Оглавление

Ночь. Резкий ветер. Хлесткий холодный дождь. Крупные капли проливались словно самой скорбью, что вникла во всю трагичность этого забытого места. Высокий силуэт, завернутый в грубый черный плащ, стоял над осколками монолита. Рукава безвольно развевались, капюшон полностью скрывал лик этого пугающего порождения. Блеснула молния. Ее холодный свет выцепил из непроглядной тьмы еще более инородный и темный образ, что завис в воздухе позади существа в черном плаще. Грянул гром, и из-под плаща к каменным осколкам потянулись туманные очертания, чем-то напоминающие то ли щупальца, то ли руки. Они прислонились к мокрому стылому камню и судорожно стали ерзать по его поверхности. Порождение впитывало давно исчезнувшие знания давно исчезнувших племен. Сей монолит был возведен в честь существа, которое заповедовало своим потомкам быть сильными и не жалеть об утрате, ибо такова суть жизни. Порождение наблюдало за бесконечным циклом рождения и смерти. Эоны сменялись эонами. Неясные твари сгнивали, их пожирали твари иного сорта, их съедали третьи, из которых рождались твари первые, но уже другие. И так — виток за витком, движение за движением вечного колеса — тысячи, миллионы, мириады раз, пока этот водоворот из биологических созданий не достиг конечной отметины — существа, в честь которого и был воздвигнут этот павший в битве со временем монолит. Битый камень не мог поведать всю истину, только обрывки, жалкие крохи знаний. Посреди зеленого сырого поля стоял мраморный ящик, над ним склонились существа, из глаз их лились соленые воды, из ртов раздавались стоны и всхлипы. В мраморном ящике лежало существо. Оно было спокойное, величественное, безжизненное. Но счастливое. Порождение чувствовало это своими туманными отростками — монолита осколки ведали ему. И порождение погружалось все глубже в вечную память камня. Да, бездыханное существо было счастливо. Оно забыло, что такое горе. Оно забыло, будто никогда горя и не знало. Но не только это приносило счастье бездыханному существу. Оно также знало, что память о нем — в виде отпечатков памяти на других существах сохранится. Но когда изотрутся и эти отпечатки, навечно останется стоять этот величественный, могучий монолит.

Однако же от монолита остались только жалкие обломки. И обломки эти смогли поведать об одном лишь миге — миге кратком, миге недосказанном, миге недостаточном, — того существа, в честь которого монолит и был возведен. Кем было это существо? О чем оно думало? О чем переживало? Что хотело сделать и что сделать успело? Эти картины обернулись прахом. Как обернулась прахом и бо́льшая часть памятного куска камня, который утратил свою ценность, свою важность. Существо, скрывающееся под плащом, не смогло ни утолить свое любопытство, ни найти понимания. Туманные очертания, чем-то напоминающие то ли щупальца, то ли руки, втянулись под плащ, и порождение поплыло к другому монолиту. Он сохранился хуже предыдущего — от него остался только оковалок. На оковалке этом были выбиты какие-то символы, но ветер, вода и сильнейшая стихия — время — лишили эти значки первозданных смыслов. Но порождение попыталось изучить эти крупицы древних знаний. Вновь предстало величественное зрелище вечного цикла, вновь одно существо плавно перетекало в другое. Вновь пред взором порождения пронеслись тысячи существ, некогда живых и полных движения. И вновь этот калейдоскоп остановился на единственном существе. Оно было маленькое, но живое, игривое, резвое. В нем было много сил, много идей, много мечтаний. Жажда переполняла это маленькое тельце. Воспоминание растворилось. Несчастный оковалок больше ни о чем не мог поведать, и порождение поплыло прочь. Это был последний камень на погосте. Все остальные были пылью, песком. Из них уже ничего нельзя было узнать.

Порождение обернулось, и черная тень, висящая за ним, тотчас перебралось за спину. Опять. Порождение не знало, но чувствовало эту тень. Еще более ужасную, еще более абстрактную, но еще и более вечную, чем само порождение. Кем была сия загадочная тень, увязавшаяся за порождением? Казалось, тень эта была с ним всегда, сколько оно себя осознавало. Но тень не была его прямым продолжением, не отбрасывал эту тень и плащ. Тень была как будто его важной, существенной частью, но и самым страшным недругом, самым опасным врагом. Врагом, который, тем не менее, еще ни разу не ударил, еще ни разу не сделал свой ход. Тень, казалось, чего-то ждала. Какого-то мгновения, какого-то условленного часа. Но когда наступит этот час? И что произойдет? Это порождению известно не было.

Стены погоста превратились в заросшие мхом руины. Ржавые ворота покосились от старости. Они накрепко вросли в почву, и их не мог колыхнуть даже ветер. И через эти ворота выпорхнул силуэт в черном плаще. Его путь лежал на восток. Много времени назад порождение начало свое движение. Много мест оно уже посетило, но больше оставались неизведанными, неизученными. Ему виделось, что предыдущая часть пути была только лишь прелюдией к великим открытиям. Существо в плаще мчалось по разбитой дороге. Ранее здесь сновали тысячи живых существ, ранее здесь кипела жизнь. Порождение ощущало это. Когда-то здесь была жизнь. Когда-то. Но она закончилась. Не осталось в памяти дороги имен тех, кто по ней ходил, ездил и ползал. Память дороги не сохранила и облика существ, что пользовались ею. Изгладились даже эмоции и чаяния. Все подверглось забвению. Не осталось ничего.

Дождь все лил и лил. Когда-то он лил для живых, теперь живых не осталось, и только черный силуэт двигался под этими крупными каплями. Это могли быть небесные слезы, но тучам нет дела до живых и мертвых. Они лишь часть мироздания, которое так немилосердно обращается со своими творениями. И тут, посреди безжизненной дороги, порождение встретило малое космическое создание и остановилось понаблюдать. Создание было теплого розового цвета, сидело на голой земле и с чем-то игралось. Теплая розовость взяла сухую веточку, и веточка расцвела. Расцвела и вторая веточка, и тут же розовость надвое разломила ее. Первую она плотно сжала, и веточка умерла. Древесная плоть превратилась в жидкость, стекла с конечности и быстро впиталась в почву. Теплая розовость прильнула к тому месту, где только что была лужица, поцеловала землю, и оттуда пророс яркий величественный куст. Создание без заминки вырвало куст и стерло его в порошок. Этот порошок розовость скрепила в сухую веточку, и веточка тут же расцвела. И круговорот начался вновь. Порождение протянуло к веточке туманные отростки, но теплая розовость отодвинула веточку и оценила то, что скрывалось под плащом. Следом она вручила веточку в черную туманность, похожую на руку, и порождение поглотило веточку, а розовость создала новую, чтобы точно так же, как все предыдущие и будущие, подвергнуть известной участи.

Порождение продолжило свое движение. Долго длился его путь. Прежде, чем он нашел новый монолит, злосчастная планета успела совершить несколько оборотов вокруг материнской звезды.

Полдень. Сухая и жаркая погода. Солнце светит ярко, сильно. Существо в черном плаще стояло напротив памятника. Памятник этот, к превеликому изумлению порождения, остался цел и невредим. Постамент погряз в зелени, но мощная гранитная фигура достойно пережила своих создателей. Она изображала двуногое двурукое животное. Животное это принадлежало к легендарному, но исчезнувшему виду. Не дошло даже наименования этих двуногих двуруков, и различные силы вселенной прозвали их Ушедшими. От Ушедших остались только обработанные камни и переплавленные металлы — не уцелели даже их скелеты или иные останки.

Этот памятник изображал, по-видимому, эпического героя Ушедших. Порождение решило пока не прикасаться к статуе. Почему? Порождение не имело понятия. Наверное, древний ваятель сумел вложить в свое произведение такую силу, такую искренность, что даже сущность под плащом поймало эхо прошлого, что нашептало ему о величии увековеченной личности.

