестра не сдержалась и пустила слезу, хотя честно и долго боролась с этим чувством, но, когда брат отошёл прилично и свернул на дорогу, ведущую вниз в сторону Самарского, не сдержалась. Её никто не успокаивал. Ведь это могло возыметь и обратный эффект. Mutter, лишь подошла, прижала девочку к себе и погладила по голове. После чего, Маша, всхлипнула пару раз, вытерла слёзы, и сама прижавшись к Mutter, как к родной матери, притихла и успокоилась.

Дорога была разъезжена немецкой военной техникой, колея глубокая и их было несколько. Потому, Вася, старался проходить по пригоркам, где земля подсохла и по невысокой, дружно пробившейся траве. Даже не верилось, что они уже более двух месяцев, как ушли из дому. И теперь, оставшись совсем один на один со своими мыслями, Вася задумался о том, как там мама сама. Лишь, изредка встречающиеся встречные подводы с провизией и другими грузами, отвлекали его от грустной мысли.

Вася шёл налегке, без вещей и в лёгкой телогрейке, которую ему нашла Вера Ивановна. В кармане лежали зажаренные лепёшки, а на поясе подвязана фляжка с водой. Обувку тоже пришлось сменить. Старенькие ботинки были чуток великоваты и потому, ему пришлось немного «поколдовать», чтоб уплотнить ноги внутри с помощью стелек. Через полтора часа Вася уже шагал по Новониколаевке и вспоминал всё, что ему наказывал ему Илья Пантелеевич. Без труда найдя конторку слободского старосты.

На крыльце столкнулся с полицаем, который или проявляя бдительность, или выслуживаясь, стал проверять «аусвайс». Молча проверив и отдав документ, вздёрнул на плече ремень винтовки и заковылял вразвалку по улице.

Волостной староста был на вид моложе даже пятидесяти лет, одет не по-деревенски, а ближе к интеллигенции, в костюм, хоть и видавший уже виды и хорошие, но тоже не новые ботинки. Возможно, до войны, староста занимал какую-то руководящую должность или даже проживал в городе. Он внимательно прочёл петицию Пантелеевича, заулыбался, покачал головой и заговорил.

— Вот, старый хрыч! Он тебя, как будто рекомендацию в комсомол или того выше, в партию написал. Мог бы и попроще брехать, у тебя и без того на лбу написано — «комсомолец» и дай в руки оружие, знал бы в какую сторону повернуть. Так?!

Вася помолчал немного и ответил:

— Моя семья, и мамка и сестры и брат с голоду помирают, а вы о каком-то оружии говорите. Мне бы хлебом разжиться, чтоб хоть полмесяца продержаться.

— А потом, что?

— Бог даст, трава попрёт, тогда уже голод не грозит.

— Ну, да ладно, будь, как хочешь. Ступай, коли не судьба помереть от голода — помрешь от холода. Кому судьба утонуть, тот и в ложке супа утонет, захлебнётся. Напишу тебе пропуск. Может родня в беде не оставит, если сами не голодают.

Не задерживаясь, Василий, двинулся дальше в путь. По его расчётам, если его никто надолго нигде не задержит, то к вечеру должен поспеть к месту назначения. Благо долгота дня уже увеличилась сильно и темнеть начинало около 20 часов вечера. Даже, если делать привалы и будет тратиться время на проверку документов и прочие неучтённые случаи и-то должно с лихвой хватить.

Ещё не было семи часов вечера, когда Вася с высот над хутором Едуш созерцал в низ, где в долине Миуса стоял фронт. И расстояние до передовой линии, ничуть не отличалась по расстоянию до неё, от того, что было в том, где он нашёл с сестрой пристанище, в хуторе, где они нашли добрую и заботливую вторую мать, Mutter, хотя, если правильнее сказать, то не они, а она их нашла.

