автордың кітабын онлайн тегін оқу Избранные рассказы
Аркадий Аверченко
Избранные рассказы
Glagoslav E-Publications
“Избранные рассказы”
Аркадий Аверченко
© 2014, Glagoslav Publications, United Kingdom
Glagoslav Publications Ltd
88-90 Hatton Garden
EC1N 8PN London
United Kingdom
ISBN: 978-1-78437-518-8 (Epub)
ISBN: 978-1-78437-519-5 (Mobi)
Эта книга охраняется авторским правом. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми способами без предварительного письменного согласия издателя, а также не может быть распространена любым другим образом в любой другой форме переплета или с обложкой, отличной от той, в которой была издана, без наложения аналогичного условия, включая данное условие, на последующего покупателя.
Содержание
АВТОБИОГРАФИЯ
КУРИЛЬЩИКИ ОПИУМА
ЕВРЕЙСКИЙ АНЕКДОТ
ПРЕСТУПНИКИ
ОДИНОКИЙ ГРЖИМБА
ДИТЯ
ГОРОДОВОЙ САПОГОВ..
ГЕРАКЛ
СЛАВНЫЙ РЕБЕНОК
АВТОБИОГРАФИЯ
Еще за пятнадцать минут до рождения я не знал что появлюсь на белый свет. Это само по себе пустячное указание я делаю лишь потому, что желаю опередить на четверть часа всех других замечательных людей, жизнь которыхе с утомительным однообразием описывалась непременно с момента рождения. Ну, вот.
Когда акушерка преподнесла меня отцу, он с видом знатока осмотрел то, что я из себя представлял, и воскликнул:
-- Старая лисица!-- подумал я, внутренно усмехнувшись,-- ты играешь наверняка.
С этого разговора и началось наше знакомство, а потом и дружба.
Из скромности я остерегусь указать на тот факт, что в день моего рождения звонили в колокола, и было всеобщее народное ликование. Злые языки связывали это ликование с каким-то большим праздником, совпавшим с днем моего появления на свет, но -- я до сих пор не понимаю -- при чем здесь еще какой-то праздник?
Приглядевшись к окружающему, я решил, что мне нужно, первым долгом, вырости. Я исполнял это с таким тщанием, что к восьми годам увидел однажды отца, берущим меня за руку. Конечно, и до этого отец неоднократно брал меня за указанную конечность, но предыдущия попытки являлись не более, как реальными симптомами отеческой ласки. В настоящем же случае он, кроме того, нахлобучил на головы себе и мне по шляпе -- и мы вышли на улицу.
-- Куда это нас черти несут?-- спросил я с прямизной, всегда меня отличавшей.
-- Тебе надо учиться.
-- Очень нужно! Не хочу учиться.
-- Почему?
Чтобы отвязаться, я сказал первое, что пришло в голову:
-- Я болен.
-- Что у тебя болит?
Я перебрал на память всё свои органы выбрал самый нежный:
-- Глаза.
-- Гм... Пойдем к доктору.
Когда мы явились к доктору, я наткнулся на него, на его пациента и свалил маленький столик.
-- Ты, мальчик, ничего решительно не видишь?
-- Ничего, -- ответил я, утаив хвост фразы, который докончил в уме:
-- ... хорошего в ученьи.
Так я и не занимался науками.
* * *
Легенда о том, что я мальчик больной, хилый, который не может учиться -- росла и укреплялась, и больше всего об этом заботился я сам.
Отец мой, будучи по профессии купцом, не обращал на меня никакого внимания, так как по горло быль занять хлопотами и планами: каким бы образом поскорее разориться? Это было мечтой его жизни, и нужно отдать ему полную справедливость -- добрый старик достиг своих стремлений самым безукоризненым образом. Он это сделал при соучастии целой плеяды воров, которые обворовывали его магазин, покупателей, которые брали исключительно и планомерно в долг, и -- пожаров, испепелявших те из отцовских товаров, которые не были растащены ворами и покупателями.
Воры, пожары и покупатели долгое время стояли стеной между мной и отцом: и я так и остался бы неграмотным, если бы старшим сестрам не пришла в голову забавная, сулившая им массу новых ощущений, мысль: заняться моим образованием. Очевидно, я представлял из себя лакомый кусочек, так как из-за весьма сомнительного удовольствия осветить мой ленивый мозг светом знания -- сестры не только спорили, но однажды даже вступили в рукопашную, и результат схватки -- вывихнутый палец -- нисколько не охладил преподавательского пыла старшей сестры Любы.
Так,-- на фоне родственной заботливости, любви, пожаров, воров и покупателей -- совершался мой рост, и развивалось сознательное отношение к окружающему.
* * *
Когда мне исполнилось 15 лет, отец, с сожалением распростившийся с ворами, покупателями и пожарами, однажды сказал мне:
-- Надо тебе служить.
-- Да я не умею,-- возразил я, по своему обыкновению, выбирая такую позицию, которая могла гарантировать мне полный и безмятежный покой.
-- Вздор!-- возразил отец.-- Сережа Зельцер не старше тебя, а он уже служит!
Этот Сережа был самым большим кошмаром моей юности. Чистенький, аккуратный немчик, наш сосед по дому, Сережа с самого раннего возраста ставился мне в пример, как образец выдержанности, трудолюбия и аккуратности.
-- Посмотри на Сережу,-- говорила печально мать.-- Мальчик служить, заслуживает любовь начальства, умеет поговорить, в обществе держится свободно, на гитаре играет, поет... А ты?
Обескураженный этими упреками, я немедленно подходил к гитаре, висевшей на стене, дергал струну, начинал визжать пронзительным голосом какую-то неведомую песню, старался "держаться свободнее", шаркая ногами по стенам, но -- всё это было слабо, всё было второго сорта. Сережа оставался недосягаем!
-- Сережа служить, а ты еще не служишь...-- упрекнул меня отец.
-- Сережа, может быть, дома лягушек ест,-- возразил я, подумав.-- Так и мне прикажете?
-- Прикажу, если понадобится! -- гаркнул отец, стуча кулаком по столу.-- Чор-рт возьми! Я сделаю из тебя шелкового!
Как человек со вкусом, отец из всех материй предпочитал шелк, и другой материалдляменяказалсяемунеподходящим.
* * *
Помню первый день моей службы, которую я должен быль начать в какой-то сонной транспортной конторе по перевозке кладей.
Я забрался туда чуть ли не в восемь часов утра и застал только одного человека в жилете без пиджака -- очень приветливого и скромного.
-- Это, наверное, и есть главный агент,-- подумал я.
-- Здравствуйте!-- сказал я, крепко пожимая ему руку.-- Как делишки?
-- Ничего себе. Садитесь, поболтаем!
Мы дружески закурили папиросы, и я завел дипломатичный разговор о своей будущей карьере, рассказав о себе всю подноготную.
Неожиданно сзади нас раздался резкий голос:
-- Ты что же, болван, до сих пор даже пыли не стер?!
Тот, в ком я подозревал главного агента, с криком испуга вскочил и схватился за пыльную тряпку. Начальнический голос вновь пришедшего молодого человека убедил меня, что я имею дело с самим главным агентом.
-- Здравствуйте,-- сказал я. -- Как живете-можете? (Общительность и светскость по Сереже Зельцеру).
-- Ничего, -- сказал молодой господин.-- Вы наш новый служащий? Ого? Очень рад!
Мы дружески разговорились и даже не заметили, как в контору вошел человек средних лет, схвативший молодого господина за плечо и резко крикнувший во всё горло:
-- Так то вы, дьявольский дармоед, заготовляете реестры? Выгоню я вас, если будете лодырничать!
Господин, принятый мною за главного агента, побледнел, опустил печально голову и побрел за свой стол. А главный агент опустился в кресло, оттянулся на спинку и стал преважно расспрашивать меня о моих талантах и способностях.
-- Дурак я,-- думал я про себя.-- Как я мог не разобрать раньше, что за птицы мои предыдущие собеседники. Вот этот начальник -- так начальник! Сразу уж видно!
В это время в передней послышалась возня.
-- Посмотрите, кто там?-- попросил меня главный агент.
Я выглянул в переднюю и успокоительно сообщил:
-- Какой-то плюгавый старичишка стягивает пальто.
Плюгавый старичишка вошел и закричал:
-- Десятый час, а никто из вас ни чорта не делает!! Будет ли когда-нибудь этому конец?!
Предыдущий важный начальник подскочил в кресле, как мяч, а молодой господин, названный им до того, "лодыреме", предупредительно сообщил мне на ухо:
-- Главный агент притащился. Так я начал свою службу.
* * *
Прослужил я год, всё время самым постыдным образом плетясь в хвосте Сережи Зельцера. Этот юноша получал 25 рублей в месяц, когда я получал 15, а когда и я дослужился до 25 рублей -- ему дали сорок. Ненавидел я его, как какого-то отвратительного, вымытого душистым мылом паука...