Ушедший обладал развитой мускулатурой и высоким ростом, ибо пропорции его тела смотрелись естественно. Порождение сравнило формы увековеченного и других Ушедших, о которых он знал через могильные монолиты, и поняло, что при жизни этот герой был намного крупнее своих собратьев. Следом порождение обратилось к лицу статуи. Космическая сущность, сущность под черным плащом не могла познать лица, не могла сказать, красиво оно или уродливо, но по линиям, по изгибам, которые оставил забытый художник, порождение почувствовало неизмеримую мощь, достоинство, силу и…

И какое-то невыразимое качество. Порождение не знало имени этого качества, ибо никогда не сталкивалось с чем-то подобным. Качество сие передавали глаза статуи. Если в глазах животных читаются только первобытные инстинкты, то в глазах статуи их не было. Было что-то иное, другое, такое естественное, такое запретное и такое правильное. В глазах сиял разум. Но не это слово порождение забыло. В глазах притаилось и что-то еще. Но что? Это неназванное состояние никак не сочеталось ни с мощью, ни с достоинством, ни с силой, но оно так дополняло эти качества! Будь статуя лишена этого недостающего элемента, порождение тут же прикоснулось к этому изваянию, но именно это невыразимое, недосказанное заворожило существо под плащом. Как называется это качество, это чувство? Почему статуя сильна именно этим качеством, у которого нет даже именования? Почему статуя источает могущество не силой, не достоинством и не мощью? Почему понятия, напрямую связанные с величием, напротив, не внушают такого трепета, как безымянное, но глубокое и великое?

Порождение не могло разгадать эту загадку, поэтому прикоснулось к самой изваянной фигуре.

И тут же отлетело прочь. Оно увидело всё. И всё оказалось во сто крат сильнее, чем порождение себе представляло.

Это было потрясение. Подлинное. Несравнимое.

Порождение познало целую историю, целый эпос. И это было невероятное зрелище. Никогда прежде порождение не наблюдало такое полное, отчетливое полотно. Оно прожило жизнь этого могучего героя через то восприятие, которым был наделен художник. Художник знал жизнь этого героя и представлял каждый эпизод, когда творил свой самозабвенный шедевр. Теперь об этой жизни знает и порождение. Вновь оно оглядело могучую статую. Но уже по-новому, узнав истину. Оно теперь знало, кто это, что он сделал, кем он был, за что боролся. И как встретил свою смерть. Только сейчас порождение осознало, что ноги великого героя гордо расставлены. Только сейчас порождение поняло, что каждая ладонь великого героя сжата в кулак — символ решительности. И только сейчас порождение поняло, что правая рука великого героя поднята к небу. Этот гигант смог победить забвение, он победил саму смерть. Его тело погибло, но гордый, неукротимый дух до сих пор живет к статуе. Его сила при жизни была столь велика, что ее толика сохранилась и после смерти. От этого открытия порождение оцепенело. Неужели этот Ушедший действительно был так велик, что удостоился величайшей чести — стать бессмертным? Неисчислимое множество его сородичей осталось забытым, и даже камень не сохранил о них память. Однако эта статуя не такая. От статуи так веяло величием — нет, не память была тому причиной, — будто сам великий герой стоит здесь, и нет ему нужды быть сохраненным в камне. Быть может, именно из-за того невыразимого и неназванного качества этот мертвый кусок камня так наполнен жизнью, смыслом и желанием? Как оно называется? Как?

Порождение выразило могучему герою почтение и вернулось к своему пути. Но облик великого героя, его внутренняя мощь не давали порождению покоя. Оно думало, мыслило, но не могло прийти к определенному выводу. Ушедшие — поистине удивительные существа. От них ничего не осталось, но оставили так много. Они исчезли мириады эпох назад, но как будто все еще живут бок о бок с космическими существами и слабенькими Оставшимися. Они были жестоки, но так красивы внутри. Они были безобразны снаружи, но создавали подлинные шедевры, способные тронуть порождение, у которого нет ни сердца, ни подобного Ушедшим разума.

Спустя несколько часов тень, что вечно плыла позади порождения, сделала полный оборот вокруг него. Порождение остановилось. Такое случилось впервые. Его охватило удивление. Все подозрения существа в плаще, что около него присутствует некая незримая сила, подтвердились. Что это может значить? Порождение издало диковинный звук, в котором собрало все свои мысли, домыслы и вопросы. Звук этот, похожий на сложную узорчатую ткань, был обращен к тени. Но тень не ответила. Тогда порождение вновь издало этот звук, но и на сей тень ответить не пожелала. Существо под черным плащом собралось и произвело на свет одно из самых сложных, но и прекрасных созвучий, на которое был способен его генезис. И даже сейчас тень лишь отмалчивалась, будто ее нет вовсе.

Поперек порождению двигался странник. На нем была зеленая накидка. Существо в черном плаще окликнуло его, странник остановился и повернулся к порождению. Оно уже находилось у зеленой накидки и молвило.

И молвило оно о том, как незримая доселе тень явилась его естеству, и порождение теперь желает получить ответ хоть от кого-то: что есть сия тень? Что она знаменует? Чего от него ожидать?

Странник ответил, что он слышал о таких тенях, но видеть не может. Но он знает того, кто — нет, не может видеть, — может ответить на вопросы порождения. И две длинные цветные одежды пошли вместе.

В какой точке сейчас находится порождение? Так спросил зеленый странник. Как давно началось его повествование?

Существо в черном плаще отвечало такой картиной. Движение происходит слева направо. Все, что есть в левом краю, представляет собой одну лишь черноту — изначальную, вечную, необозримую. Чернота эта становится все прозрачнее и слабее, к правому краю же она растворяется совершенно. И из черноты сей тянутся темные следы, сначала почти неразличимые на фоте мрака, но чем дальше, тем контрастнее они выделяются. Также есть еще один цвет, ярко-алый. И метка такого цвета находится там, где чернота только-только начинает слабеть.

Однако же кем был тот, кто мог поведать порождению о неведомой тени? И зеленый странник поведал об этом. Некогда это было существо из плоти, родственное известным насекомым-великанам. Но многие лета, проведенные в изучении древних мистических текстов, открыли великую тайну о самом мироздании. Странник не может полноценно передать эти знания порождению, ибо сам не ведает их, но кое-что он, тем не менее, знает. Знает он, к примеру, что тень сия — не более чем обычная тень, только отбрасывается она живым существом, которое препятствует свету космических законов, а не свету звезд. Тень эта естественна, ведь напрямую связана с жизнью, и только мертвецы лишены ее. Мертвецы ведь напрямую не могут влиять на окружающих их мир. Но есть и исключения — и такие исключительные мертвецы были при жизни настолько выдающимися, могучими и достойными, что сумели оставить непреходящую тень на мироздании, и тень эта растает только в конце эпох, когда уже не останется того места, где тень может быть отброшена.

Тогда порождение спросило у зеленого странника. Почему это насекомое-великан было насекомым-великаном? И на это был получен ответ, что вместе с познанием истины нужда в теле отпала, и этот мудрец вознесся. Он стал частью мироздания, но благодаря врожденному благородству бывшее насекомое, но теперь — часть мироздания — поставила всем смыслом своего вознесшегося существования наставление тех, кому нужны совет, помощь и слово.

Есть ли и другие тайны мироздания?

Есть. Безусловно, есть.

Двое прибыли в поселение. Низкие дома, в основном одноэтажные, не имели дверей — только пустые глазницы, внутри которых зрела тьма. Домики эти было сложены грубо и неряшливо. Рука мастера действовала больше механически, чем по желанию и велению искусства. О красоте формы и содержания не могло быть и речи. Крытые норы, крытые землянки, в которых не было ни комнат, ни постелей, ни даже пола. Жители спали всей гурьбой, и стар и млад терпели друг друга. Они не имели возможности ни уединиться, ни отдохнуть, ни прожить жизнь самостоятельно, без взгляда хоть близких, но посторонних глаз. Обычным явлением здесь был обряд семейного единения, когда немощный старик приковывал к себе железными оковами самого бодрого родича. Другой обряд подобного толка — маленького ребенка связывали по рукам и ногам и в виде своеобразного ожерелья надевали на шею наиболее беспокойного и неблагонадежного родственника. Считалось, что забота о ребенке наставит беспокойца на нужный лад, избавит его от тревог, непристойных мыслей и научит ответственности.