Владимир Леонидович, встретивший Василия у калитки, недоверчиво выслушал историю Васи. И недоверие имело основания быть, так как в такое тяжелое время встречались различные аферисты, представляющиеся кем угодно, лишь бы войти в доверие простых граждан, привыкших верить и входить в положение нуждающихся. Как правило, это были люди из криминального мира и те, кто не побирался, а наоборот, предлагал продукты в обмен за украшения, золотые вещи и всяческий антиквар. За таких говорили так: «Кому война, кому, что мать родна».

Но, когда Вася отдал сопроводительное письмо, хозяин гостеприимно впустил в дом, уставшего с дальней дороги парня.

— Евдокия, с порога крикнул хозяин, нагрей воды, парню с дороги умыться нужно.

— Не стоит беспокоиться, — скромничал Вася, — я и холодной умоюсь.

— Молодой человек, — включилась в разговор хозяйка, — дома, как знаешь, а у нас, изволь, как положено. Раздевайся. Я сейчас быстро организую.

Вася внимательно осматривал и уютный кирпичный домик, из местного кирпича, каких и в Матвеевом Кургане, в качестве личных домовладений можно было по пальцам одной руки пересчитать и обстановку внутри дома. Было видно, что, как минимум, до войны хозяева жили совсем не бедно.

— Ну, вот, а теперь за стол. Ты с дороги и устал, и проголодался небось?! Если давно не ел ничего, то понемногу, чтобы живот не свело. А потом ещё покушаешь.

В другой раз, Вася бы ухмыльнулся, потому что вопрос был некорректный, как минимум, точнее из той жизни, привычки из которой ещё жили в этих людях.

Еда была простая, но такая, которую Вася и дома не видел. Хлеб домашнего приготовления, хоть и с добавлением отрубей, но с таким приятным запахом, несмотря на свою чёрствость, который Вася начал забывать. Пшеничная каша, с грубой обработкой зерна или в ступе или домашней кустарной крупорушке. И главное, тётя Дуся, как она представилась сама, подала кружку с молоком.

Последний раз Вася пил молоко месяца два тому назад, когда странствовали сестрой по сёлам. Выпив молоко, Вася услышал, как его бедный желудок взбунтовался. Он давно не принимал в свои «жернова» такого качества пищи и в таком количестве. Хоть Вася, придерживался рекомендации, хоть и сильно хотелось съесть всё и сразу, сдержался и поэтому, и потому, что было как-то неудобно. Тем более, что ни сам хозяин, ни хозяйка, сидя за столом и наблюдая за тем, как ест незнакомый в принципе им человек, но как написала невестка Владимира, жена покойного брата Гриши, то парень этот ей, что сын. Сидели в стороне смиренно и молодая женщина, лет тридцати и рядом двое девочек, старшей лет восемь, а меньшей 5—6 лет.

Когда Вася поел, Владимир Леонидович рассказал, что сын его старший на фронте, а вот эта женщина — жена сына, т.е. невестка Лиза с детьми. Меньшая их дочь замужем в Таганроге. Муж — инженер какого-то завода, эвакуировался с заводом, а жену с маленьким ребёнком оставил в городе.

— Мы звали дочь к нам — не хочет. Она учителем немецкого языка до войны работала в школе. Немцы узнали, пригласили работать в городскую управу. Паёк хороший получает и зарплату, даже няню смогла нанять ребёнку. Но это же ненадолго. А, что будет, когда наши немцев прогонят? Могут же и привлечь, как немецкую прислужницу. Вот и думай, как оно лучше.

Хозяин помолчал немного, уперев глаза в середину стола, как будто ждал, что там сейчас должно было что-то случиться.

— Мы держали до войны большое хозяйство. Мясо и сало возили в Таганрог на рынок продавать. Сейчас, конечно, что вырезали, что немцы конфисковали в свой армейский котёл. А вот смалец и сала немного приховали. Смалец подсоленный, он может годами храниться. Зерно тоже сумели сохранить, то, что для подсобного хозяйства было запасено. Конечно, люди и у нас не все сытно живут. И мы, как и другие, кто жил получше с хуторянами делимся. Люди у нас до того скромные, что, пока сам не предложишь, умирать будут — не попросят. Поможем, конечно, всем, чем можем. И по знакомым завтра утром пройдём: «с миру по нитке — голому рубашка». С пустыми руками не уйдёшь.