Шестнадцати лет я расстался со своей сонной транспортной конторой и уехал из Севастополя (забыл сказать -- это моя родина) на какие-то каменноугольные рудники. Это место было наименее для меня подходящим, и потому, вероятно, я и очутился там по совету своего опытного в житейских передрягах отца...
Это был самый грязный и глухой рудник в свете. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь в том, что осенью грязь была там выше колен, а в другое время -- ниже.
И все обитатели этого места пили, как сапожники, и я пил не хуже других. Население было такое небольшое, что одно лицо имело целую уйму должностей и занятий. Повар Кузьма был в то же время и подрядчиком и попечителем рудничной школы, фельдшер был акушеркой, а когда я впервые пришел к известнейшему в тех краях парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, так как супруг её пошел вставлять кому-то стекла, выбитые шахтерами в прошлую ночь.
Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи, большей частью беглыми с каторги, паспортов они не имели и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали -- с горестным видом и отчаянием в душе -- целым морем водки.
Вся их жизнь имела такой вид, что рождались они для водки, работали и губили свое здоровье непосильной работой -- ради водки, и отправлялись на тот свет при ближайшем участии и помощи той же водки...
Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по-двое, по-трое через каждые 20 шагов.
-- Что это такое?-- изумился я.
-- А шахтеры,-- улыбнулся сочувственно возница. -- Горилку куповалы у селе. Для Божьего праздничку.
-- Ну?
-- Тай не донесли. На мистивысмоктали. Ось как!
Так мы и ехали мимо целых залежей мертвецки пьяных людей, которые обладали, очевидно, настолько слабой волей, что не успевали даже добежать до дому, сдаваясь охватившей их глотки палящей жажде там, где эта жажда их застигала. И лежали они в снегу, с черными бессмысленными лицами, и если бы я не знал дороги до села, то нашел бы ее по этим гигантским черным камням, разбросанным гигантским мальчиком-с-пальчиком на всем пути.
Народ этот был, однако, по большей части, крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим грязным телом обходились ему, сравнительно дешево. Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения -- бутылка водки), съесть динамитный патрон. Проделав это, он в течение двух, трех дней, несмотря на сильную рвоту, пользовался самым бережливым и заботливым вниманием со стороны товарищей, которые всё боялись, что он взорвется.
По миновании же этого странного карантина -- быль он жестоко избит.
Служащие конторы отличались от рабочих тем, что меньше дрались и больше пили. Всё это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями, островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света.
Занесенные сюда гигантской метлой Божьего произволения, все они махнули рукой на внешний мир и стали жить, как Бог на душу положить. Пили, играли в карты, ругались прежестокими отчаянными словами и во хмелю пели что-то настойчивое, тягучее и танцевали угрюмо, сосредоточенно, ломая каблуками полы и извергая из ослабевших уст целые потоки хулы на человечество. В этом и состояла веселая сторона рудничной жизни. Темные её стороны заключались в каторжной работе, шагании по глубочайшей грязи из конторы в колонию и обратно, а также в отсиживании в кордегардии по целому ряду диковинных протоколов, составленных пьяным урядником.
* * *
Когда правление рудников было переведено в Харьков, туда же забрали и меня, и я ожил душой и окреп телом...
По целым дням бродил я по городу, нахлобучив шляпу на бекрень и независимо насвистывая самые залихватские мотивы, подслушанные мною в летних шантанах -- месте, которое восхищало меня сначала до глубины души...
Работал я в конторе преотвратительно, и до сих пор недоумеваю: за что держали меня там шесть лет, ленивого, смотревшего на работу с отвращением и по каждому поводу вступавшего не только с бухгалтером, но и директором в длинные ожесточенные споры и полемику.
Вероятно, потому, что был я превеселым, радостно глядящим на широкий Божий мир человеком, с готовностью откладывавшим работу для смеха, шуток и ряда замысловатых анекдотов, что освежало окружающих, погрязших в работе, скучных счетах и дрязгах...
* * *
Литературная моя деятельность была начата в 1903 году, и была она, как мне казалось, сплошным триумфом. Во-первыхе, я написал рассказ... Во-вторых, я отнес его в "Южный край". И в-третьих (до сих поре я того мнения, что в рассказе это самое главное), в-третьих, он был напечатан!
Гонорара я за него почему-то не получил, и это тем более несправедливо, что едва он вышел в советь, как подписка и розница газеты сейчас же удвоились...
Те же самые завистливые, злые языки, которые пытались связать день моего рождения с каким-то еще другим праздником -- связали и факт поднятия розницы с началом Русско-Японской войны.
Ну, да мы-то, читатель, знаем с вами, где истина...
Написав за два года четыре рассказа, я решил, что поработал достаточно на пользу родной литературы, и решил основательно отдохнуть,но подкатился 1905 год и, подхватив меня, закрутил, как щепку.
Я сталь редактировать журнал "Штык", имевший в Харькове большой успех, и совершенно забросил службу... Лихорадочно писал я, рисовал карикатуры, редактировал и корректировал, и на девятом номере дорисовался до того, что генерал-губернатор Пешков оштрафовал меня на 500 рублей, мечтая, что немедленно заплачу их из карманных денег.
Я отказался по многим причинам, главные из которых были: отсутствие денег и нежелание потворствовать капризам легкомысленного администратора.
Увидев мою непоколебимость (штраф был без замены тюремным заключением), Пешков спустил цену до ста рублей.
Я отказался.
Мы торговались, как маклаки, и я являлся к нему чуть не десять раз. Денег ему так и не удалось выжать из меня.
Тогда он, обидевшись, сказал:
-- Один из нас должен уехать из Харькова!
-- Ваше превосходительство! -- возразил я. -- Давайте предложим харьковцам: кого они выберут?
Так как в городе меня любили, и даже до меня доходили смутные слухи о желании граждан увековечить мой образ постановкой памятника,-то г. Пешков не захотел рисковать своей популярностью.
И я уехал, успев всё-таки до отъезда выпустить 3 номера журнала "Меч", который быль так популярен, что экземпляры его можно найти даже в Публичной библиотеке.
* * *
В Петербурге я приехал как раз на Новый год.
Опять была иллюминация, улицы были украшены флагами, транспарантами и фонариками. Но я уже ничего не скажу! Помолчу.
Итак, меня иногда упрекают, что я думаю о своих заслугах больше, чем это требуется обычной скромностью. А я могу дать честное слово,-- увидев всю эту иллюминацию и радость, сделал вид, что совершенно не замечаю невинной хитрости и сантиментальных, простодушных попыток муниципалитета скрасить мой первый приезд в большой незнакомый город... Скромно, инкогнито, сел на извозчика и инкогнито поехал на место своей новой жизни.
И вот -- начал я ее.
Первые мои шаги были связаны с основанным нами журналом "Сатирикон", и до сих пор я люблю, как собственное дитя, этот прекрасный, веселый журнал (в год 6 руб., на полгода 3 руб.).
Успех его был наполовину моим успехом, и я с гордостью могу сказать теперь, что редкий культурный человек не знает нашего "Сатирикона" (на год 6 рублей, на полгода 3 руб.).
В этом мест я подхожу уже к последней, ближайшей эре моей жизни и я не скажу, но всякий поймет, почему я в этом месте умолкаю.
Из чуткой, нежной до болезненности скромности я умолкаю.
Не буду перечислять имена тех лице, которые в последнее время мною заинтересовались и желали со мной познакомиться. Но если читатель вдумается в истинные причины приезда славянской депутации, испанского инфанта и президента Фальера, то, может быть, моя скромная личность, упорно держащаяся в тени, получить совершенно другое освещение...
КУРИЛЬЩИКИ ОПИУМА
I
В комнате происходил разговор.
-- У нас с тобой нет ни копейки денег, есть нечего и за квартиру не заплачено за два месяца.
Я сказал:
-- Да.
-- Мы вчера не ужинали, сегодня не пили утреннего чая и впереди не предстоит ничего хорошего.
Я подтвердил и это.
Андерс погладил себя по небритой щеке и сказал:
-- А, между тем, есть способ жить припеваючи. Только противно.
-- Убийство?
-- Нет.
-- Работа?
-- Не совсем. Впрочем, это противно; как] ежедневное занятие... А один день для курьеза попробуем... А?
-- Попробуем. Что нужно делать?
-- Пустяки. То-же, что и я. Одевайся, пойдем на воздух.
-- Хозяин остановить.
-- Пусть!
Когда мы вышли из комнаты и зашагали по коридору, я старался прошмыгнуть незаметно, не делая шуму, а Андерс, наоборот, бесстрашно стучал ногами, как лошадь. В конце длиннейшего коридора нас нагнала юркая горничная.
-- Г. Андерс, хозяин Григорий Григорьич очень просят вас зайти сейчас к ним.
-- Свершилось! -- прошептал я, прислонясь к стене.
-- А-а.... Очень кстати. С удовольствием. Пойдем, дружище.