По пыльным дорогам сновали различные Оставшихся, что стали делить вселенную, доставшуюся им от Ушедших. Великое множество Оставшихся породило бытие. Некоторые как вид даже успели еще застать Ушедших, только в те времена они значительно уступали великим Ушедшим. Они были им подчинены, и зачастую даже не подозревали об этом. Они считали Ушедших загадочными божествами, то добрыми, то чудовищно злыми. Но главное — Ушедшие были божествами непостоянными и противоречивыми. Блага резко сменялись карами, а вечная жестокость пронизывалась такой же вечной заботой и любовью. Странные были Ушедшие, странные.

Посреди поселения высилось огромное сооружение, выстроенное из белоснежного мрамора. Мрамор этот был инкрустирован золотом, серебром и драгоценными камнями. Двое зашли внутрь, и толстые двери закрылись за ними. Было темно. Из цветных окон, вместо света, лилась пестрая тьма: черно-синяя, темно-фиолетовая, кроваво-густая. Только желто-ржавый свет от свечей, расставленных вокруг драгоценного трона, освещал внутренне убранство, где, помимо трона, золотые витые колонные поддерживали крышу. Странник вывел существо под плащом через заднюю дверь, сокрытую за троном, и оба очутились в низкой, но просторной палате без окон. В самом сердце помещения — алтарь. Белоснежно-золотой, он был насквозь пропитан засохшими следами жизненных соков и ихора. И даже сейчас скрюченное существо — двуногое насекомое, — тряслось над Оставшимся, что был придавлен к алтарю металлическими скобами. Голова уже была отделена от тела и находилась неизвестно где. Тонкие, четко очерченные конечности насекомого терзали плоть и рылись в содержимом брюха, извлекая и помещая обратно потроха. Насекомое громко напевало мистические сочетания слов, которые обычно не могут сочетаться. Следом оно выдрало сердце. Сердце сокращалось. Насекомое закатило глаза и взяло высокую ноту.

Ритуал прекратился, и сердце полетело в угол комнаты. Оно упало на груду таких же сердец. Некоторые были свежими и еще не успели высохнуть, некоторые подсохли. Но почти все — стухли и потемнели. В основании груды находилась вязкая лужа гнили — неминуемый итог.

Насекомое сложилось пополам на лавке, а зеленый странник поведал порождению, что ему довелось увидеть одно из таинств, которое никому, кроме космических сил видеть не разрешается. Порождение хотело возразить, что оно и есть космическая сущность, но зеленый странник перебил черный силуэт и проговорил, что насекомое-великан, постигшее тайны мироздания, узнало также и о способах подчинять себе некоторые силы бытия. И тут молвить начало ставшее частью мироздание насекомое. Величественное и благое действо, которое предстало во всей своей откровенной и первобытной красе перед порождением, есть единственное, что спасает это несчастное поселение от смертоносного дождя. Если порождение было достаточно наблюдательным, то заметило бы, что все домики Оставшихся облеплены сырой глиной, а дождь разъест такую глину, и все Оставшиеся окажутся без крова над головой. Обжечь же глину нельзя — огонь горячий, он жжет, покрывает кожу отвратительными пузырями и заставляет ее испускать гадкий смрад. Глина не кожа, но огонь все равно остается огнем. Нет разницы, что он обжигает, ибо это порок. Зло. Свет от огня порождает тени, более черные, чем мрак ночной. Поэтому огонь запрещен. Лучшие жить во тьме ночной, которая озаряется светом далеких звезд и лун, чем позволять тлеть мельчайшей искре пламени. Огонь порождает тепло, тепло приучает к комфорту и приятности. Но эти комфорт и приятность не могут быть вечными, и когда их срок истекает, еретик, что вверил себя огню, оказывается слаб, беспомощен, сломлен. А это плодит несчастья. Уж лучше никогда не знаться с пламенем и стойко переносить черноту ночи, чем позволить огню хоть на миг засиять.

Ихор едкий потек из глаз насекомого, и оно свалилось со своего ложа. Голос его ослаб, но уверенность о говоримом — нисколько. Огонь есть самое страшное зло. Он страшнее боли, он страшнее смерти. Он страшнее трусости, ведь огонь ведет к предательству. Огонь требует к себе заботы, иначе потухнет, а заботиться можно только о насекомом, ставшим частью космического бытия. Ведь часть космического бытия — это благость, вечная, беззаветная. Огонь же ничего не дает. Он только берет. Не нужно обманываться теплом и светом, что он создает, ибо он не создает. Он просто есть. Тепло и свет — продукты жизнедеятельности огня. Его рвота. Рвота, которой нет и не будет конца. Огонь бессовестно и бесконечно исторгает из себя отвратительные массы своей природы. Они тошнотворны, гадки. Они — источник всех бед. Ибо ведут к слабости. Вообще, что такое огонь? Огонь возникает при горении другого тела и требует постоянного поддержания. Сам по себе огонь существовать не может, равно как не может существовать и без подпитки. Из этого следует простой и неоспоримый вывод — ему нет веры. Ибо как можно верить тому, что гибнет при малейшем пустяке, таком как порыв сильного ветра или влага? Более того, огонь имеет искусственное происхождение, поэтому мирозданием он не предусмотрен. Почему же тогда огонь существует, ежели изначально не предусмотрен? Все просто. Огонь не предусмотрен, но по законам мироздания при стечении некоторых маловероятных условий может получиться отвратительная субстанция, что получила название огня, пламени. Как рождается урод при кровосмесительном грехе, которого мироздание не мыслило, но все равно создало под действием кощунства своих отпрысков, так рождается и огонь. Противоестественный, опасный, отвратительный. Он мечтает все поглотить, но при этом он ничтожно слаб. Он якобы помогает своим «родителям», на деле — только алчет разрастись и обратить все в пепел. Огонь — зло. Огонь — зло. Огонь — зло! Сердобольные глупцы и трусы возразят, что об огне можно заботиться, держать в узде, ограничивать его рост или, напротив, приуменьшать его влияние. Это ересь! Ужасная ересь. Огонь — уродливый плод мироздания. И урода сего необходимо давить еще в зародыше, чтобы он не отравлял это самое мироздание своим отвратительным существованием. Его пламя — гадкая плоть, его жар — гнилое тщеславие, а свет его создает одну тьму. А во тьме живет зло.

Порождение кое-что вспомнило.

И с этим воспоминанием пробудился он.

Далекий мир. Он располагается так далеко, что там нет света. Ни одна звезда не в силах пустить луч настолько далеко. Воистину, там безраздельно царствует тьма. И тьма там настолько суровая, настолько вязкая и густая, что само бытие не считает нужным там существовать. Да что бытие — само небытие, ведущее непримиримую войну со всем бытием, со всей вселенной разом, — и то не решается притронуться к этой про́клятой части всеобъятного космоса. Если бы существовало зло, то и оно не посмело бы сунуться туда.

И все же в этом ужасном мире есть одна сущность.

Он.

Он связан с порождением незримой нитью, которая крепла мгновение за мгновением, пока порождение решило не забыть о нем. И забыло. Но поиск ответов привел к неизбежному. Порождение стало не только узнавать что-то новое, но и вспоминать прошлое. Свое прошлое.

И оно вспомнило.

И этим воспоминанием пробудился он. Сон его окончился.

Костлявые руки его поднялись из рыхлой темноты, и озарили неестественным светом вечный мрак. Движения рук его были подобны страшным кореньям, что выбираются наружу и утоляют плотоядное дерево. Так и двигались его кошмарные пальцы. Судорожно они рвали все вокруг. Искали выход, шарили в пространстве, дергали само бытие, чтобы помочь ему вырваться из плена, где за ним следило сладкое и беззаботное забвение. Но забвение, наконец, пало, и кривые пальцы ухватили забвение за глотку и пронзили насквозь его тщедушное, но удивительно прочное естество. И вслед восстало само его тело. Хлопья тьмы слетали с него и обнажали невероятную яркость могучего организма, сотканного из вечного и неуничтожимого сплава. Ему нравилось выглядеть подобно Ушедшим, ибо он знал: с ними он имеет определенное сходство. Он многое знал об Ушедших, ведь его они и взлелеяли. Они питали его невыразимой скорбью, жгучей виной, запоздалым раскаянием и пронзительным сожалением. И подобная пища сказалась на нем. Он стал сосудом, титаном. Он был над любым божеством, ибо даже божество способно познать скорбь или вину, раскаяние или сожаление. Исполин, он не мог превосходить обнимавшую его темень, но свет его ужасного тела сиял так ярко, а его желание встретиться с порождением было так сильно, что никакая тьма, никакая вселенская бездна не удержала бы его.