— Спасибо, дядя Володя! Спасибо!

— Да, не за что пока ещё и не стоит. Как же иначе? Тут пройдохи даже тушёнку предлагают и хлебушек. Наверное, уже богаче в разы стали, чем миллионер Корейко из «Золотого телёнка» Ильфа и Петрова. Не читал?

Вася отрицательно покачал головой. Он хотел представить, сколько это купюр должно быть, чтобы миллион в сумме был. Ему не верилось, что завтра он сможет отправиться в обратный путь, загруженный продуктами. Конечно, идти будет тяжелее, но чувство долга и обещание будет его подталкивать и придерживать, когда сил не останется, и даже если упадет, то будет ползти, но доползёт, обязательно доползёт.

Утром, Владимир Леонидович, как Вася не просился с ним, уговорил, остаться и отдохнуть, так как предстояла дальняя дорога. На какие вещи или продукты на продукты менял он, Вася не знает, но среди того, что старший брат покойного мужа Веры Ивановны, выменял была даже засоленная рыба, которую кто-то из смелых жителей, после обстрелов собирал на берегу Миуса. Оглушенная взрывами рыба всплывала, и самая сложная задача была — проскользнут через кордоны, знать лазейки и ещё не попасть под обстрел артиллерии Красной армии.

Две банки немецкой тушёнки, а различные крупы были завёрнуты от узелков и самодельных тряпчятых сумочек до носовых платочков, заботливо и аккуратно завёрнутые и завязанные на узелки.

— Вася, Вера в письме просила, узнать о Нине Едуш, жене моего меньшего брата Егора. Я-то в письме Вере отписал, а тебе так скажу. Они все живы, чем могли также помогли, а от брата нет писем. Жив или нет — не известно. Это на словах, но я сестре письмецо отпишу, ты передашь.

Вася, глядя на всё это богатство продуктов, если судить мерками военного времени и прекрасно понимал, каких усилий стоило этому уже немолодому и, собственно говоря чужому для него человеку, для того, что правдами и вескими сломи убеждений, а может быть уверений во взаимопомощи в нужное для людей время расположить земляков и родственников, оказать посильную помощь, дабы не дать умереть с голоду родных людей его меньшего брата Григория. Люди прекрасно знали этого отзывчивого человека по добрым поступкам, совершенных для блага всех селян до войны и их долго уговаривать не приходилось, делились всем, даже, если у них всего-то крупы на две каши сварить. Люди, сами испытавшие нужду и голод, готовы были безвозмездно поделиться последним, хотя, Владимир Леонидович, как говорится «на экстренный случай», даже сгрёб с молчаливого согласия жены, её же драгоценности, которые берегли, как семейные реликвии и память о родных, оставивших это, сейчас мало что стоившее богатство.

— Как себя чувствуешь, племянник? — спросил брат Mutter и приятно удивил Васю, назвал его племянником.

— Спасибо, дядя Вова, хорошо. Пишите сестре письмо, а я всё уложу в сидор и тронусь. К вечеру, с Божьей помощью, буду дома.

— Уверен?! Может отдохнёшь, а завтра пораньше и отправишься? — переспросил дядя Вова.

— Нет, дядя, Вова! Я пойду. Там волнуются. Да я дойду, не переживайте и не смотрите, что ростом не вышел — я трёхжильный.

У Владимира Леонтьевича появилась, за рыжими от никотина сигарет и седых одновременно усах, улыбка. Ему очень понравился парень и взглядами, и своим упорством, и заботой о родных.

«Храни тебя Бог, Вася! Пусть Матерь Божья сопровождает тебя весь путь, идя впереди и оберегая тебя от бед и опасности, а ты по Её следам следуй…», — думал хозяин кирпичного дома, выйдя на крыльцо, присев на лавку и закурив самокрутку, — «ой, что же я расселся! Нужно же сестре письмо отписать».