Отвратительный старикашка, владелец меблированных комнат, помешанный на чистоте и тишине, встретил нас холодно:
-- Извините, господа. По делу. Вероятно, в душе думаете: "зачем мы понадобились этой старой скотине".
Андерс укоризненно покачал головой и хладнокровно сказал :
-- Мы всё равно собирались сегодня зайти к вам.
В глазах старика сверкнула радость:
-- Ну? Правда? В самом деле?
-- Да... хотели вас искренно и горячо поблагодарить. Вы знаете, мне приходилось жить во многих меблированных комнатах, иногда очень дорогих и роскошных -- но такой тишины, такой чистоты и порядка, я буду говорить откровенно, нигде не видел! Я каждый день спрашиваю его (Андерс указал на меня) -- откуда Григорий Грbгорьич берет время вести такое громадное сложное предприятие?..
-- Он меня, действительно, спрашивал,-- подтвердил я.-- А я ему, помнится, отвечал: "Не постигаю. Тут какое-то колдовство!"
-- Да, -- сказал старик с самодовольным хохотом. -- Трудно соблюдать чистоту, тишину и порядок.
-- Но вы их соблюдаете идеально!!'-- горячо вскричал Аудерс. -- Откуда такой такте, такое чутье!... Помню, у вас в прошлом году жил один пьяница и один самоубийца. Что-ж они, спрашивается, посмели нарушить тишину и порядок? Нет. Пьяница, когда его привозили друзья, не издавал ни одного звука, потому что быль смертельно пьянь, и, брошенный на постель, сейчас-же бесшумно засыпал... А самоубийца -- помните?-- взял себе потихоньку повесился, и висел терпеливо, без криков и воплей, пока о нем не вспомнили на другой день.
-- A ревнивые супруги!-- подхватил я.-- Помнишь их, Андерс? Когда она застала мужа с горничной, -- что было? Где крики? Где ссора и скандал? Ни звука! Просто взяла она горничную и с мягкой улыбкой выбросила в открытое окно. Правда, та сломала себе ногу, но...
-- ... Но ведь это было па улице,-- ревниво подхватил старикашка, -- то, что на улице -- к моему меблированному дому не относится...
-- Конечно!! Причем вы тут? Мало-ли кому придет охота ломать на улице ноги -- касается это вас? Нет!
-- Да... много вам нужно силы воли и твердости, чтобы вести так дело! Эта складочка у вас между бровями, характеризующая твердость и непреклонную волю...
-- Вы, вероятно, в молодости были очень красивы?
-- Да и теперь еще...-- подмигнул Андерс. -- Ой-ой. Если был бы я женат, подальше прятал бы от вас свою же. Ой, заболтались с вами! Извиняюсь, что отнял время. Пойдем, товарищ. Еще раз, дорогой Григорий Григорьич, приносим от имени всех квартирантов самые искренния, горячия... гм!.. Пойдем!..
Повеселевший старик проводил нас, приветственно размахивая дряхлыми руками. В коридоре нам опять встретилась горничная.
-- Надя!-- остановил ее Андерс.-- Я хочу спросить у вас одну вещь. Скажите, что это за офицер был у вас вчера в гостях?.. Я видел -- он выходил от вас...
Надя весело засмеялась.
-- Это мой жених. Только он не офицер, а писарь..., военный писарь... в штабе служит.
-- Шутите! Совсем, как офицер! И какой красавец... умное такое лицо... Вот что, Надичка... Дайте-ка нам на рубль мелочи. Извозчики, знаете... То да другое.
-- Есть-ли?-- озабоченно сказала Надя, шаря в кармане.-- Есть. Вот! А вы заметили, какия у него щеки? Розовые-розовые.
-- Чудесные щеки. Прямо нечто изумительное. Пойдем.
Когда мы выходили из дому; я остановился около сидевшего у дверей за газетой швейцара и сказал:
-- А вы всё политикой занимаетесь? Как приятно видеть умного, интеллиг...
-- Пойдем,-- сказал Андерс.-- Тут не надо... Не стоит.
-- Не стоит, так не стоит.
Я круто повернулся и покорно зашагал за Андерсом.
II
Прямо на нас шел худой, изношенный жизнью человек с согнутой спиной, впалой грудью и такой походкой, что каждая нога, поставленная на землю, долго колебалась в колене и ходила во все стороны, пока не успокаивалась и не давала место другой, неуверенной в себе ноге. Тащился он наподобие кузнечика с переломанными ногами.
-- А!-- вскричал Андерс.-- Коля Магнатов! Познакомьтесь... Где вчера были, Коля?
-- На борьбе был, -- отвечал полуразрушенный Коля. -- Как обыкновенно. Ах, если бы вы видели, Андерс, как Хабибула боролся со шведом Аренстремом, Хабибула тяжеловес, гиревик, а тот стройный, изящный...
-- А вы сами, Коля, боретесь?-- серьезно спросил Андерс.
-- Я? Где мне? Я, ведь, не особенно сильный.
-- Ну, да... не особенно! Такие-то, как вы, сухие, нервные, жилистые, и обладают нечеловеческой силой... как ваш гриф? А ну, сожмите мою руку. Изможденный Коля взял Андерсову руку, натужился, выпучил глаза и прохрипел:
-- Ну, что?
-- Ой!! Пустите!.. -- с болезненным стоном вскричал Андерс. -- Вот дьявол... как железо!.. Вот свяжись с таким чортом... Он-те покажет! Вся рука затекла.
Андерс стал приплясывать от боли, размахивая рукой, а я дотронулся до впалой груди Коли и спросил:
-- Вы гимнастикой занимаетесь с детства?
-- Знайте-же!-- торжествующе захихикал Коля:-- Что я гимнастикой не занимался никогда...
-- Но это не может быть!-- изумился я. -- Наверно, когда-нибудь занимались физическим трудом?..
-- Никогда!
-- Не можете быть. Вспомните!
-- Однажды, действительно, лет семь тому назад я для забавы копал грядки на огороде.
-- Вот оно! -- вскричал Андерс. -- Ишь, хитрец. То -- грядки, а то -- смотришь еще что-нибудь... Вот они скромники! Интересно-бы посмотреть вашу мускулатуру поближе...
-- А что, господа, -- сказал Коля.-- Вы еще не завтракали?
-- Нет.
-- В таком случае, я приглашаю вас, Андерс, и вашего симпатичного товарища позавтракать. Тут есть недурной ресторан близко... Возьмем кабинет, я разденусь... Гм... Кое-какие мускулишки у меня-то есть...
-- Мы сейчас без денег, -- заявил я прямолинейно.
-- О, какие пустяки... Я вчера только получил из имения... Дурные деньги. Право, пойдем...
В кабинет Коля сразу распорядился относительно вин, закуски и завтрака, а потом закрыл дверь и обнажил свой торс до пояса.
-- Так я и думал,-- сказал Андерс.-- Сложение сухое, но страшно мускулистое и гибкое. Мало тренирован, но при хорошей тренировке получится такой дядя...
Он указал мне на какой-то прыщик у сгиба Колиной руки и сказал:
-- Бицепс. Здоровый, чорт!
III.
Из ресторана мы выбрались около восьми часов вечера.
-- Голова кружится...-- пожаловался Андерс. -- Поедем в театр.
-- Это идея! Извозчик!!
Мы сели и поехали. Оба были задумчивы. Извозчик плелся ленивым, скверным шагом.
-- Смотри, какая прекрасная лошадь,-- сказал Андерс. -- Такая прекрасная лошадь может мчаться, как вихрь. Это извозчик еще не разошелся, а сейчас он разойдется и покажет нам какая-такая быстрая езда бывает. Прямо -- лихач.
Действительно, извозчик, прислушавшись, поднялся на козлах, завопил что-то бешеным голосом, перетянул кнутом лошаденку -- и мы понеслись.
Через десять минут, сидя в уборной премьера Аксарова, Андерс горячо говорил ему:
-- Я испытал два потрясения в жизни: когда умерла моя мать, и когда я видел вас в "Отелло". Ах, что это было!! Она даже и не пикнула.
-- Ваша матушка? -- спросил Аксаров.
-- Нет, Дездемона. Когда вы ее душили... Это было потрясающее зрелище.
-- А в "Ревизоре" Хлестаков,-- вскричал я, захлебываясь.
-- Виноват... Но я "Ревизора" ведь не играю. Не мое амплуа.
-- Я и говорю: Хлестакова! Если бы вы сыграли Хлестакова... Пусть это не ваше амплуа, пусть -- но в горниле настоящего таланта, когда роль засверкает, как бриллиант, когдавысделаетеизнеёто, чего не делал...
-- Замолчи, -- сказал Андерс. -- Я предвкушаю сегодняшнее наслаждение....
-- Посмотрите, посмотрите, -- ласково сказал актер. -- Вы, надеюсь, билетов еще не покупали?
-- Мы... сейчас купим...
-- Не надо! С какой стати... Мы это вам устроим. Митрофан! Снеси эту записку в кассу. Два в третьем ряду. -- Живо!..