И он направился к порождению, ибо нить, соединяющая их, теперь служила ему путеводной звездой.

Тем временем порождение все слушало и слушало россказни насекомого, ставшего частью мироздания. Наконец, существо под плащом поняло, что не хочет слушать более бредни познавшего тайны мира и прервало говорящего. Порождение попросило просветить его, ответить на мучающие вопросы. Чем было то благоговейное чувство, испытанное перед статуей? И что за тень вечно следует по стопам? Насекомое шикнуло и подалось вперед. Жвала на морде затрещали, желтые крылья раскрылись и заняли почти всю комнату. Познавшее тайну создание молвило, что не намерено всяким незнакомым проходимцам открывать секреты мироздания. Будь его воля, носителя плаща бросили в костер, намеренно разожженный по такому поводу. Но носитель плаща суть космическая сущность, поэтому насекомое простит тому такую несусветную, еретическую наглость. И даже поведает о том, что хочет узнать порождение. Но для этого — чтобы заслужить сначала прощение, затем доверие, а после — почтение насекомого, существу под плащом понадобится совершить определенные подвиги. И суть подвигов этих проста, зато они — подвиги славные сии — уведомят насекомое о благостных намерениях носителя плаща. Первый подвиг таков — порождению надо прийти к народу жестянщиком и силой убедить их прекратить всякие поползновения к жизнедеятельности. Порождение согласилось. И отправилось к этому племени. С порождением отправился и зеленый странник.

Община жестянщиков находилась рядом. Чем же они не угодили вознесшемуся насекомому? Так спросило у своего спутника порождение. Зеленый отвечал, что эти гадкие монстры противны великому насекомому одним своим существованием. Остальное не важно. Он не лезет в мысли, помыслы и мотивы своего наставника. Также не советует этого делать и порождению. Тогда существо под черным плащом спросило, что за народ эти жестянщики? И странник отвечал. Живут они в железных высоких домах, ездят они на самоходных железных повозках и день ото дня упражняются в подъеме тяжестей, тоже из железа. Все они существа низкорослые, широкие, из плоти и крови, оттого невыразимо мерзкие. Все они обильно волосатые — и мужчины, и женщины, и дети. С той лишь разницей, что мужчины также волосаты руками, ногами и туловищем, а женщины и дети — одной головой. Они мускулисты, они атлетичны, при этом злоупотребляют чревоугодием, леностью и третьим грехом праздности. Но порождению не стоит обманываться наивно-простодушным описанием этого презренного народца, ведь они сущие чудовища и бестии. Сутки напролет они творят это.

Что это?

О, это. Стоит это услышать хоть один раз, как благочестивый почитатель насекомого навеки вечные отвернется от своего учителя, и будет проклят. Странник и порождение могут не бояться сей кары — они ведь космические сущности, у них нет ушей. Они не слышат звуки, как жалкие смертные…

Смертные не жалкие. Ушедшие тоже были смертными, но это не помешало им покорить каждую звезду во вселенной. Да, они сгинули. Да, их стремления и мечты растаяли вместе с ними. Но пока они были живы, они смогли покорить весь космос. Смертные существа покорили космос, а не бессмертные сущности. И «жалкие смертные» совершили множество других подвигов, которые бессмертные совершить не смогли. Об этом не стоит забывать. Никогда.

Зеленый странник сделал вид, что согласился, и продолжил. У космических сущностей нет ушей, звуки мы не слышим, мы ими проникаемся. Звуки проходят сквозь нас, как свет через воду. Нам можно не бояться, что жестянщики отравят нас. Так в чем заключается это? О, это есть ужасный ритуал какофонии, злобы и ненависти, ора и крика, шума и гама. Жестянщики устраивают это каждый день, и это может длиться почти целые сутки подряд, но чаще это даже и не прекращается.

Но как это называют сами жестянщики?

Они используют правильное слово, но в мерзком, отвратительном контексте. И несчастное слово терпит их гнусность!

Так что это за слово такое?

Гимн.

То есть песнь?

Да.

Ужасное гимном не назовут.

Назовут. Эти еретики и не такое могут вытворить. Они — безумные подхалимы диссонансов, а диссонансы противны учителю-насекомому. Диссонансы расстраивают его тонкие вибрации, ведь вознесшиеся тело и разум его теперь не принадлежат миру смертных. Он теперь часть мироздания. А мироздания очень чутко откликается на звуковые волны. Особенно на такие ужасные.

И тут до порождения начали доходить те звуковые волны, о которых только что говорил зеленый. Пока они были тихие, нечеткие, слабые. Но двоица приближалась к логову жестянщиков, и их гимны становились все четче и громче. Это было странно. Будто тысячи великанов складно топали и хлопали, а им подпевали то нежные птички, то могучие звери. Да, было шумно. Да, отдавало лязгом. Но внутри этого звучания порождение узрело зерно истины. Порождение узрело истину о жестянщиках.

Двое приблизились к поселению, и теперь существо в плаще могло разглядеть это величественное действо. Низкорослые, около полутора метра, существа ритмично вскидывали здоровенные волосатые кулачищи в такт своей странной музыки. Их черные одежды плотно прилегали к потным телам, а многочисленные шипы и цепи, что торчали отовсюду, воодушевляющее бряцали. Все жестянщики делились как бы на два лагеря. Один лагерь расположился на огромном куске железа, что стоял на главной площади. Этот кусок железа медленно крутился вокруг своей оси, и на нем яростно бесился десяток жестянщиков. Они лупили в железные литавры, избивали барабаны, рвали туго натянутые струны на огромных махинах. Скрежет, лязг, звон и шум царили здесь. А на что было похоже их пение! Будто тысячи древних механизмом, что приводятся в движение со страшным скрипом и хрипом, резко включились и начали перетирать попавший в шестерни мусор. И все это грохочущее великолепие подчинялось внутренним законам экспрессии. Нет, жестянщики стремились создать не хаотичное бряцание, они стремились обличить свои могучие внутренние порывы, свои страхи, свои надежды, даже свою жизненную философию в этот металлический скрежет. А потому они не могли халтурно, глупо и бездарно избивать железо другим железом. Они делали это со знанием дела. Они не допускали суетливых движений, движений неосторожных и неуверенных. Их действо было и отрепетированным, и импровизационным. Репетировали (тысячи, десятки тысяч, миллионы раз) они часть ремесленную, а именно ощущение того металла, с которым работали, которым играли и рождали эти могучие звуки. Импровизировали же они во всем прочем, из чего состояло их величественное и благородное звуковое буйство. Они искали новые способы подать известным им материал. Они принимали новые позы, чтобы лучше передать свои мысли. Они даже позволяли себе такую вольность — переставлять старые и вплетать новые элементы в знакомое звуковое полотно. И делали они это так уверенно, так вдохновенно, что и нельзя было понять: где импровизация, а где заранее отрепетированная часть.

