Твой понедельник начнется опять в субботу,
а запятые твои превратятся в точки.
Давай сегодня ты прогуляешь свою работу
и наконец-то сделаешь то, что хочешь.
Пройдись по улицам разноцветным, предновогодним.
Купи себе ту смешную кофточку, что хотела
и мандарины у старой бабушки в переходе,
счастливой делая только душу. Не это тело.
Влюбись в прохожего, брось монетку певцам-индейцам.
Достигни моря в любом троллейбусе голубом.
Все то, за чем мы всегда бежим, – это наше детство,
в платформу девять и три четвертых ударясь лбом.
а горечь в послевкусии мечты
порой бывает так невыносима,
что хочется
стереть свои черты
и никому не говорить «Спасибо»,
но я – скажу.
Всё, бывшее со мной,
случается, вестимо, с каждым третьим.
Спасибо всем,
кто был секундным сном
на маленьком моем автопортрете!
«На то, чтобы увидеться со всеми…»
На то, чтобы увидеться со всеми,
нам не хватает времени и сил.
У каждого из нас работы, семьи,
как раньше, мы уже не затусим.
Страшимся смерти меньше, чем дедлайна,
и входим с ритмом века в резонанс!
Ах, где же многорукий бог далайна [4],
когда бы он все выполнил за нас?
Ночь впереди воистину большая:
перевести, отправить, сдать, добить!
Я занята, но это не мешает
мне каждого и помнить, и любить.
И думать где-нибудь на перекуре
о вас, раскиданных по городам;
о истинно большой литературе,
что я из вас когда-нибудь создам,
о каждом, сохранившемся в контактах,
о каждом, близком сердцу и душе,
кому ответить на простое «как ты»
не успеваю столько лет уже.
На то, чтобы увидеться со всеми,
в каком-то замечательном году
я разменяю будни на веселье
и время обязательно найду!
– А помнишь, да? – Конечно же, я помню!
– А помнишь те веселые года?
И каждый будет каждым снова понят
быть может, даже лучше, чем тогда.
«Где ты была, когда я тебя нашёл?..»
Где ты была, когда я тебя нашёл?
Где был твой свет, неистовый и живой,
синь твоих глаз, волос золотистый шёлк?
Когда я тебе говорил – «Вот он, я, я – твой»
каждый листок на дереве, что был жёлт,
смущённо краснел, желая побыть тобой.
Ты была камнем. И камень тот был тяжёл.
А я смотрел, смотрел на тебя, как слепой –
ни в чем тебя не винительным падежом.
И вот, ты появляешься жизнь спустя,
tabula rasa, умоляя – «пиши во мне»,
а мне интересно, что в западных новостях
брешут о девальвации и войне,
табачных акцизах, космических скоростях,
и в сердце моем, как у мертвеца в гостях,
очень давно уже никого и нет.
Есть бесперебойный офисный Интернет,
глаза болят от экрана. Но не грустят.
Ты стала девочкой-золото, девочкой-синь.
Мне полюбился каменный мой мешок.
Он держит удары, он придает мне сил.
Не пропускает взглядов электрошок.
Не обезобразил, только преобразил.
Мне в нем тепло, комфортно и хорошо.
Удобно тебе в мягкой шкуре, что я носил?
Где ты была, когда я к тебе пришел?
По выпуску идут года как день.
А каждый день в гимназии был годом.
Счастливым.
И отброшенная тень
моя
как часовой, стоит у входа.
Мой дом. Мой тыл. Hic tuta perennat.
Моя АГ. Твоя АГ. И наша.
Птенец покинет сень родных пенат,
вернувшись в них
душою
не однажды.
Постскриптум должен выйти из себя
и, проскрипев зубами, удалиться.
Так хочется сесть в поезд на столицу,
хотя бы на сидячий наскребя.
И думать, не найдя цветка в петлице,
достойны ли
стихи мои
тебя.
Я даже не прошу остановить
маршрутку, проезжая возле дома,
где ты живёшь, негодный для любви,
пылящийся в музейной скорби комнат.
Я даже не ищу твои черты
в других, как ранее всегда искала;
Увы и ах, не сможешь больше ты
сыграть со мной в немого зубоскала.
И, выглянув в треклятое окно,
ты не увидишь глушащую вина
меня,
в другом нашедшую давно
разбитой статуэтки половину.
Мой злой, чужой, картавый человек!
Закончились чернила на «С любовью»…
Мои глаза не изменили цвет;
ты просто к ним попал в пятно слепое.
И дело не в избытке красоты,
не в чересчур избитых пантомимах.
Я стала женщиной твоей мечты,
которая всегда проходит мимо.
Сентябрьское письмо тебе
Твой дневник мёртв с четвертого марта,
как и дом, в чьих окошках ни зги.
Как прокуренный тамбур плацкарта,
где, себя не найдя от тоски,
я звонила тебе, проезжая
петербургских окраин леса,
и большая была пребольшая
наша ночь, что длиной в полчаса.
У тебя есть веселые детки.
Ты их учишь ча-ща и жи-ши.
Понарошечку, исподволь, редко,
ненадолго, чуть-чуть, но пиши
мне о том, кто пятерку получит,
кто четверку, а кто и трояк,
расскажи, чем они меня лучше,
почему я совсем не твоя.
Отчего мне тебя, как коросту,
ноготочком с души не содрать?
Не придуман такой патерностер,
чтоб тебе предо мной замирать.
И всесильный Васильевский остров
супротив меня выставил рать
тех, кому так легко и так просто
приходить на него умирать.
Ты живешь на какой-то из линий
то ли острова, то ли руки,
хироманта они разозлили, –
я и жизни живу вопреки!
Мне не стыдно уже больше года
гнать, вертеть, ненавидеть, терпеть,
и с какого такого глагола
я пишу и живу – о тебе?
Я – плохая любовница, милый.
Оттого, что в ночи я стою
под окном, и глаза устремила
в непроглядную темень твою!
Я – хорошая смерть, мой хороший.
Домотканой, посконной, босой
я по каждой брожу из дорожек
с перерезанной рыжей косой.
По тебе я обрезала косы,
нить с тобою обрезать забыв.
Тоскоглазый, печальноволосый!
Мне ль свое деревцо – на гробы,
на лохань, на последнюю парту?
Исковеркай меня! Искорёжь!
Твой дневник мёртв с четвертого марта,
ты во мне – никогда не умрешь.
Отчего мне тебя, как коросту,
ноготочком с души не содрать?
Не придуман такой патерностер,
чтоб тебе предо мной замирать.
И всесильный Васильевский остров
супротив меня выставил рать
тех, кому так легко и так просто
приходить на него умирать.
эта открытка – аж из владивостока
этот конверт летел из калининграда
в чем смысл письма, если оно жестоко
тем, что спустя полгода
уже – неправда?