В антракте, прогуливаясь в фойе, мы увидели купеческого сына Натугина, с которым были знакомы оба.
-- А... коммерсант! -- вскричал Андерс.-- О вашем последнем вечере говорит весь город. Мы страшно смеялись, когда узнали о вашем трюке с цыганом из хора ведь это нужно придумать: завернул цыгана в портьеру приложил сургучные печати и отправил к матери на квартиру воображаю её удивление, остроумно остроумно да пока в России есть еще такие живые люди такое искреннее широкое веселье Россия не погибла дайте нам пятьдесят рублей на-днях отдадим! ,
Хотя во всей Андерсовской фразе не было ни одного знака препинания, но веселый купеческий сын сам был безграмотен, как вывеска, и, поэтому, последния слова принял, как нечто должное.
Покорно вынул деньги, протянул их Андерсу и сказал, подмигивая:
-- Так, ловко это вышло... с портьерой?
Усталые, после обильного ужина, возвращались мы ночью домой. Автомобиль мягко, бережно нес нас на своих пружинных подушках, и запах его бензина смешивался с дымом сигар, которые лениво дымили в наших зубах.
-- Ты умный человек, Андерс,-- сказал я.-- У тебя есть чутье, такт и сообразительность...
-- Ну, полно там... Ты только скромничаешь, но в тебе, именно в тебе, есть та драгоценная ясность и чистота мысли, до которой мне далеко... Я уж не говорю о твоей внешности: никогда мне не случалось встречать более обаятельного, притягивающего лица, красивого какой-то странной красот...
Спохватившись, он махнул рукой, поморщился и едва не плюнул:
-- Фи, какая это гадость!
ЕВРЕЙСКИЙ АНЕКДОТ
I.
У Суры Фрейберг из местечка Выркино было семеро детей и ни одного мужа. Сначала был муж, а потом его посадили за какия-то слова в тюрьму, и тогда он,-- как говорила, качая головой, мадам Фрейберг:
-- Постепенно сошел на нет.
Сура, не вступая в неприличную перебранку с равнодушным небом, обидевшим ее, поступила чисто по-женски: стала торговать на базаре шпильками, иголками и лентами, перекрашивать заново старые платья выркинских франтих, вязать по ночам чулки, жарить пирожки, которые потом через маленького Абрамку выгодно сбывались выркинским гастрономам, шить мужския рубашки и метить носовые платки.
Впрочем, эти веселые, забавные занятия не должны были отрывать Суру от её прямых обязанностей: придя в сумерки из лавки, -- розыскать семерых маленьких человечков, которые за долгий день успевали, как раки из корзины, расползтись по всему местечку, -- вернуть их в отчий дом, обругать их, проклясть, переколотить всех до одного, вымыть, накормить и, перецеловавши,-- уложить спать, что давало возможность приступить на покое к одному из перечисленных выше веселых занятий.
А утром хлопот было еще больше. Все просыпались сразу и сразу же начиналась комичная путаница и недоразумения с тринадцатью башмаками (Давиду в свое время телегой отрезало одну ногу), с тринадцатью чулками и с целым ворохом тряпья, пока всё разобранное не рассасывалось по худым ногам и узеньким плечикам обладателей этих сокровищ.
Сортировка башмаков отнимала у Суры столько времени, что она не успевала проклясть всех семерых, и колотушки по утрам распределяя, а некоторым приходилось дожидаться вечера.
И, дожевывая кусок хлеба, мадам Фрейберг хватала шаль, вязанье, стремглав бежала из комнаты и, наткнувшись в дверях на какого-нибудь маленького Семку, торопливо спрашивала:
-- И когда этого ребенка от меня черти возьмут, чтоб он не путался под ногами?
Маленький Семка открывал рот -- не то для того, чтобы точно ответить на материнский вопрос, не то -- просто захныкать, но мадам Фрейберг уже не было.
Она уже летела по узким улицам Выркина и рассчитывала убогим женским умом, -- сколько продаст она за сегодня шпилек и булавок, и что ей от этого будет...
II.
Не так давно, вернувшись вечером с базара, мадам Фрейберг с материнским беспристрастием прокляла детей -- всех до единого, дернула за ухо Давида, толкнула Семку и, взяв на руки двухгодовалого Арончика, стала плакать привычными, надоевшими ей самой слезами.
Покончив со слезами, она нечаянно остановила взгляд на сияющем от съеденного масла лице Арончика и -- ахнула...
-- Что это? Что это? Что это с твоим глазом, мой маленький хорошенький цыпленочек? Что это с твоим глазом, чтоб ты провалился сквозь землю, паршивый мальчишка, который только и мечтает, чтоб напортить своей мамаше. Ой! У него глаз-таки красный, как мак, и со слезой, как какой-нибудь водопад... Ой, мое горе!
Теперь плакали три глаза: два -- мадам Фрейберг и один -- маленького Арончика, красный, слезящийся, полуприкрытый отяжелевшим веком.
А около прыгал на одной единственной ноге Давид, и высасывала из порезанного пальца кровь девочка Раичка.
Было превесело.
III.
На другой день глаз Арончика, вместе с его равнодушным ко всему в свете обладателем, был вытащен из дому и представлен на строгий суд добросердечных соседок мадам Фрейберг.
-- Ты, мальчик, что-нибудь видишь с этим глазом?-- спросила мадам Перельмутер.
-- Уй, -- неопределенно пропищал мальчик.
-- Что он понимает... -- сказала старая Гительзон. -- Что он понимает,-- маленькая глупая крошечка? Его нужно везти к глазному доктору!
-- К тому, который глаза лечит,-- подтвердила мадам Штильман.
-- Который живет десять часов по железной дороге,-- любезно сообщила мадам Перельмутер.
-- Десять часов туда -- десять часов обратно,-- разъяснила старая Гительзон.
-- Мадам Фрейберг! -- сказала зловеще спокойно мадам Перельмутер.-- Глаз этой малютки обойдется вам до пятнадцати рублей.
Мадам Фрейберг стиснула зубы, напустила на лицо каменное выражение и спокойно сказала:
-- Хорошо. Для моего ребенка я это сделаю.
Она взяла сына за руку и добавила:
-- Пойдем домой, чтобы черти сегодня же отнесли тебя в нечистое место!
IV.
Мадам Фрейберг последние дни очень спешила.
Денег было всего около восьми рублей, глаз Арончика краснел, как рубин, а спрос на шпильки и ленты упал до смешного.
Поэтому Абрамка продавал теперь двойную порцию пирожков, мадам Фрейберг спала только в то время, когда умывала, проклинала и целовала детей, а все ночи -- шила, вязала, и такую роскошь, как плакать -- позволяла себе не больше десяти минут на день.
Когда у неё накопилось двенадцать рублей, то пришли утром соседки: мадам Перельмутер, мадам Штильман и старая Гительзон и сказали:
-- Что значит! Возьмите еще пять рублей у нас, мадам Фрейберг. Они же вам сейчас -- да, нужны.
Так как несколько минуть было свободных, то мадам Фрейберг заплакала, беря деньги, и сейчас же, перейдя на деловой тон, решила ехать с Арончиком сегодня вечером...
V.
С базара Сура прибежала за сорок минут до поезда. Так как сороке минут нужно было ехать до станции, то Сура схватила Арончика, закутала его в большой платок, перелетела к столу, схватила узелок с провизией, перелетела к Раичке, дала ей тумака, крикнула Давиду: "смотри не бей детей -- ты старший!", пощупала в кармане деньги, уронила узелок с провизией, подняла его и -- скрылась с последними словами:
-- Умойте, накормите маленьких!
Когда мадам Фрейберг села в вагон, она вздохнула свободно и сказала себе:
-- Мадам Фрейберг, теперь ты можешь до утра поспать! Хе-хе... Я думаю, ты таки заслужила это, мадам Фрейберг.
Утром Сура сидела в приемной окулиста, держа на руках спящего Арончика, закутанного в теплый платок, и нервно ждала очереди. -- Пожалуйте!
Сура поднялась, вошла в приемную и низко поклонилась доктору:
-- Здравствуйте, господин врач! Как поживаете? Принесла вам свою малютку. С глазом что-то такое делается, что ума не постижимо. Чистое мучение.
Доктор подошел, помог Суре развернуть платок и, открыв мальчику глаза, посмотрел на них.
-- Гм...-- пробормотал он.-- Странно... Ничего снаружи не заметно.
И здесь раздался странный, хриплый, надтреснутый крик матери:
-- Господин врач! Я не того ребенка захватила!
VII
Если бы Бог с высоты небес посмотрел на мокрую от осеннего дождя землю, Он увидел бы ползущего по необозримому пространству червяка.
Этот червяк -- поезд, в котором едет обратно с маленьким Семкой мадам Фрейберг.
Она едет и думает:
-- Мое сердце теперь крепко стучит. Так крепко, что если бы оно разорвалось, то от грома его оглохли бы люди и жить на свете сделалось бы окончательно скучно... Охо-хо. Бог всё видит!