Второй лагерь — более обширный — заполонил всю площадь так плотно, что камню негде было упасть. Эти славные мо́лодцы создавали не меньший шум и движение, чем те, на куске железа. Они прыгали, бесились, орали, воздевали руки к своим собратьям на железном постаменте и неистово бились в сладостном жестяном экстазе. Тут и там вспыхивали очаги братской любви: несколько жестянщиков обнимались и синхронно, точно танцоры, совершали какое-нибудь эффектное событие. Толпа, соседствующая с ними, рукоплескала, а чаще присоединялась. Таким образом все собрание жестянщиков выразило свое почтение стихийным задним ветром. Зеленое облако поднялось к небу и поползло на юг. Запах стоял жуткий, но никто не обиделся, всем было весело. Затем один бравый жестянщик, полный еще не выраженной мощи, со знанием дела рыгнул. Звук этот перебил даже гам на железном пьедестале. Но какой же оглушительный поднялся гул, когда жестянщики, объединенные славой соплеменника, поддержали его. Звук, похожий на рычание доисторического монстра, сопоставимого размером с целым континентом, оглушил все окрестности и прибил к земле травы и тонкие деревца. Однако же ошибочно считать, что во время этого действия все проходило безоблачно, без неприятностей. То и дело какой-нибудь особо разудалый жестянщик перебирал с rомом и исторгал кислый непереваренный фонтан. Фонтан мог быть направлен кверху, мог быть обращен к ногам, мог брызгать на соседа, но чаще обдавал все вокруг. Привычным делом были также шишки, ссадины, синяки, гематомы, ушибы. Но все это не могло омрачить жестянщиков. Они предавались любимому делу с полной отдачей.

Порождение спросило у странника, почему эти могучие звуки вызывают у насекомого ощущение противного? Ведь космическим сущностям нет дела до окраски звуковых волн, до их частоты, силы. Как насекомое может испытывать какие-то чувства, если оно уже часть мироздания? Зеленый ответил, что сие ему не ведомо. Учитель никогда не оправдывался и не объяснялся перед ним. Возможно, причина лежит в том, что учитель не был космической сущностью изначально. Скорее всего, его прошлое состояние как-то влияет на восприятие звуком. По-видимому, учитель более чуткая и совершенная космическая сущность, если он ее стал при жизни, познав тайны бытия. Учитель — велик, к нему нужно относиться с почтением и не позволять безумным наглецам раздражать своим грохочущим сумасбродством.

Но где здесь сумасбродство? Это их образ жизни, традиция даже. Если это сумасбродство, то и жертвоприношения насекомого-учителя тоже являются сумасбродством. Почему? Потому то они отличаются от уклада жестянщиков.

Ересь! Ересь! Ересь!

Ересь! Ересь! Ересь!

Ересь! Ересь! Ересь!

Так вопил странник, пока его голос не утоп в звуках нового гимна.

Честность никогда не станет ересью. Ее можно обозвать этим словом, но суть ее не изменится.

Жестянщики приглянулись порождению. Они чем-то напоминали Ушедших. Нет, не строением тела и цветом кожи. Не внешнее сходство углядело существо под плащом, но сходство внутренне. В жестянщиках была та искорка, которая находилась в той величественной скульптуре. Искорка эта была прекрасна. Также она преисполнялась той силой, которая заставляла Ушедших создавать что-то новое, заставляла их творить.

Поэтому порождение не собиралось их выпроваживать отсюда на тот свет. Более того, у него в душе проснулся неведомый порыв сделать для них что-нибудь. Чем было вызвано такое несвойственное космическим созданиям намерение? Им нет дел до смертных. Им даже не хочется наблюдать за ними — настолько смертные неинтересные и малоразвитые. Быть может, это оттого, что порождение забыло? Но что оно забыло? Забавно, оно даже не понимало, что многое позабыло.

И с этой неровной, шальной мыслью к порождению пришли мысли и другие. Мысли важные, краеугольные. Кто оно? Что оно? Сколько оно уже существует? Какова его цель? Что сподвигло его начать свой путь?

Чем дольше порождение погружалось в эти вопросы, тем тише становились гимны жестянщиков, тем тише становились вскрики зеленого странника. Все стихало. Пока, наконец, не настала тишина. Порождение втянуло плащ в себя, и само втянулось в плащ. Со стороны это было похоже на материю, которая поглощала сама себя, сладка за складкой. А потом — раз, и черная материя исчезла. Порождение было глубоко внутри себя, но там ничего не было — пустота. Черная. Неосязаемая. Будто само небытие теперь было здесь. Но так не должно быть. Существо под плащом не родилось вчера. Космические сущности не рождаются беспамятными. Они всегда знают, что они такое и зачем они появились. Нет сущностей, которые ничего не знают, ничего не помнят. И, тем не менее, одна такая сущность есть. И это аномалия. Нет. Это даже не аномалия. Это нечто более зловеще и неправильно, чем аномалия. Это… Это… Но что это? Очередной вопрос без ответа. Очередной. Кажется, порождению нужно не только узнать только название чувства и природу тени. Кажется, ему нужно узнать намного, намного больше. Но кто может знать о нем, если не он сам? Кто?

Из точки развернулся черного цвета плащ и порождение обратилось к страннику. Ты знаешь меня?

Да.

Но кто я?

Ты — космическая сущность.

Но какая? Ради чего я существую?

Мне это неизвестно.

Кто может знать?

Мой великий наставник.

Он?

Опять насмехаешься над великим существом, что смогло стать частью мироздания.

Нет. Пока нет. Ты верен своему наставнику? Конечно, верен, можешь не отвечать. Я вижу это, я знаю это. Я не требую, чтобы ты его предал. Просто не мешай мне и не смей ему ничего рассказывать. Я не вижу зла в жестянщиках. Они странные. Они могут отталкивать, они даже могут быть отвратительными! Но не такими же ли были Ушедшие? Возможно, что мы сейчас наблюдаем за их далекими потомками. Возможно, это и не их потомки. Но в них есть черта, унаследованная от Ушедших.

Я отказываюсь это признавать. Ушедшие были великими в своей прекрасной противоречивости и прекрасными в своем великом противоречии. Эти же… еретические животные ни прекрасны, ни велики, ни противоречивы. Они грязные, они отвратительные, гадкие, мерзкие, шумные, беспокойные, отталкивающие, злобные…

Однако же они смогли создать эти…

Гимны? Это называется гимнами?! Это ужас. Мрак. Безумие. Подлинное бешенство! Где здесь музыкальность, где здесь распевность? Это не гимн. Это дрянь. Дрянь, созданная душевнобольными зверями для зверей диких!

Чем гимны эти заслужили такое отношение? Ты же космическая сущность, ты никак не разделяешь звуки на плохие и хорошие, на громкие и тихие, на длинные и короткие. Для нас нет субъективного в музыке…

…Теперь ты называешь ересь музыкой…

У нас нет эмоций, мы не можем разделять музыку на ересь и не-ересь. Почему же ты четко разделяешь звуки, если даже не можешь сложить их в целостную картину, как делают это смертные? Как ты можешь видеть художественный образ, если лишен того творческого начала, того начала, которым смертные наделены от рождения? Это просто звуковые волны определенной частоты, идущие в определенной последовательности. Оценка этих звуков, их замысла лежит вне нашего сущностного восприятия и понимания. Или ты сам не космическая сущность, но лишь жалкий безумец, настолько пораженный бреднями насекомого, что решил вторить своему мастеру? Или же — что еще отвратительнее — ты взаправду космическая сущность, но влияние этого жука оказалось настолько тлетворным, что ты посчитал себя смертным, которому доступно понимание творческой единицы? Иного варианта не дано. Ведь насекомое, ставшее частью мироздания, частью искусства так и не стало, оттого оно и не могло привить космической сущности понимание творчества. Твои слова о ереси и прочем не имеют ценности, ибо произносишь их не ты, не твое мировоззрение, не твой кругозор, а коварный жучара, которому ты позволил себя одурачить.

Зеленый странник ничего не ответил. Он только напомнил существу в плаще, что ответы он получит, когда исполнит волю великого насекомого.

Концерт жестянщиков окончился. Порождение сумело среди этой живой массы, выпитых бутылок, запаха пота и немытости отыскать главного жестянщика. Он был коренастый и широкий. Волосатые ручища его скользили по прелестным телам миловидных жестянщиц. Интервенция незваных и странных гостей не смутила коренастого настолько, что он даже не выпроводил девушек и потребовал изъясняться прямо при них. Секреты портят характер и аппетит, так главный жестянщик объяснил свой поступок.