Затушив, недокуренную сигарету, резко войдя в дом, обратился к жене:

— Найди, Дуся, бумагу и карандаш. Вере письмо нужно составить.

Дуся, засуетилась, забегала по комнате и принесла то, что просил супруг.

— Спасибо, красавица. Ты, тоже что-то хотела бы передать свояченице?

— Здоровья им всем, пусть их Бог бережёт, а сама детей пусть бережёт! Вот и всё, что ещё я могу пожелать? Быстрее пусть война заканчивается. Пусть будет проклята она, смерть несущая, кровожадная!

— Хорошо! Я сам, а ты парню помоги скарб в сидор собрать.

Было чуть за десять часов, когда Василий прощался со всей семьей Владимира Едуш старшего. Вася поправил лямки, изготовленные из поясов пальто или плащей, но довольно широкие и удобные, в плечи давить не будут.

— Как твоё отчество, Василий? — спросил, назвавшийся сам, дядя Вова.

— Петрович, я, дядя Вова! Батя на фронте, да и, я, как только немца прогонят чуть, тоже пойду гадов бить.

— Пойдёшь, обязательно пойдёшь, Василий Петрович! Береги себя! Попрошу тебя, как старшего в семье мужчине, ты помоги там… ну чем можешь. Сам понимаешь.

— Дядя Вова, это лишнее, я же не маленький. Всё будет хорошо. Наших дождёмся, с голоду теперь точно не помрём. Вам спасибо огромное! И Вам доброго здоровья и радостных новостей в дом. Пойду я. Прощайте!

Простившись, Вася уверенно зашагал по улице, не оборачиваясь, уже традиционно, веря в приметы. Солнце, изредка выглядывающее из-за туч, светило в спину. Вася шёл изначально на запад, а затем свернул на север. Полуторакилометровый подъём закончился, и дорога шла более полого по вершине плата Миусского хребта Донецкого кряжа.

Мысли были добрые и позитивные и юный «снабженец» представлял, как будут рады домашние, встречая его, как его обнимет Mutter, как на шею повесится сестрёнка, а он будет держать на себе, превозмогая усталость, с каким уважением будет смотреть, стесняясь, приёмная сестра Зина — это будет скоро, сегодня вечером.

Конечно же, так и будет. И он донесёт все, чем загрузили его в том, ранее неизвестном, но ставшим в чём-то родным, хуторе Едуш, всё, кроме куска сала, который у него отхватит штык-ножом жадный полицай, во время проверки содержимого вещмешка на посту в Новониколаевке.

И скоро зазеленеет природа и будет легче найти пропитание. И они, конечно же, хоть и не так ярко, как в мирное довоенное время будут радоваться весне, и будут с нетерпением ждать того дня, когда немцы начнут суетиться и бегать по селу, как тараканы, которых хозяин застаёт на кухне, включив свет. До этого дня не так и много, если учесть, сколько уже людям пришлось страдать в оккупации, и безумного, невыносимо долго, когда день ожидания годом тянется. Но они дождутся, иначе никак, иначе зачем нужно было выживать только для того, чтобы жить и дожидаться родных с войны. И они вернутся, но не все, конечно. И это будет, но как скоро? Этого ответить никто не мог.

                                                 ***

II

Лиду Ростов встретил недружелюбно, если это определение к стоящему в руинах городу можно применить, он стоял весь серый, в развалинах и весна в городе не ощущалась так, как за её пределами. Там, где до войны были цветники, там располагались горы строительного мусора, кирпичи, строительные балки составные части коммуникаций домового оборудования и прочая хозяйственная утварь, и сломанная мебель.

Ростовчане, пережившие ад оккупации, сразу же, после освобождения города, без принуждения вышли на улицы, для уборки города и приведения его в надлежащий вид. Это было нелегко, в основном работы выполнялись вручную.

Но люди были счастливы лишь тому, что дождались освобождения любимого города от захватчиков и не просто захватчиков, фашистов, оставивших свой гнусный, невиданный ранее по зверствам и массовости геноцида, кровавый след своими преступлениями против человечности. И среди прочих, самым зверским преступлением нацистов стал массовый расстрел мирных жителей в Змиёвской балке 11 августа 1942 года. Змиёвская балка стала одним из наиболее крупных мест гибели евреев на территории России во время Холокоста.