ПРЕСТУПНИКИ
Спавшего пристава 2-го стана Бухвостова разбудили и сообщили, что мужики привезли на его усмотрение двух пойманных ими людей: Савелия Шестихатку и неизвестного, скрывшего свое имя и звание.
В препроводительной бумаге из волости сообщалось, что присланные люди нарушили "уголовные узаконения на предмет наказаний за гражданския несоответствия"...
Ниже писарь простым человеческим языком сообщал, что оба пойманные вели себя ниже всякой критики: Шестихатка ворвался к арендатору еврею Зальману, перебил и переломал все его вещи, ранил ручкой от сковороды жену арендатора, а арендаторову сыну оторвал ухо; доставленный в волость, избил волостного старшину, выбил десятскому два зуба, а ему, писарю, пытался повредить, передния конечности
Оторванное ухо и два выбитых зуба препровождались здесь же при бумаге, завернутые в заскорузлую, пропитавшуюся кровью, тряпку.
Второй -- неизвестный человек -- был уличен в том, что, пойманный на огородах, не мог назвать своего имени, а при обыске у него нашли пачку прокламаций, бомбу и рыжую фальшивую бороду.
Пристав Бухвостов прочел препроводительную бумагу, засвистал и, почесав небритую щеку, проворчал:
-- Прохвост -- народ.
И по его лицу нельзя было узнать, о ком он это думал: о мужиках, нарушивших его сон, Шестихатке, оторвавшем ухо арендаторову сыну, или о неизвестном, занимавшемся темным, таинственным и ужасным делом.
Пристав открыл дверь из канцелярии в переднюю и крикнул десятскому:
-- Пускай по очереди.
В комнату вошел высокий черный мужик в коротеньком армячке, с узенькими калмыцкими глазками и волосами, веером топорщившимися на его шишковатой костистой голове.
Он остановился у стола и угрюмо потупил взор на носок левого разорванного сапога.
Пристав Бухвостов быстро подошел к нему, энергичным движением руки взбросил кверху его опущенную голову и, прищурясь, сказал:
-- Хорош!.. Эх ты, Шестихатка! Тебе не Шестихаткой быть, а...
Пристав хотел сказать что-то очень забавное, что заключало бы в себе юмористическое переиначиванье фамилии Шестихатки и, вместе с тем, звучало бы насмешкой над его поведением, но,-- вместо этого, пристав неожиданно докончил:
-- ...А сволочью!
Потом пристав Бухвостов перешел на серьезный, деловой тон.
-- На тебя вот доносят, что ты устроил арендатору погром, оторвал его сыну ухо, избил старшину и выбил десятскому зубы. Правда это?
Черный мужик посмотрел исподлобья на пристава и прогудел:
-- Правда.
-- Извольте видеть,-- всплеснул руками пристав.-- Он же еще и признается. Что тебе сделал арендатор?
Мужик еще раз внимательно поглядел на пристава и сказал:
-- Я жидов завсегда бью.
-- За что же ты их бьешь?
-- Они Христа мучили, а также не уважают начальство. Я за неуважение больше.
-- Гм...-- замялся пристав.-- Но драться ты всё-таки не имеешь права!
-- Да как же,-- развел руками мужик.-- Я им говорю: дайте срок, господин губернатор всех вас перевешает, а он мне,-- арендатор, -- говорить: что мне твой губернатор -- я его за три рубля куплю.
-- Неужели так и сказал?
-- Форменно! Обожди, говорю, будет известно господину приставу об твоих словах. А он, паскуда, смеется: ежели, говорить, губернатор у вас три целковых стоит, так пристава за полтинник приобрести можно. А-а, говорю... так?
Пристав неожиданно захохотал.
-- Так ты... значит... сыну... ухо?
-- Начисто! Форменно. Потому я так рассуждаю: ежели ты оскорбил мое начальство, господина пристава -- имею я право твоему щенку ухи пооборвать? Имею. Форменно.
-- Ха-ха! Ах ты... чудак! Этакая непосредственная душа. Но ты, однако, вот пишут -- целый кавардак там устроил. Зачем арендаторшу сковородкой вздул?
-- Она, ваше благородие, насчет супруги вашей неправильно выразилась. Насчет добродетелей.
-- А-а...-- криво улыбнулся пристав.-- Хорошо-с. Мы об этом расспросим арендаторшу. Вот нехорошо только, братец, что ты старшину оскорбил и зубы вынул десятскому. Зачем?
-- Они тоже. Я говорю:-- не смейте меня брать, я за господина пристава старался, а они мне: а что твой пристав за такая цаца? Так и сказали -- цаца! Потемнело у меня. Об начальстве так?! Ну, развернулся...
-- Ха-ха! Ха-ха! Ты, я вижу,-- не глупый парень... с правилами! А дело твое придется прекратить -- прекурьезное оно уж очень... Ступай, Шестихатка. Постой! водку, небось, пьешь, Шестихатка?
Пристав Бухвостов порылся в кармане и вынул полтинник.
-- На... выпьешь там где-нибудь.
-- Форменно. Я бы, ваше благородие, насчет сапожков взыскать с вашей милости. Нет ли каких? Пообдержался я с сапогами.
-- Ладно уж! Веселый ты парень... Я тебе свои дам, ношенные -- два месяца всего носил. Так сковородкой ты ее?
-- А мне что? Трахнул, да и всё. С ними так и нужно.
Пристав вышел из канцелярии в спальню и через минуту вынес сапоги.
-- Вот,-- сказал он.-- Бери. Ступай, брат! Иди себе.
-- Ваше благородие! Может пальтишко какое...
-- Ну, ну... иди уж! Довольно тебе! Не проедайся. Эй, Парфен! выпусти его -- пусть идет себе... Да тащи сюда другого. Прощай, Шестихатка. Так -- цаца, говорят? Ха-ха! Ха-ха!
-- Прощайте, ваше благородие! Оно дальше еще смешнее будет. Желаю оставаться!
Десятский ввел другого человека, привезенного мужиками, и, толкнув его для порядка в спину, вышел.
-- А-а, сокол ясный! Летал, летал, да и завязил коготь... Давно вашего брата не приходилось видеть... Как Эрфуртская программа поживает?
Перед приставом стоял небольшой коренастый человек, с бычачьей шеей, в жокейской изодранной шапчонке и, опустив тяжелые серые веки, молча слушал...
-- Конечно, об вашем социальномположениинечегоиспрашивать: лиддит, меленит, нитроглицеринитомуподобныйбикфордов шнур...
Потом, переменив тон, пристав посмотрел в лицо неизвестному и сухо спросил:
-- Сообщники есть?
-- Не было,-- тихо ответил неизвестный,
-- Ну, конечно. Я так и думал! Что-ж, господин ниспровергатель... Зверь вы, очевидно, красный: в город нам с вами ехать придется. Ась?
-- Да я из городу и есть.
-- Вот как? Какой же это ветер занес вас на синюхинские огороды?
-- Зачем мне на синюхинские огороды? Я на Боркино ехал, ваше благородие!
-- Ну, да! Так что старшина и писарь и мужики оклеветали вас? Бедненький!
-- Чорт попутал, ежели так сказать!
-- Не-уже-ли? Что вы говорите! Первый раз слышу об участии этого господина в ваших организациях... Небось, и на убийство шли не сами по себе, а наущаемые сим конспиратором.
-- Да убийства никакого и не было! Так хотел... попугать.
-- Конечно! Бросишь ее под ноги -- легкий испуг и нервное сотрясение... Ха-ха! Ваша платформа, конечно, предусматривает любовь и великодушие к ближнему? А? Что же вы молчите?
Неизвестный переступил с ноги на ногу и сказал:
-- Пьян был!
-- Что-о-о?
-- Пьян был. А они... За сено... тридцать копеек. Разве это возможно?
-- Какое сено?Что вы?
-- Ихнее. Я им говорю: -- Христа на вас нет, а они:-- там, говорят, есть или нет, а мы без расчета -- Васьки не отпустим.
-- Ничего не постигаю! Какой Васька?
-- Чугреевский. Я на чугреевскоме ехал. И так мне обидно стало! Ах, вы, говорю, такие-сякие... Пыли вашей не останется...
-- Стой, стой, милый! Я ничего не разберу. Кому ты это сказал?
-- Арендателю.
-- Да бомба-то здесь причем?
-- Бомба ни причем.
-- Так чего же ты, чорт тебя возьми, арендатора путаешь?! Бомбу ты где взял?
-- Не брал я ее, ваше благородие. Зачем нам... нам чужого не нужно.
Пристав побагровел.
-- Да ты кто такой?!
-- Опять же чугреевский. Они: -- тридцать копеек, говорит, дозвольте. Ка-ак? Где такой закон, чтоб за гнилое сено?.. Ну, и пошло.
-- Что пошло?
-- С пьяного человека что взять, ваше благородие? Известно -- ничего.