И порождение начало издалека. Чем славное племя жестянщиков не угодило великому насекомому? Что они могли сделать, чтобы разгневать новоявленную часть мироздания? Мирозданию ведь плевать на смерть миллионов живых существ, мирозданию нет дела до общественной справедливости. Мироздание не разделяет дерево и фигурку из дерева — и то, и это сгниет от влаги и времени. Мироздание — явление черствое, но противоречий лишено, ибо ему плевать на все в равной степени. Так что же наделали жестянщики?

Главный расхохотался, расхохотались девушки и прильнули к нему еще сильнее. Утерев слезы, грубый низкий голос жестянщика ответил на вопрос значительным и протяжным: «дурак».

Но как часть мироздания может быть дураком?

Жестянщик залился смехом, громче прежнего, и ответил так же кратко: «Он — не часть». И лукаво улыбнулся. Эта мимическая реакция явно говорила о том, что жук не только не часть, но и вообще с мирозданием не связан. А уже это подводило к очень интересным и обширным выводам.

К тем выводам, которые сделали присутствующие. И, конечно же, верный последователь познавшего истину насекомого. Зеленый странник преисполнился святой благоговейной яростью. Плащ его затрепетал, словно на ураганном ветру, и изменился в цвете. Он приобрел бронзовые оттенки. И они — оттенки эти — были подобны свету, который отражался от мечей Ушедших, когда те ничего не знали о железе, но все равно успешно и плодотворно убивали друг друга сотнями тысяч без всякого повода. Странник, наэлектризованный, выглядел грозно и страшно. Как и подобает воителю доисторических времен. Он был страшен, будто тысячи смертоносных лезвий обрели единое тело, единый разум и единый дух. И лезвия эти жаждали крови. И не для того, чтобы спасти себя, но для того, чтобы спасти то чувство единства, которое на дает лезвиям распасться на бесполезные листы металла.

Очевидно, что своим действием зеленый решил посеять страх среди жестянщиков. Но жестянщики даже не думали бояться. Смех и веселье мгновенно сошли с их лиц, и прелестные девушки вырвались из объятий, встали на защиту главного. Но этого не понадобилось: широкоплечий жестянщик раздвинул прелестниц, прошел между ними и предстал напротив бушующего странника. Воистину, таким и представляется могучий правитель гордых жестянщиков. До этого расслабленный и даже добрый, теперь он был истинным воплощением той стали, которой посвятил всего себя. Все его мышцы напряглись, готовые к прямому столкновению. Даже запах изменился — он пах не по́том и rомом, а силой. Силой физической и силой духовной. Космическая сущность и все ее опасности не пугали его. Не пугала его и смерть. Это было написано на его лице и отражалось в его глазах. Но в глазах также горел и другой огонек. И этот огонек напомнил порождению тот памятник, посвященный величайшему из героев. Будто герой этот поместил внутрь жестянщика малюсенькую часть себя. Однако эта малюсенькая часть была до того огромна (ибо и сам герой был настоящим титаном даже среди Ушедших), что распространилась по всему низкорослому, но могучему телу. И вновь незнание, непонимание обволокло, как морок, мысли порождения. Он уже сталкивался с этим чувством, и вот оно предстало перед ним опять. И опять он не знает его названия.

Жестянщик обратился к зеленому с такой пламенной речью:

— Я смотрю, ты правильно понял мои дурашливые ответы. И ты явно ожидал не этого. Но чего ты ожидал? Думаешь, я признаю власть этой кривой твари над собой и моими славными соплеменниками? Глупости! Да я скорее признаю своим владыкой эту назойливую мушку. — Ручищи жестянщика хлопнули, а когда разжались, то на ладонях остался круглый влажный след. — Ой, я нечаянно. Кажется, не быть этой мошке моим владыкой! Как не быть владыкой и твоему мерзкому таракану, зеленый! Я знаю, что нужно твоему господину — он хочет стереть наш народ. Он хочет, чтобы наше железо перестало говорить, а мы — петь. Но этому не бывать. У меня своя голова на плечах, и я знаю, что твой господин несет мне зло. Как думаешь, почему мы до сих пор не уничтожили его? Все просто. Нам нет до него никакого дела. Он только и может, что ругаться и плеваться. А мы — существа гордые, мы маркируем тех глупцов, что смеют оскорблять нас. Особенно так настойчиво, как делает это мерзкий жук-калоед. Плыви отсюда, зеленый, к своему господину. А как приплывешь, передай: мы, жестянщики, не удовлетворим твое желание, потому что твое желание для нас — смерть. Причем буквально. Рано или поздно мы сдохнем, и это правда. Но время смерти своей и кончину свою мы встретим гордо, под сладостные звуки железа, под гордый срежет металла, как и подобает жестянщикам! Если ты, зеленый, хочешь драться, то дерись. Мы не против надрать гузно приспешнику жука. Но если ты хочешь говорить, так говори. А свои угрозы и эти «страшные» движения оставь для трусливых дурачков. Мы не трусы и не дураки. На нас такие фокусы не действуют. Мы уважаем силу. Как силу слова, так и силу грубую. А все остальное — ерунда, бесполезная, а иногда и опасная. Так что ты ответишь мне, о великий посланник великой части мироздания?

Зеленый странник ответил так. Никому не позволено насмехаться над величием смертного существа, которое сумело познать тайны мироздания и отринуть свое смертное бытие. И это бытие он отринул не как все остальные смертные, а как настоящая космическая сущность. Жестянщикам же такое не под силу, они не могут о таком мечтать. Ибо глупы. Ибо неразумны. Ибо тлетворны. И все из-за страшного грохота, который они по ошибке считают творчеством. Это не творчество, это оковы и страшный яд. Оковы связывают их по рукам и ногам, а после приковывают к смертности. Яд же отравляет все их жилы и затягивает голос разума шорами злобы, грубости, ненависти и невежества. Именно поэтому жестянщики не хотят подчиниться великому насекомому. Именно поэтому они противятся воли того, кто из смертного обратился бессмертным. А сие само по себе — подвиг великий. А совершивший подвиг — герой.

Жестянщик рассмеялся и без всяких сожалений перебил странника:

— Как может быть героем тот, кто врет всем о своем бессмертии, хотя может помереть от удара о стену? Лжец не может быть героем. Лжец только говорит о том, что он герой. И говорит об этом так часто, чтобы слушающие его успели хорошенько расслышать эту дикую мысль. Зачем? Чтобы со временем они привыкли к этой лжи. Но ложь твоего героя никогда не скроет истину, а истина такова, что твой великий жук — обыкновенный жук, к тому же жулик. А все его пафосные россказни — выдумки бахвалящегося лжеца.

В разговор решило вмешаться порождение. Его интересовало только одно. Оно испросило ответ: как зовется это чувство?

— Какое чувство? — удивление главного жестянщика было искренним. Он и не задумывался, что распространяет вокруг себя определенного рода чувство. Чувство, которое для него было совершенно естественным и правильным, но для порождения — сложнейшей загадкой.

И существо в черном плаще описало это чувство. Это гордость, но не гордая. Это могущество, но не могущественное. Это смелость, но не смелая. Это что-то очень простое и тяжелое, но легкое, воздушное, зато очень крепкое и непоколебимое. Это чувство будто должно быть злым, но оно спокойное и доброе. Это чувство должно сопровождаться агрессией, но лишено всякой злобы. Это чувство должно разъедать душу, но вместо этого оно душу укрепляет, делает прочнее.

— Я понял, о чем ты толкуешь, — ласково отвечал жестянщик. — Я знаю это чувство. Признаться, я даже не задумывался над тем, как его можно описать. А ты описал его очень точно. Хочешь сказать, ты не знаешь как оно называется? Нет? И ты сталкиваешься с ним не в первый раз? Да? И ты хочешь, чтобы я тебе сказал, как оно зовется? И поэтому ты помогаешь этому мерзкому жуку? Ха-ха, ну и глупость! Это презренное насекомое тебе не помощник — ведь оно и само не знает этого чувства. До оно и слово-то такого не знает, что уж о чувстве говорить! Оно его лишено, как червяк лишен рук. Ты прав, тяжело искать ответы среди тех, кто не привык думать и копаться в непростых вопросах. Ведь в непростых вопросах сокрыта истина. Истина эта всегда неприятная, но она позволяет расти. А если всю жизнь спрашивать о какой-то ерунде, то тебе только и будут о ерунде рассказывать. И каким ты станешь, если всю жизнь слышал ерунду? Ерундовым! Мой славный соратник, могучий гимнопе́вец, узнал от нас все, что можно было узнать, и отправился в паломничество. Почему? Да потому, что не привык он на месте сидеть! Он хочет задавать все новые и новые вопросы, потому что любит музыку. Он создает великие гимны. Но ему и этого мало! Он хочет создавать гимны легендарные! Сможет ли он создать легендарный гимн, если будет спрашивать о ерунде? Нет, не сможет!