Нацисты здесь же расстреляли сотни пленных красноармейцев, из 30000 человек, попавших в плен 24 июля, после взятия немцами Ростова, которых они использовали сначала для копки траншей в Змиёвской балке, ставшей и для них общей могилой, даже не могилой — свалкой тел.

Убийство евреев продолжалось больше суток и за это время было уничтожено более 13,5 тысячи человек. И это только за период 11–12 августа 1942 года. Численность мирных жителей, расстрелянных нацистами за время оккупации Ростова-на-Доу, достигло около 27 тысяч человек еврейского населения, при общем количестве около 40 тысяч. Более 50 тысяч ростовчан были угнаны на работы в Германию.

Вот такими грустными новостями делились выжившие жители с теми, кто возвращался из эвакуации. И каждый из тех, кто два года не был в городе узнавал, если не о гибели родных и близких, то известие о том, что они угнаны на принудительные работы в Германию и обязательно в этих списках были просто знакомые, сослуживцы, коллеги, кто-то из одноклассников, соседей и т.д..

С жильём перед возвратившимися также встала серьёзная проблема. Около 12000 зданий в городе были полностью уничтожены и большое количество требовали ремонта и восстановления. Сильно пострадали центральные улицы и производственные здания заводов, подвергавшиеся бомбёжкам и обстрелам во время отражения двух наступлений фашистов и также дважды, когда город освобождали от оккупантов.

Все эти два года, в глазах Лиды стоял, запомнившийся ей вид города с левого берега Дона, когда они уезжали с эвакуацией фабрики и она надеялась, что и сейчас их встретит знакомый вид набережной, золочённые купола собора, мостовая Будёновского и красивая убранством Садовая, Театральная площадь и родной Нахичевань, старенькая фабричная общага и парк, где она встретила свою первую настоящую любовь.

Но всем, кто ожидал это увидеть, ожидало разочарование. Вид родного города, конечно, был плачевный. Когда эвакуированные ростовчане проезжали г. Сталинград, то, естественно, ужаснулись, во что был превращён большой и некогда красивый город на Волге. И каждый надеялся, что с Ростовом такого не должно было случиться, но… к сожалению, всё было до наоборот — такие же практически развалины, такой же непривлекательный южными красотами вид.

И только одно радовало — это то, что они снова дома, что могут встретиться, хоть и не все и не со всеми, с родными и друзьями, что наша доблестная, Красная армия перешла от обороны к наступлению. И пусть фронт остановился от столицы Донского края в каких-то 70–80 километрах, но этот наступательный процесс и духовный порыв, с этим связанный, не остановить.

Все мысли ушли на второй план, когда девушка вспомнила, вернее не вспомнила — она о нём и не забывала никогда, а начала думать только об одном — о своём любимом человеке, с которым они расстались полтора года назад. И за это время она не получила ни одной от него весточки. Хотя, как и многие другие, те, кто был далеко от родных мест, тоже за это время не получали весточек от родных, если те находились на эвакуированных территориях, но под сердцем жгло и не давало покоя беспокойство и тревога, с недобрым предчувствием.

После прибытия эшелона, всем было дано время на определение с жильём, благоустройство и небольшой отдых — полдня и ночь, что были впереди до утра, а утром всем нужно было приступать к разгрузке оборудования и после его установки, иногда, под открытым небом, ставилась задачи — в кратчайшие сроки приступить к выполнению Госзаказа.

И как только у Лиды появилось свободное время, она отправилась на поиски сведений об Петре. Первое, что она сделала, придя устраиваться в своё общежитие, узнала у коменданта о том, приходили ли ей письма, после её отъезда.