-- Ты брат что-то хвостом виляешь... Бестолковым прикидываешься! Мужичком-дурачком!!
-- Дурачок и есть. Нешто вумный будет жидятам ухи рвать? С пьяну. Зуд у меня ручной. А как очухаешься, видишь -- да-а-а... Завинтил!
Пристав Бухвостов прыгнул к неизвестному и вцепился ему в горло.
-- Ты... ты... Как тебя... зовут?
-- Меня-то? А Савелием. У Чугреева в амбарных. Савелий Шестихатка по хвамелии.
Пристав Бухвостов оттолкнул от себя Савелия и с ревом вылетел в переднюю
-- Ушел? Упустили мерзавца?!
Оставшись один, Савелий поднял недоуменно брови и сказал, обращаясь к портрету в золотой раме:
-- Вот поди-ж... Не выпьешь -- ничего, а выпьешь -- сичас в восторг приходишь: тому ухо с корнем выдрал, этому зубы... Ежели с таким характером, то ухов, брат Шестихатка, для тебя жидята не напасут. Жирно!
ОДИНОКИЙ ГРЖИМБА
I.
Тот человек, о котором я хочу написать -- не был типом в строгом смысле этого слова. В нем не было таких черт, которые вы бы могли встретить и разглядеть на другой же день в вашем знакомом или даже в себе самом и потом с восхищением сказать присутствующим:
-- Ах, знаете, я вчера читал об одном человеке -- это типичный Петр Иванович! Да, признаться, есть в нем немного и Егора Васильевича... Хе-хе!
В этом смысл мой герой не быль типом. Он был совершенно оригинален, болезненно нов, а, может быть,-- чрезвычайно, ужасающе стар.
Мне он представлялся удивительным осколком какого-нибудь распространенного несколько тысяч лет тому назад типа, ныне вымершего, исчезнувшего окончательно, за исключением этого самого Гржимбы, о котором речь идет сейчас
Везде, где появлялся Гржимба, он производил впечатление странного допотопного чудовища, чудом сохранившего жизнь и дыхание под многовековым слоем земли, и теперь выползшего на свет Божий дивить и пугать суеверный православный народ.
И еще -- я находил его похожим на слона-одиночку. Африканские охотники рассказывают, что иногда от слоновьего стада отбивается отдельный слон. Он быстро дичает, мрачнеет, становится страшно злым, безрассудно свирепым и жестоким. Бродит всегда одинокий, а если встречается со слоновьим стадом, то вступает в драку, и его, обыкновенно, убивают.
Гржимба был похож на такого слона. Моя нянька сказала о Гржимбе другое. Когда она немного ознакомилась с ним, то всплеснула морщинистыми руками, заплакала и воскликнула:
-- Что же это такое! Бедненький... Ходит, как неприкаянный.
Нянька, да я -- мы были единственными людьми, которые почему-то жалели дикого, загадочного "неприкаянного" Гржимбу.
А, вообще -- его все считали страшным человеком
II
Когда мне было 10 лет -- мать моя держала гостиницу и меблированные комнаты в небольшом провинциальномгородкенаберегуширокойреки. Однаждымысиделизаутреннимчаемизанималисьрассказываньем друг другу сновидений, пригрезившихся нам в эту ночь.
Мать, как женщина прямая, честная, рассказывала то, что видела в действительности: ей грезилась "почему то лодка", и в этой лодке сидели наши соседи Хомутовы "почему то" всё в маленьких -- маленьких платочках... и "почему то" они говорили: "идите к нам"!
Я слушал мать лениво, рассеянно, придумывая в это время себе сон поэффектнее, позабористее, чтобы совершенно затмить простодушные маменькины лодочки и платочки.
-- А мне снилось,-- густым голосом прогудел я, раскачивая головой, отчего моя физиономия, отражаясь в самоваре, кривлялась и ненатурально удлинялась,-- мне снилось, будто бы ко мне забрались двенадцать индейцев и схватили меня, чтобы оскальпировать. Но я -- не дурак -- схватил глобус, да глобусом их. Ого! Убежали да еще томагавки забыли.
Я помолчал немного и равнодушно добавил:
-- Потом слона видел. Он что-то орал и хоботом пожрал всех наших жильцов.
Мать только что собралась изумиться красочности и разнообразию моих грез, как на парадных дверях прозвенел резкий звонок.
-- Пойди, открой,-- сказала мать. -- Я швейцара услала.
Я вскочил, помчался, издавая громкие, пронзительные, но совершенно бесцельные крики, подбежал к стеклянным дверям и... остановился в изумлении: за ними было совершенно темно, будто бы неожиданно вернулась ночь.
Машинально я повернул ключ и дверь распахнулась. Послышалось урчанье, проклятие, и на линии горизонта моих глаз я увидел два нечеловеческих, чудовищно-толстых колена. Мне пришлось сильно задрать голову, чтобы увидеть громадный, необъятных размеров живот, вздымавшийся, опадавший и опять раздувавшийся, будто бы в нем ходили какия-то внутренния волны.
Мне нужно было отбежать на десяток шагов, чтобы увидеть этого человека во весь рост. В то время он показался мне высотой в пять-шесть аршин, но после я узнал, что он был трехаршинного роста. Гора-живот переходила в гору-грудь которая заканчивалась громадной шеей. А на шее сидела небольшая голова с круглыми, красными щеками, обкусанными усами и маленькими злыми глазками, которые свирепо прыгали во все стороны. Голову покрывал поношенный цилиндр, и -- что меня поразило больше всего -- цилиндр держался на голове с помощью черной ленты, проходившей под подбородком. Точь-в-точь, как пожилые дамы завязывают лентами старомодные шляпки.
-- Мальчишка,-- хриплым, усталым голосом небрежно уронил удивительный незнакомец.-- Есть вино?
-- Не знаю... -- растерялся я. -- Спрошу у мамы.
Я побежал к матери, а когда мы с ней вернулись, то нашли его уже в гостиной, сидящим на диване, со скрещенными на животе руками, ходившими ходуном вместе с животом, и расставленными далеко друг от друга огромными ножищами в пыльных растрескавшихся сапогах.
-- Что вам угодно?-- спросила мать, и по её тону было видно, что она перепугана на смерть.
-- Стакан вина.
-- У нас вино внизу... Где общая столовая. Впрочем... (незнакомец в это время сердито заурчал)... пойди вниз, принеси им стакан вина.
Я принес бутылку белого вина и стакан.
Стараясь не подходить к посетителю близко, я издали протянул руки на сколько мог, именно таким образом, как в зверинце кормят страшных слонов.
Гигант взял бутылку и стакан. Стакан внимательно осмотрел, сунул в карман рыжого сюртука, а из бутылки вынул зубами пробку, выплюнул ее и сейчас же перелил содержимое бутылки в свою страшную пасть.
Я в это время смотрел на его живот: заметно было, что он оттопырился еще больше.
Посетитель презрительно осмотрел пустую бутылку, сунул ее в карман (потом оказалось, что он это делал со всяким предметом, приковывавшим его внимание) и отрывисто спросил:
-- Жить можно?
-- Вы хотите сказать, есть-ли комнаты?-- робко спросила мать.-- Да, есть.
-- Где?
-- Пожалуйте, я покажу.
Мы пошли странной процессией: впереди катился крохотный, как горошина, я, за мной маленькая мать, а сзади колоссальная, стукавшаяся обо все притолоки своим цилиндром, туша незнакомца.
-- Вот комната,-- сказала мать; поворачивая ключ в дверях.
Незнакомец прорычал что-то, выдернул ключ, быстро вскочил в комнату, и мы немедленно услышали звук повернутого изнутри ключа.
-- Вот тебе и раз,-- только и нашлась сказать моя бедная мать.
III.
Когда пришел швейцар и проснулись некоторые квартиранты, мы рассказали им, о нашем новом страшном жильце. Все были потрясены теми подробностями, на которые я не поскупился, и теми слезами, на которые не поскупилась мать.
Потом пошли на цыпочках слушать, что делается в комнате чудовища.
Оттуда доносилось заглушенное ворчание, проклятия и стук падавших стульев, будто бы жилец был чем-то недоволен.
Неожиданно ключ в замке повернулся, дверь приоткрылась и мы все в ужасе отпрянули. В самом верху образовавшейся щели на головокружительной, как мне казалось, высоте, появилась голова, сверкавшая злыми глазенками, и хриплый голос проревел:
-- Эй!! Горячей воды и полотенец! Что вы, анафемские выродки, собрались смотреть на меня? Людей не видели, что-ли?
Голова скрылась и дверь захлопнулась. Слуга, понес ему воду и полотенца, и потом, когда мы собрались в столовой, рассказал страшные вещи: жилец сидел в углу в полной темноте и проклинал всех, на чем свет стоит, жалуясь на свою уродливость, толщину и тяжелую жизнь.