Так назови это чувство! Взмолилось порождение и приблизилось к широкоплечему. Тот лишь мягко отмахнулся.

— Есть вещи, о которых тебе могут рассказать. Но есть вещи, которые ты должен познать сам, ибо никто другой за тебя их познать не сможет. Почему? Потому, если они позна́ют их за тебя, то позна́ют их сами. Всякая истина привязана к отдельному индивиду, и только он может столкнуться с этой истиной. Если за тебя это сделает кто-то другой, то ты все равно ничего не узнаешь. Есть путь, который должен пройти ты. На каком-то этапе этот путь может быть в дружной компании, но всегда настает время для этого. Для пути одинокого. И так во всем. Я уверен, ты знаешь, как называется это слово. То есть ты знаешь само слово, определенный порядок букв. Но для тебя это не более чем набор букв. Это слово для тебя лишено смысла, оно просто есть как буквенная конструкция. Без смысла, без содержания. И ты не можешь сопоставить это слово и неизвестное тебе чувство. Но почему? На это ты сам должен найти ответ. Именно на это. Ведь разберись ты с этим, слово под неясное чувство найдется само. Это происходит именно так, а не наоборот.

Но как это сделать?

— А ты сам подумай. Пусть ты и космическая сущность, но ты можешь задавать вопросы, а это величайший из всех даров, ибо ведет к прогрессу.

Самому? Но как? Я не смертный, мне неведомы чувства смертных.

— И что? Зачем тебе их испытывать, верно? Ты хочешь узнать, как называется чувство. Ты ведь не хочешь его ощутить, так? Название не требует иной ответственности, кроме знания.

И космические сущности поплыли обратно. Порождение услышало достаточно, но все равно ощущало некую пустоту внутри. Ответы главного жестянщика были исчерпывающими, полными, но прямо он ничего не сказал. Почему? Он хотел поиграть? Нет. Скорее всего, он говорил правду. Порождение само должно получить ответы на некоторые вопросы. Но почему? Почему некоторые знания могут быть узнаны от любого, а некоторые — только в результате самостоятельной работы? Для чего существует это разграничение?..

Но существует ли такое разграничение в действительности, или в душе порождения всего лишь скребется сомнение? Не все ли истины познаются индивидом самостоятельно? Порождение думало об этом слишком напряженно. Для размышлений оно прикладывало слишком много сил, и эти излишки пока не давали ему разглядеть простую истину. Какая ирония, но порождение, размышляющее о двойственной природе постижения истины, от этой истины отдалялось все дальше и дальше. Хорошо, что такие усилия привели к тому, что существо под черным плащом устало, и тогда ему, наконец, открылся тот ответ, что был как бы закрыт каменной плитой. И ответ сей был прост — истины вовне не существует, только внутри индивида, внутри порождения, внутри зеленого странника, внутри каждого жестянщика и так далее. Те истины, о которых кто-то может рассказать — это совершенно точно не истина. Потому что это знания об истине, которую уже кто-то знает. И эта истина чужая. Эта истина того, кто говорит о ней. Самой же истины нет вовсе, ибо истина объективна или, что бывает чаще, вовсе не существует. То, что зачастую истиной зовется, есть обычное заблуждение. И заблуждение это рождается, чтобы дать ответ на какой-то несомненно важный вопрос, но которого точно так же нет. И он точно так же придуман, как и истина, отвечающая на него. Та же истина, которая существует объективно, тоже не может быть истиной, так как преломляется восприятием смертного, а все смертные сформированы не только из плоти, но и из элементов мировоззрения, иногда сложенных складно, иногда — вразнобой. И все эти элементы мировоззрения добавляются к истине, извращают саму ее суть и предоставляют на суд общественности не истину, а то, что смертные зовут истиной. Истины нет, есть только отношение к тому, что смертные называют истиной. Ибо сама истина для них познанию не поддается. А если и поддается, то истина эта всегда настолько противоречит жалкому и нежному мировоззрению смертных, что им выгоднее от нее отречься, затем забыть, а после — обозвать каким-нибудь страшным и неприглядным словом. Но есть ли пример тому? Порождение долго размышляло над этим, пока ему не вспомнился вознесшийся до состояния космической сущности жук. Очевидно, этот наглец — не космическая сущность. Его можно убить, он испытывает страх и трепет перед смертью. Он смертен. И есть ли у него что-то, что способно подтвердить размышления о ложности истины? Несомненно. Несомненно есть. Шумы, производимые жестянщика, всего лишь звук. И звук этот для части мироздания должен быть мертвым, неважным. Звук по сути то же, что и порыв ветра. И только смертные наделяют его эмоциями и чувствами. Только для смертных звук может передавать опасность, заботу, ненависть, радость, нежность, грубость и другие понятия. Так уж устроены эти смертные. Для них звук — не неизбежная часть бытия, но средство информации. И эту информацию смертные осмысляют. И информация эта может им нравиться, может нет, может вызывать беззаветную ненависть или фанатичную привязанность. Поэтому для смертных так важна музыка, важен тембр голоса собеседника, окружающие их в быту многочисленные скрипы, шелесты. Смертные бояться быть вне информации, бояться чувственной депривации, потому что звуки — как, впрочем, и информация из других органов чувств — сообщают им о самом простом и невероятно важном. О том, что смертный еще жив. Космическая сущность, напротив, лишена потребности знать, что она живет, ибо живет она вечно, вместе с самим мирозданием. И ничто не в силах уничтожить космическую сущность — только смерть самой вселенной. Будь насекомое частью бытия, оно бы не придавало такого значения музыкальному творчеству жестянщиков. Оно бы не искало способа заклеймить этот развеселый гам ересью и глупостью. Потому что для космического существа подобное никогда не станет истиной. Только космос знает истину, только он беспристрастно может взглянуть на все, что существует в нем, и увидеть истинное зерно. И зерно это зачастую просто — не имеет значения. В самом деле, имеет ли значения какой-то шум, который производят какие-то живые существа, когда лупят какими-то железяками о другие железяки на какой-то планете? Планет миллиарды, и даже если объединить их все в одну исполинскую гипер-планету, она не сравнится размерами даже со средней галактикой. А в космосе и галактик миллионы. Может ли на фоне такой величественности иметь значение какое-то там бряцание железок? Конечно же нет!

И порождение высказало эту объемную мысль зеленому страннику. Тот бурчал, отнекивался, но никак не признавался, что насекомое не право. Как же так? Почему истинная космическая сущность убеждена, что космическая сущность ложная говорит правду? Как такое может быть?

И зеленый поведал, что… Он так и не продолжил предложение. Это «что…» повисло без окончания. После «что…» ничего не было. Только тишина. Чем она была вызвана? Может, зеленый увидел нечто, что отвлекло его внимание? Нет. Может, он вспомнил что-то важное? Тоже нет. Он не отвлекся и не вспомнил. В том-то и дело, что в его прошлом не было ничего, почему он вручил свою преданность гадкому насекомому. Не было ничего, что заставило его принять субъективные воззрения того смертного, которого существо бессмертное посчитало своим справедливым владыкой. Не было причины. Было только следствие. А это уже логический парадокс. Однако же логика не может объяснить все во вселенной, иначе этого парадокса и не случилось бы. Скорее всего, причина совпала со следствием. Они были одним и тем же: то, что послужило причиной, и было следствием. Как такое возможно? А вот это уже загадка. Но не стоит отвергать и другой вариант. Причина еще не успела наступить. Потому что причина, предшествовавшая следствию или являющая с ним одним целым, уже была, значит, ее можно попытаться и осмыслить. Но здесь не было причины. Даже не было оправдания причины — повода. Не было ничего. Только следствие. Поэтому остается только одно — причина наступит позднее.