Та, что-то бормотала себе под нос, прежде чем открыла небольшой деревянный сундук, стоявший в углу на полу и со вздохом, произнесла:

— Ой, милочка, а нужно ли? Вот, пока семь месяцев фронт на Миусе стоял в 42–м году, письма приходили и с фронта то же, так среди них, точно не скажу сколько, но похоронки приходили. С малосемеек точно человека три погибли, хлопцы молодые. Горе какое, а! Одна молодайка, прочла и рухнула прямо тут. Еле отволожила её, нашатырь потребовался. Может, не нужно?

— Ну, как же не нужно? Что у вас одни похоронки собраны, а писем от родных и с фронта разве нет? — недоумённо посмотрев на коменданта, которая, по всей видимости, приняла должность не так давно и при Лиде, до её отъезда не работала ещё.

— Да есть всякие. Ладно, щас глянем. Как твоя фамилия?

Лида ответила. Начальница вынула несколько пачек писем и положила на стол.

— Может быть, я вам помогу просмотреть письма? — предложив свою помощь, Лида надеялась на положительный ответ и что быстрее получится найти письма, если они есть.

— Не положено! — отмахнувшись, резко ответила комендант общежития.

Лида терпеливо ожидала, когда женщина, подсунув стул к сундуку, неудобно согнувшись над ним, начала там «колдовать», как казалось со стороны. Временами, разогнувшись, подносила письмо ближе к глазам и прочтя, сложила в стопку просмотренных, а некоторые, в отдельную небольшую стопочку.

Закончив перебор, она протянула Лиде четыре письма:

— Держи! Кажись, больше нет!

— Чего нет? Не поняла, а эти?

— Я о похоронках говорю. Эти же письма от живых, как минимум, когда писали, людей. Ты будешь заселяться в общежитие?

— Да, буду!

— Ну, так с этого и надо было начинать. Я сейчас попрошу кастеляншу или дежурную, пусть заселят. Ты одна или как? — спросила комендант, громко захлопнув крышку сундука.

— Нас пока трое. Девочки скоро подойдут.

— Ну, тогда в холле подожди своих подруг. Пока письма прочтёшь, а потом подойдешь на вахту, я распоряжусь.

— Хорошо…

— Меня Верой Николаевной зовут. С этого начинать нужно было, — с большой степенью обиды, прочитав по заминке её причину, ответила женщина лет пятидесяти пяти, склонная к полноте, чтобы не обидеть более точным определением, ставшая не так давно комендантом общежития, сменив ту, что Лида хорошо знала.

Лида вышла от коменданта, сердце волнительно билось. Среди четырёх писем было два письма из дому, одно от подружки и одноклассницы в одном лице, и последнее от товарища Петра, Дмитрия Котельникова. Это письмо её заинтересовало больше всего и одновременно вызвало усиленное волнение, и с желанием тут же его прочесть, предостережение.

«Почему от Димки, а не от Петра? Они оставались в Ростове вместе, возможно и в дальнейшем были вместе. Что хочет мне рассказать друг Петра? Скорее всего что-то нехорошее, иначе бы написал сам, мой желанный, любимый человек. Разлюбил?! Да такого быть не может, я ему верила и верю больше, чем себе. Почему комендант так упорно намекала… нет, не может быть, она же не могла открывать все письма и тем более запомнить, что и для кого написано в них. Нет, нет, нет!!!», –Лида гнала чёрные мысли, а они вновь заполняли под «завязку» её мысли.

Голова начала кружиться и Лида, прижимаясь ближе к стене, медленно пошла к входу, на вахту, где увидела знакомое лицо несменного вахтёра тётю Симу.

«А как же я, когда пришла её не узнала? Я не могла её не узнать. Нет, Симоны просто тогда не было на мете или я схожу с ума? Мне нужно где-то присесть…».

Нащупав скамью у стены, рядом с ограждением вахтёра, Лида громко, со звуком протяжки мебели по деревянному полу, присела, почти упала на скамью и откинулась спиной к стене, прикрыв глаза.

— Девушка, что с вами? Вам плохо?! Сейчас дам водички, — тётя Сима заегозилась, быстро налила из графина в стакан, пролив при этом половину на стол воду и быстро поднесла к