При появлении слуги он схватил его за руку, оттащил от порога, а дверь снова запер на ключ. Вел он со слугой длинный разговор главным образом об еде, расспрашивал, много ли дают кушаний и можно ли здесь получить "настоящия порции"? Во время разговора беспрестанно мочил горячей водой полотенце и выжимал его на лицо и шею, перемежая это занятие отборной руганью. Потом свернул полотенце в жгут и стал бить им по столу, в такт длиннейшему разговору о жареной баранине и картофеле с хлебом.
-- Я очень боялся,-- озираясь, говорил нам слуга,-- чтобы он не хватил меня по голове. мокрым полотенцем. Тут бы из меня и дух вон!..
Обед принес матери новые огорчения. Неизвестный потребовал себе в комнату двойную порцию, а когда ему налили громадную чашку щей и дали восемь котлет, он потребовал еще столько же, жалуясь, что это "не настоящая порция".
Дали ему еще.
А через час он прокрался в столовую, где как раз никого в то время не было,-- и утащил к себе телячью ногу и два белых хлеба.
Обглоданную ногу я нашел в тот же вечер лежащей в коридоре, около дверей этого человека.
С большим трудом удалось взять у него для прописки паспорт: он не хотел пускать слугу в комнату, отчаянно ругался и рычал, как медведь.
По паспорту он оказался дворянином Иваном Гржимба и после паспорта показался нам еще таинственнее и ужаснее.
Ночью я долго не мог уснуть, раздумывая о неведомом, неизвестно откуда пришедшем Гржимбе и о его страшной судьбе. Ужасало меня то, что в нем не замечалось ничего человеческого, ничего уютно-обыкновенного, что было в каждом из нас... Он не смеялся, не плакал, не разговаривал ни о чем, кроме еды, и, мне казалось, что много лет он уже так бродить с места на место оторвавшийся слон от семьи других слонов, не понимаемый никем и сам ничего не понимающий. Сейчас, среди ночи они представлялся мне сидящим в углу своей запертой комнаты и жалующимся самому себе на свою страшную судьбу.
-- Зачем он обтирает шею мокрым горячим полотенцем?-- пришло мне в голову.-- Для чего это?
Я знал, что белых медведей в зверинцах, чтобы они не издохли, обливают холодной водой, и, не задумываясь, объяснил себе таким же образом и поведение Гржимбы.
-- А вдруг,-- подумал я,-- горячая вода остынет и Гржимба умрет?
Мне было жаль его. Нянька тоже жалела его.
"Неприкаянный"... Это верно, что неприкаянный. Что-то он теперь делает?
А Гржимба как раз в это время стоял у дверей детской и грозил мне кулаком.
Я был уверен, что это сон, но оказалось, что поведение Гржимбы было явью. После мы выяснили, что Гржимба ночью бродил по комнатам и отыскивал съестное. Жильцы слышали его тяжелое хриплое дыхание в коридоре, а утром мать не досчиталась в маленькой буфетной двух коробок сардин и банки варенья.
Коробки из под сардин мы нашли в коридоре у его дверей. Очевидно, ключей от коробок у него не было, и он просто голыми пальцами разломил толстые жестяные коробки.
IV.
Прошло три дня. Мать всё время ходила мокрая от слез, потому что часть жильцов выехала, боясь за себя, а Гржимба не только не платил денег, но прямо разорял коммерческое предприятие матери.
Днем он съедал почти всё, что было заготовлено в кухне, а ночью, когда всё спали, бродил везде одинокий, чуждый, непонятный, бормоча что то под нос, и отыскивал съестное. К утру в доме не было ни крошки.
На четвертый день мать, по категорическому требованию оставшихся жильцов, заявила, полиции о происшедшем, и в тот же вечер я быль свидетелем страшной сцены: явилась полиция -- бравая, бесстрашная русская полиция -- и застала она дикого, слоноподобного жильца врасплох. Они был одинок и безоружен, а полицейских с дворниками собралось десять человек, не считая околоточного.
К Гржимбе постучали.
-- К чорту!-- заревел он.
-- Отворите,-- сказал околоточный.
-- Кто там? Ко всем чертям. Прошибу голову! Откушу пальцы! Проткну кулаком животы!
-- Это я,-- сказал околоточный.-- Коридорный. Принес вам кой-чего поужинать...
За дверью послышалось урчанье, брань, и ключ повернулся в дверях. Два дюжих городовых налегли на дверь, один просунул в щель носок сапога, и вся ватага с шумом вкатилась в комнату,
В комнате царила, абсолютная темнота, а из одного угла за столом слышался страшный рев и проклятия, от которых дрожали стекла.
Черный гигант отломил кусок железной кровати и свирепо размахивал им, рыча, сверкая в темноте маленькими глазками.
-- Бери его, ребята,-- скомандовал околоточный. Городовой полез под стол, схватил громадные, как бревна, ноги и дернул... Гржимба пошатнулся, а в это время сзади, с боков обхватили его несколько дюжих рук и повалили на сломанную кровать. Он вырвался и еще долго сопротивлялся с глупым мужеством человека, не рассуждающего, что организованной силе, всё равно, придется покориться.
Когда его связали и вывели, комната имела такой вид, будто бы в ней взорвалась бомба. Мы, столпившись в углу, с ужасом смотрели на этого странного, никому непонятного, человека, а он рычал, отплевывался и, вздергивая головой, поправлял сползавший цилиндр, поломанный и грязный, державшийся на той же широкой черной ленте.
-- Что-же с ним делать?-- спросил старший городовой околоточного.
-- В Харьков!-- рявкнул Гржимба.
-- Что -- в Харьков?
-- В Харьков! Отправьте! Туда хочу!
И его увели,-- эту тяжелую и пыхтящую гору, окруженную малорослыми победившими его городовыми.
В ту ночь мы с нянькой много плакали.
Я представлял себе громадного вечно голодного Гржимбу без папы, без мамы, без ласки -- бедного нахального Гржимбу, который насильно внедряется в разные дома, а его ловят, вытаскивают оттуда, причем он безуспешно пытается сопротивляться, и потом его высылают в другой город, как тяжелого, никому ненужного слона... И так бродит из города в город одинокий Гржимба -- таинственный осколок чего то, непонятного нам,-- того, что, может быть, было несколько тысяч лет тому назад.
ОикудаГржимба? Где он одичал? Нянька тоже плакала.
ДИТЯ
I.
Есть люди, к которым с первого взгляда начинаешь питать непобедимую симпатию и самое широкое доверие. В них всё -- голос, манеры, ясный взгляд -- располагает к откровенности, дружеской общительности и, познакомившись с таким человеком, через час уже начинаешь испытывать чувство, будто знаком с ним десять лет.
Однажды я столкнулся с таким именно человеком, и у меня на долго останется о нем воспоминание.
Дело происходило в купэ второго класса вечернего поезда. Я ехал в город Пичугин, где мне предстояло на другой день прочесть лекцию о воздухоплавании, по вызову какого-то "Пичугинскогоавиационногообществазавоеваниявоздуха".
В купэ, кроме меня, находился еще один юный господин, и не успел я сесть, как мы оба почувствовали друг к другу самое искреннее расположение.
Он приветливо улыбнулся мне, кивнул головой и добродушно сказал:
-- Кажется, нас здесь только двое! Это самое удобное, не правда ли?
-- Да,-- весело сказал я.-- Терпеть не могу тесноты. А где же ваши вещи?
Он рассмеялся и юмористически развел руками
-- Всё мое при мне. Далеко едете?
-- В Пичугин. Вызвали меня какие-то чудаки прочесть лекцию о воздухоплавании. Моя фамилия Воробьев.
-- Я очень рад,-- приветливо сказал мой спутник.-- Я тоже еду в Пичугин по делу и с удовольствием побываю на вашей лекции. Где она будет?
-- Понятия не имею. Я еду туда в первый раз по приглашению какого-то "Пичугинскогоавиационногообщества".
Он улыбнулся.
-- Воображаю Пичугинскуюавиацию!..
-- Да, уж, действительно. Хотя обещают за лекцию двести рублей.
-- Ого! Эта сумма,-- сострил мой спутник,-- может всё их общество поднять на воздух.
Мы расхохотались. Я взглянул на часы, зевнул и сказал:
-- Пора бы и на боковую. Чего это кондуктор не идет?
-- А зачем он?
-- Да билеты-то должен же он отобрать. Смерть не люблю, когда меня, сонного будят!
-- Да вы и ложитесь,-- сказал мой сосед, вынимая из кармана газеты.-- А я почитаю. Хотите, я кондуктору билет за вас покажу, чтобы не беспокоить вас...
-- Мне право совестно,-- тронутый его заботливостью возразил я.
-- Пустяки! Всё равно я не буду спать.
Я расположился на верхней койке, вручил своему соседу билет, снял чемодан и, раскрыв его, вынул подушку.
Молодой человек с простодушным любопытством взглянул на чемодан и, восхищенный, воскликнул:
-- Какая любопытная вещь!