Вдруг тишину разорвал могучий глас главного жестянщика. Он громогласно обратился к собратьям:

— Верные друзья мои! Только что я разговаривал с прелюбопытным собеседником. Он толковый парень, но боится во многом себе признаться. Как бы смешно это ни звучало, но раньше я тоже был таким. И после разговора на меня набросились воспоминания. Они, как стая волков, попытались загрызть меня страшными клыками, но я оказался сильнее их, и воспоминания тут же обратились в милых песиков, которых я был рад видеть. Давно я об этом не вспоминал… Так вот, следующий гимн я сочинил на ходу, пока поднимался на сцену. И гимн этот великий я хочу посвятить моему любопытному и благороднейшему из космических сущностей собеседнику, у которого я так и не успел узнать имя. Пусть он будет Безымянным! Так вмажем сладостным металлом по нашим сальным телам и восславим Безымянного!

Могучие жестянщики подняли одобрительный рокот, и полилась великая музыка металла, железа и стали. И звучала она так громко, как не звучала никогда. И лупили славные жестянщики в свои литавры и дергали железные струны так, как не дергали до этого ни разу. Но особо старался могучий их главарь. Глотка его будто сама обратилась в сталь, так звучно и зычно он вопил. Весь спектр чувств, от радости и до грусти, от легкомысленности и до серьезности, от шаловливости и до глубокой мудрости, выражал его голос. И великий голос этот пел великий гимн. Все племя жестянщиков успело запомнить бравый рефрен, и когда окончилось сольная интерлюдия органа, весь коренастый и гордый народ (местами уже разбавленный спиртом) затянул этот рефрен без помощи своего вожака. И эта могучая стена звука вознеслась к небу и эхом пролетела по всей округе. Поговаривают, даже на противоположной стороне планеты местные племена услышали великий рефрен, отчего испугались, но потом воспарили духом.

Зеленый и черный уже достигли логова космического насекомого, но не успели зайти внутрь, как из двери вылетел великий учитель и начал расхваливать подвиг порождения. Он-де избавил мир от страшной ереси. Теперь-де всему космосу, всему бытию будет спокойней житься без этих мерзких жестянщиков. Они больше не будут отравлять воздух своим гадким запахом и не будут распространять по сему, доселе несчастному воздуху, всеразрушающие звуковые волны. О, эти звуковые волны жестянщиков. Гадес и его подворье-инферно существуют, и именно такой страшный дисгармоничный музи́к играет там. И благодаря великому подвигу порождения весь космос, а именно эта маленькая жалкая планета наконец-то — наконец-то! — избавлена от этого дикого шума. Даже отсюда великое насекомое услышало последний вздох мерзкой псевдокультуры жестянщиков. Даже досюда докатился их предсмертный вопль. И это замечательно. Это просто чудо! Долго еще насекомое болтало подобные небылицы. Оно болтало и болтало. И, конечно же, не догадывалось, что предсмертный вопль был не чем иным, как громогласной и предельно ясной благодарностью, которую гордый народ жестянщиком без раздумий высказал порождению. Воистину, только смертные способны видеть в благодарности предсмертный вопль.

И тут поток словоблудия прекратился. Насекомое протянуло существу под черным плащом легкий мешочек и сказало, что его — насекомого — родич заболел. Нужно доставить эти лекарственные травки, чтобы родич поскорее поправился. Но он живет на другой планете. Свободное перемещение между мирами вселенной — великий дар, и насекомое само бы доставило родичу мешочек. Однако сейчас он не может — в любой миг может разразиться дождь, поэтому ритуалы прекращаться не должны. Великий насекомый учитель объяснил, где можно разыскать этого родича. Порождение приняло травки, и тут же двое — черный и зеленый — исчезли.

Появились они среди невысоких двухэтажных домиков. Везде росла мелкая трава и ягоды, дороги были выложены красным кирпичом. Странник указал в сторону домика, где, как казалось зеленому, лежало больное насекомое.

Дверь не была заперта. Двое вошли внутрь. Внутри стоял болезный полумрак. Такой, когда солнечные лучи наносят несчастному больше вреда, чем пользы. Пахло сыростью, было душно. И среди этой духоты на мягкой постели лежало ослабевшее существо, скорее напоминающее сброшенную оболочку, а не живое насекомое — настолько отощал больной.

— Здравствуйте… — слабо проговорил больной жук. — Что вам нужно?

И порождение поведало о том, как родич, живущий на соседней планете, передает целебные травы. Лежащий на постели и кашляющий жук протянул трясущиеся от бессилия руки и принял мешочек. Для его ослабленного тела и такая нагрузка была велика. Рука, принявшая мешочек, чуть не выронила травы. После насекомое приблизило травы к морде, развязало узелок и вдохнуло травяной аромат. Жук расслабленно улыбнулся и попросил заварить эту смесь. Нашли воду. Заварили. Насекомое приняло отвар.

И через пару мгновений, как последний глоток был сделан, страшные судороги свели тщедушное больное тело. Глаза приобрели синюшный оттенок, заплыли и закатились. Жвала и глотку сдавил такой страшный спазм, что мышцы вошли друг в друга, а сосуды полопались. От этого голова несчастного наполнилась смертельными соками, отяжелела и разбухла. Агонизирующие руки жука беспорядочно драли грудь, щеки, шею. Из порезов тек ихор. Но все было напрасно, и насекомое, издав тяжелый хрип, скончалось в ужасных муках. Смерть, к счастью для несчастного, наступила быстро. Но менее мучительной она быть не перестала. Сжатые мышцы по смерти расслабились, и тяжелая голова трупа сползла на пол, как сползает гниль с омертвевших костей. Изо рта полилась какая-то мутная гадость.

Кажется, это было не лекарство — таков был вердикт существа в черном плаще. Но зеленый странник не был согласен с этим заявлением. Он был уверен, что всему виной аллергия, о которой мудрый учитель позабыл. Даже великие ошибаются. Так рек странник.

Но действительно ли он ошибся, или смерть этого несчастного создания есть закономерный итог козней части мироздания?

Вздор, отвечал зеленый. Часть мироздания ни за что не прибегнет к банальному и подлому отравлению.

Значит, насекомое-учитель и не часть мироздания вовсе.

Или в своих заботах он забыл об аллергии свое родича.

Как можно забыть об аллергии?

Значит, не забыл, а не знал.

Это возможно. Однако же такое объяснение слабо согласуется с характером учителя. Он кровожаден и жесток. Он приговорил к смерти целое племя, которое ему просто не нравилось. Он дал лекарство родичу. И где сейчас этот родич? Он мертв.

Смерть тоже часть мироздания. Жизнь и смерть, бытие и небытие — это две стороны одной медали. И имя этой медали — мироздание. Это высший закон, заложенный еще до появления самого космоса. Чтобы было одно, должно быть и другое. Только в вечной борьбе этих противоположностей мироздание и может существовать.

Бесспорно. Вот только у мироздания нет мотивов сеять жизнь или нести смерть, а жучара-лжец облекает свои поступки в мотивы, присущие только смертным. Мирозданию не нужен мотив, чтобы стереть с лица вселенной целую галактику. Да мирозданию не нужен повод, чтобы уничтожить и саму вселенную! Однако жук, в отличие от мироздания, объясняет свою жестокость. Сердца он вырезает из своих последователей для того, чтобы не было дождя. Уничтожить всех жестянщиков надо, чтобы их музыка прекратила сотрясать нежный воздух бытия. А травы родичу надо передать, чтобы он выздоровел.

Так это не мотив, а причины поступков.

Именно, и за всеми этими причинами кроется мотив. Один мотив.

Какой же?

Жестокость. Животная жестокость. Жестокость природная.

И что? Насекомое-учитель было создано мирозданием. Мироздание вложило в свое творение определенные черты, в том числе и личностные. Если жестокость присуща моему учителю, то так тому и быть. Я — космическая сущность, мне нет дела до переживания и страдания смертных. Для меня жестокость — вс