-- Да... чемоданчик хороший... Я его в Дрездене покупал. Вот это отделение для белья, это несессер, здесь верхнее платье, здесь дорожный погребец, а это отделение для денег и паспорта.
Он улыбнулся.
-- Что-же это -- самое главное отделение -- и пусто?
-- Я без паспорта. Ведь в вашем Пичугине на этот счет не строго?
-- Ну, знаете... при нашем режиме ... всего можно ожидать. Я не расстаюсь с паспортом. Вот оно, мое имущество!
Он вынул из кармана паспорт и, со смехом, подбросил его кверху.
В нем было что-то наивно детское, привлекательное своею жизнерадостностью и непосредственностью.
-- Смотрите, -- потеряете, -- пошутил я. -- Вы сущий ребенок. Нужно бы отобрать его, да спрятать.
Лицо его сразу стало озабоченным.
-- Потерять-то я его не потеряю, а украсть ночью могут. Что я тогда буду делать?..
-- Давайте, я спрячу его в свой чемодан. В отделение для денег, а? Хотите? Деньги-то у вас есть?
-- Денег-то у меня и нет,-- рассмеялся он.-- А паспорт спрячьте.
Он снова с детским любопытством осмотрел внутренность чемодана и заявил, что когда будет богатым -- поедет в Дрезден и купит такой чемодан.
-- Славный вы парень! Веселый,-- сказал я, укладываясь.
Он застенчиво улыбнулся.
-- Это потому, что вы мне понравились. С другими я диковат. А вам вон даже паспорт доверил.
-- Да и я вам билет доверил,-- расхохотался я.-- Отцу бы родному не доверил! Охо-хо!
Я зевнул, повернулся на другой бок, пожелал моему спутнику спокойной ночи и моментально заснул.
II.
Очень скоро я почувствовал, что меня кто-то тихо, но упорно будит, дергая за ногу и приговаривая:
-- Послушайте, послушайте!..
Я еле раскрыл сонные глаза, поднял голову и увидел кондуктора.
-- Что вам?-- сердито сказал я.
-- Билет пожалуйте!
-- Да ведь...
Я встал, спустил ноги и увидел своего спутника, мирно сидевшего напротив и углубленного в чтение газеты.
-- Послушайте!-- сказал я.-- Вы ему показывали мой билет..
Он поднял свое милое, детски удивленное лицо и взглянул на меня с недоумением.
-- Какой билет?
-- Да который я вам дал!
-- Вы мне дали? Когда?
-- Ну как! Давеча вы сами вызвались показать кондуктору мой билет, чтобы меня не беспокоить.
Удивлению его не было границ.
-- Я? Взял? Ничего не понимаю! У меня был свой билет -- я его и предъявил кондуктору. Единственный у меня билет и есть... Может вы кому-нибудь другому его передали?
Лицо моего спутника перестало мне нравиться.
-- Послушайте,-- сказал я.-- Но ведь это же гадость!
-- Да вы поищите в карманах,-- участливо посоветовал он, принимаясь снова за газету.-- Может быть, в кармане где-нибудь.
По лицу кондуктора я видел, что он не верит мне ни на грош, считая мои слова неудачной уловкой безбилетного пассажира. Не желая затевать неприятной истории я вынул деньги и сказал:
-- Вероятно, я потерял билет. Возьмите с меня доплату и оставьте меня в покое.
Кондуктор укоризненно покачал головой, взял деньги и ушел, оставив нас вдвоем.
-- Что это всё значит,-- сурово сказал я, пронизывая своего соседа взглядом.
Он снял с вешалки пальто, разостлал его на нижней койке и стал, молча укладываться.
-- Что это всё значит?!
Он мелодично засвистал, снял пиджак, положил под голову и, сладко потянувшись, лег.
-- Вы наглец!-- закричал я.
Он дружески улыбнулся, сделал прощальный жест и закрыл глаза.
-- Я думал, что вы порядочный человек, а вы оказались жуликом. Как не стыдно. Чего-ж вы молчите? Негодяй вы, и больше ничего! Обыкновенный поездной вор. В тюрьме вас сгноить бы надо! Чтоб вас черти побрали!
До меня донеслось его ровное дыхание.
-- Спишь, румяный идиот? Чтоб тебе завтра в кандалах проснуться! Так бы и плюнул в твою лживую рожу. "Да-айте билетик, я за вас покажу"... У, чтоб ты пропал!
Во мне клокотала злоба, и я еще с полчаса ругался и ворчал, пока не почувствовал смертельной усталости.
Откинувшись на подушку и засыпая, я подумал:
-- Ну, обожди же, негодяй -- не получишь ты своего паспорта! Попляшешь ты завтра!..
III.
Проснулся я поздно. Мой спутник сидел уже одетый, умытый, и с аппетитом ел вареную колбасу, запивая ее водой из чайника.
-- Хотите колбасы?-- спросил он, глядя на меня ясными лучистыми глаза ребенка.
-- Убирайся к чорту.
-- Скоро большая станция. Я думаю, там вы сможете напиться чаю и позавтракать.
-- Желаю, чтоб тебя переехало поездом на этой станции!
Он посмотрел в окно и приветливо улыбнулся.
-- Погодка-то исправляется. Пожалуй, в Пичугине санный путь застанем.
Его честное, простое лицо было мне ненавистно. Я сидел в углу и с наслаждением мечтал о том, как он попросить возвратить паспорт, а я сделаю вид, что не слышу, и как он будет бежать за мной и клянчить.
Но он не вспоминал о паспорте. Доел колбасу, вытер руки и снова взялся за свои газеты.
Я нарочно не вышел на той станции, на которой он советовал мне позавтракать, и до обеда ничего не ел. Обедал на другой станции. Потом занялся разборкой материаловдлялекции, которуюмне предстояло прочесть в тот же день вечером.
-- Любопытная это вещь воздухоплавание?-- спросил меня покончивший с газетами сосед.-- В газетах много теперь об этом пишут.
-- Прошу со мной не разговаривать!-- закричал я.
-- Всё-таки, еще, как следует, не летают. Все эти авиаторы, аэропланы -- детскаяигра. Таксебе, наукапростая.
-- Эта наука не для мелких поездных жуликов,-- с горечью сказал я, чувствуя себя совершенно бессильным перед его спокойным благодушным нахальством.
-- Вот сейчас и Пичугин! -- сообщил он смотря в окно. Нам здесь сходить.
-- Сейчас попросит паспорт,-- подумал я.-- Попроси, голубчик, попроси.
Но он надел пальто, собрал свои газеты и, дружески кивнув мне головой, вышел в коридор.
Поезд остановился.
Подсмеиваясь в душе над своим спутником, я оделся, взял чемодан и вышел. Носильщиков не было, вещи пришлось тащить самому.
Неожиданно сзади послышался быстрый топот нескольких ног, кто-то подбежал ко мне и схватил за руки.
-- Этот?
-- Он самый,-- сказал хорошо знакомый мне добрый голос.-- Схватил мой чемодан, да,-- бежать... Как вам это понравится?!
Я в бешенстве вырвался из рук старого усатого жандарма и вскричал:
-- Что вам нужно?! Этот чемодан мой!
-- Старая история! Мне вас очень жаль, -- соболезнующе сказал мой вагонный сосед,-- -- но я принужден просить о вашем аресте.
-- Как вы смеете?! Это мой чемодан! Я расскажу даже что в нем!
-- Слушайте... не будьте смешным... Я, г. жандарм, раскрывал несколько раз этот купленный мною в Дрездене чемодан -- а он, конечно, рассмотрел вещи. Нельзя же так... Ну хорошо... Если это ваш чемодан, то скажите, что это за паспорт лежит в отделении для денег? Чей? На чье имя? Ведь вы же должны знать всё, что есть в чемодане. Вы молчите? Не хорошо-с, не хорошо, молодой человек.
Его симпатичное лицо было печально.
Он вздохнул, взял мой чемодан и сказал жандарму:
-- Вы его пока возьмите в часть, что-ли. Только пожалуйста не бейте при допросе Он, вероятно, и сам жалел о том, что сделал. Бог вас простит, молодой человек!
И ушел, добрый, благодушный, вместе с моим чемоданом.
IV.
На другой день утром, меня допрашивали в участке. Когда я, томясь в ожидании допроса, взял лежащую на столе газету "Пичугинския Ведомости" -- мне бросилась в глаза заметка:
"Неудавшаяся лекция.-- Прочитанная вчера вечером приехавшим из Петербурга г. Воробьевым лекция о воздухоплавании окончилась скандалом, так как выяснилось, что лектор, не имеет никакого представления о воздухоплавании. Многочисленная публика, не стесняясь, хохотала, когда молодая столичная известность (вот они столичные знаменитости!) путала аэростат с аэропланом и сообщала ценные сведения, в роде того, что воздушный шар надувают кислородом. Да... Надувают. Только публику, а не шар! Очень жаль, что деньги за лекцию были заплачены петербургскому шарлатану вперед, и всё дело окончилось только бранью публики, да извинениями устроителей лекции".
